Прелюдии и фантазии

Я был весьма известным и всеми уважаемым деревом.

Мыши старались рыть норы вблизи от меня, и птицы в бессчётном количестве вили гнёзда в моих ветвях.

Паломники приносили мне в жертву воду и хлеб. Женщины исцелялись от бесплодия, принимая мою кору как лекарство. Дикие свиньи приходили, чтобы тереться о меня, они натирали свои щетинистые бока до блеска, и даже годы спустя бока их лоснились.

Индейцы племени Кечуа назвали меня Господь Всех Деревьев и почитали в качестве племенного тотема. Раз в месяц они приходили, чтобы справить Праздник моего Имени, и я щедро вознаграждал их, даруя племени процветание. Кечуа хоронили мёртвых в корзинах, сплетённых из моих волос, в такие же точно корзины укладывали новорожденных. Жених предлагал невесте листья, сорванные ранней весной. Если невеста готова была принять его, она жевала листья и глотала мой сок. Я оплодотворял её за девять месяцев до свадьбы, и когда по прошествии следующих девяти месяцев рождался ребёнок, Истиным Отцом называли меня, а того, чьё семя продолжало свой путь в отпрысках — Вторым Отцом.

Поколение сменялось поколением, округа преображалась: человеческие селения строились, приходили в забвение и разрушались, реки разливались, возвращались в свои русла и пересыхали, созвездия над головой меняли свой ход, а я всё стоял — крепкий, непоколебимый, могучий, дни и ночи напролёт беседуя с далёким твоим пращуром, Северным Ветром.

— Вот те на! — воскликнул Южный Ветер. — Стало быть, спесивый, сбрендивший старикашка твой старый кореш!

Если всё сказанное — правда, мы с тобой — почти кровные родственники, так что с тебя причитается! Я до сих пор время от времени навещаю дедулю, чтобы поставить ему рюмку-другую. Уж и сам не знаю, зачем. Ничего путного в последнее время он уже не рассказывает, не то, что прежде.

— Вы… ты говорил с ним? Он помнит меня?! Он упоминал обо мне?!! — закричал телеграфный столб.

Электрические провода натянулись как струны.

Ветер задумчиво пошелестел, наматывая круги:

— Старикан и в самом деле говаривал о Старом Индейском Дереве, с которым он век или два играл…

— …в кости! — закончил столб. — Мы резались в кости, причём он всю дорогу проигрывал.

— Ещё он говорил, что ты — жулик, каких мало!

— Это я-то? Ерунда! Поклёп! Посуди сам: как я могу жульничать? Мне, извини за вульгарный натурализм, просто НЕЧЕМ жульничать. Это он вечно пытался дунуть исподтишка, чтобы повернуть кости нужной стороной кверху, да только судьбу не обжулишь! Он мне и по сей день должен.

— Вот как? — засомневался Ветер. — Что-то на него не похоже… Я, помнится, как-то раз задолжал одному деятелю упряжку быков, и старикан мне все уши прожужжал: долг, мол, святое… Особенно — карточный долг… Ну, теперь я ему это припомню…

— А ведь ты мог бы за него рассчитаться, — тихонько сказал столб.

— Ещё чего! — захохотал Ветер. — Пусть старикан раскошелится, он богаче любого из нас. Купит-продаст кого хочешь…

— Мне его деньги ни к чему.

— Ты меня заинтриговал, — признался Южный Ветер и подлетел поближе. — Чего же тебе надобно?

Столб угрюмо вздохнул и позвенел проводами:

— Видишь эти чёртовы кандалы?

— Тоненькие висюльки, которые уходят за горизонт? Я всё хотел спросить: что это за хреновины такие, и зачем вы, столбы, ими обматываетесь с головы до ног?

Оазис — Сдуй их.

— Не поня л.

— Ты ведь можешь дунуть как следует?

— Не вопрос.

— Дуй.

Южный Ветер набрал горячего воздуха и дунул — сперва легонько, потом посильнее. Столб накренился, но провода не поддались.

— Ого! — закричал Ветер. — Ну, держись…

И он дунул по-настоящему. Песчанные языки поднялись на такую высоту, что птицы — одна за другой — падали вниз, словно пустыня слизывала их с неба. Далёкий караван, успевший за время беседы проделать немалый путь, разметало по сторонам: верблюды сели в песок, люди потеряли друг друга из виду и бродили в темноте, выкрикивая имена богов и посылая им проклятия на всех языках мира. Немногочисленные пустынные животные поспешили укрыться от ветра, а те, кто не успел, припали к земле, пережидая внезапное бедствие.

Электрические провода натянулись до отказа. Звук, который они издавали, сопротивляясь, напоминал человеческий вопль. Наконец с оглушительным звоном они лопнули, и телеграфный столб покатился по земле, как спичка.

— Ну вот, — сказал Южный Ветер, весьма довольный собой, — это было нелегко, но мы справились… Что-нибудь ещё?..

— Да, — с трудом выговорил запыхавшийся, изрядно потрёпанный столб, — теперь поставь меня ровно.

— Как скажешь, дружище.

— И прощай.

Буря окончилась также внезапно, как и началась. Пыль улеглась, и сквозь её завесу, быстро рассеивающуюся, вновь показалось солнце. Ветер поднялся над пустыней, принимая в свои объятия встревоженных птиц, баюкая их и покачивая на воздушных волнах. С высоты его полёта пустыня выглядела как прежде. Животные спешили по своим делам, растения стряхивали песок, поднимаясь из земли, как велел им инстинкт, выжившие после катаклизма люди вставали на ноги, чтобы привести в порядок поклажу, разыскать верблюдов и похоронить мертвецов.

Изменился лишь баланс сил. Вглядываясь, вслушиваясь, принюхиваясь, Ветер распознавал новую тенденцию: вначале эти изменения было малозаметными, неосязаемыми, но с течением времени скрытое становилось явным.

Посреди пустыни появилось Нечто Существенное.

И всё, что обычно здесь катится, карабкается, семенит, ходит и ползает, не придерживаясь какого-либо порядка или плана в своих перемещениях, внезапно обрело Направление, будто изнутри невидимого круга кто-то протянул электрические провода — к каждому кустику, каждой пустынной змее, шакалу, орлу или мыши.

Когда далёкие караваны — один за другим — стали сходить с проторенных путей, Ветер понял, что происходит нечто из ряда вон выходящее. Подчиняясь общему движению, он поспешил туда, где всего каких-то пару колов времени оставил торчать из песка рассохшийся телеграфный столб, уже догадываясь о том, что увидит, когда приблизится на расстояние лёгкого дуновения.

Доклад о состоянии письменности в Померании и Мекленбурге

У конунга Магнуса Ладулоса был младший непутёвый сын Альбрехт по прозвищу Свистоплёт, который пятнадцати лет от роду отравил гневливыми виршами дочь Энгельбректа Энгельбректсона, достойного и уважаемого гражданина. За это ему выкололи глаз, но он продолжал вершить тёмное, и пятого года навёл порчу на большое поселение в Померании, исполнив зловредную поэму, отчего семь домов сгорели дотла, у живников полёг скот, хлеб истлел на полях и бабы разродились до времени.

Прослышав о том, Олаф Кальмарский — светлокнижник и схимник — решил избавить эфир от зловеяний, вызвав смерть-поэта на поединок по правилам цехового кодекса. Послушать как лаются знатные виршеносцы собрались граждане Померании и Меклен-бурга, церковные и писчие люди из Дании числом пяти дюжин, а так же сам конунг Магнус Ладулос со свитой и итальянским астрологом Веттием Антиохийским — большим, как говорили, знатоком бранной лирики.

Никто не знает, чем кончилась схватка, поскольку выживших не осталось никого, кроме сказанного итальянского Веттия, но и тот повредился в рассудке настолько, что понять из его слов о происшедшем не сумели ни местные дознаватели, ни римские постулаты, приехавшие за телом Олафа Кальмарского. Тела они не нашли, но увезли в Рим песок и прах с того места, где сошлись поэты.

Тем временем случилась распря за трон, и конунгом установил себя Карл Кнутссон, сумасброд и горлопан из столичных. В поэзии он не понимал ни бельмеса, зато окружил себя бесславными писаками и горемычными виршеплётами из самых недорогих и неумных. Царствование его продолжалось три недели — покуда из Шлезвиг-

Гольштейна не вернулся великий поэт Стен Стуре-старший, бывший там в услужении у Магнуса Бенгтссона в высоком секретном чине, причём поговаривали, что должность его была опричного толка.

На следующее утро после его приезда Карл Кнутссон не проснулся в своей постели, а на прикроватной тумбе нашли страницу со стихами якобы любовного содержания, но было достоверно установлено, что если кто отважится прочесть эти строки на ночь глядя, к утру проглатывает язык и умирает от удушения. Олаф Шёт-конунг сообщил дознавателям, что хитрые деепричастные обороты, которые продолжают крутиться в голове уснувшей жертвы, вызывают необратимую судорогу гортанных мышц, что и приводит к смер-

тельному исходу.

Тут приключилась настоящая война: недели не проходило, чтобы очередной конунг не умирал при необычных обстоятельствах. Честные граждане боялись выйти на улицу. Лавки и трактиры заколачивали ставни — как во время чумы. Дети играли в поэтов — как раньше в солдатов и генералов.

Наконец, узнав о том, что творится на подвластных территориях, Великий понтифик направил в Померанию пять тысяч боевых схимонахов во главе с коадъютором Ананией Мокским, что привело к отлучению и гибели на костре семидесяти великих поэтов и тайному удушению полутора сотен малых поэтов по всей Померании. Конунгом сделался Биргер Ярл, который первым указом запретил писать, кроме как в амбарных и счётных книгах. С тех пор стихоплётство наряду с прочей бесовщиной считается у нас делом противоестественным и карается беспощадно и своевременно.

ZOO

Жил-был в зоопарке слон по имени Слон. Слон был толст, и никто его не любил: дети его не любили, взрослые его не любили, звери его не любили, и даже директор зоопарка его не любил, несмотря на то, что в договоре о найме чёрным по белому было написано: «ОБЯЗУЮСЬ ЛЮБИТЬ ЗВЕРЕЙ» — и подпись.

Вот однажды вывели слона погулять, — а надо сказать, что, к сожалению, все до единого работники зоопарка терпеть не могли Слона, то и дело они вздыхали и думали про себя: «Просто чёрт знает что, а не слон! Ну разве это слон? Вот раньше были слоны — всем слонам слоны: могучие, стройные. А это что? Размазня какая-то, а не слон!

Тьфу на него!» Тем не менее, вывели они его на прогулку, а что делать — слону, пусть и не самому стройному, тоже гулять положено.

Вот идёт себе Слон по территории зоопарка, идёт и думает: «Ну хорошо, я — толстый». Идёт себе дальше.

Останавливается и думает: «Ну ладно, я — толстый, за это вы меня не любите». Постоял, подумал, только собрался дальше идти, как ему в голову внезапно пришла СПАСИТЕЛЬНАЯ МЫСЛЬ. Она была такая яркая, что Слон зажмурился и чуть не упал.

Тут нужно разъяснить читателям, что СПАСИТЕЛЬНЫЕ МЫСЛИ слонам посылают Слоновые Ангелы. Они выглядят почти так, как вы их себе представили: маленькие розовые слоны с крыльями, но ко всему прочему у каждого по два хобота — левый и правый. Левый хобот нужен Слоновым Ангелам для утешения Достойных слонов, а правый — для наказания просто Непослушных и по-настоящему Плохих слонов.

Как только СПАСИТЕЛЬНАЯ МЫСЛЬ пришла ему в голову, Слон тут же остановился и с размаху уселся на землю.

Так шлёпнулся, что земля задрожала, и все, кто был в этот момент в зоопарке, подумали: «Ага!» А директор подумал дважды: «Ага! Ага!», — потому что земля просто так не дрожит и, наверное, совсем неспроста дрожит земля в зоопарке, за который директор отвечает головой перед вышестоящим начальством. Так что — первый раз он подумал «Ага!» как и все прочие — от неожиданности, а второй раз — по служебной обязанности. Подумав «Ага!

Ага!», директор выскочил из кабинета и как можно быстрее направился в сторону эпицентра зоопаркотрясения.

Увидев Слона, сидящего с немного задумчивым, но очень довольным видом, директор в третий раз подумал: «Ага!» — и тут мысль его совсем застопорилась, как это бывает с неисправной машиной на плохой дороге, поскольку Слон сидел там, где обычно слоны не сидят, сидел на самой что ни на есть проезжей части, и за его широкой спиной и прямо перед толстым его животом выстроились уже две громадных автомобильных очереди. Автомобили гудели как сумасшедшие, а Слон, зажмурившись от удовольствия, тихонько раскачивался на месте, словно кобра под музыку циркового факира.

Работники зоопарка уговаривали слона освободить проезжую часть, но тот, как говорится, и в ус не дул. Уж они его и просили, и требовали, и ругали, и угрожали оставить без обеда, и приводили в пример послушных слонов древности, и стихи читали, и арии пели, и злобно пинали — ничего, абсолютно ничего не помогало. Несколько часов спустя стало ясно, что Слон ВЗБУНТОВАЛСЯ, и для его усмирения придётся вызывать специальное армейское подразделение — оснащенное противослоновой пушкой, которая стреляет слоноусыпляющими снарядами. И к вечеру подразделение прибыло.

А к тому времени произошло много всяких всякостей: а) поскольку все без исключения работники зоопарка были брошены на Усмирение, зверей никто не кормил б) и поэтому звери, особенно хищные, взбесились и бросались на прутья своих клеток в) посетители пугались и расходились по домам г) директор ругал подчиненных, а нескольких даже уволил д) начальство ругало директора и грозило директору увольнением.

В общем, у всех, кроме Слона, были КРУПНЫЕ НЕПРИЯТНОСТИ.

Солдаты принялись выгружать и устанавливать противосло-новую пушку. Они были готовы пойти на КРАЙНИЕ МЕРЫ, хотя никому, по большому счёту, этого не хотелось: ведь после того, как Слон уснет, его нужно будет доставить в питомник, а потом — обязательно найти врача, ясно ведь, что слон по меньшей мере ТЯЖЕЛО БОЛЕН, а какой урон нанесёт репутации зоопарка вся эта история — просто страшно себе представить. В общем, если раньше Слона просто не любили, то теперь его стали по-настоящему ненавидеть. «Хорошо было бы, если бы этого отвратительного толстого слона вообще не существовало на свете», — думали некоторые работники зоопарка, а самые злобные думали так: «Стреляли бы в него не слоноусыпляющими, а настоящими разрывными снарядами!» А Слону — хоть бы хны! Сидит себе и сидит, уши развесив.

Наконец пушку установили и уже приготовились было стрелять, но тут с неба посыпались ТЯЖЕЛЫЕ ПРОТИВОТАНКОВЫЕ ВАФЛИ — это подоспела на помощь эскадрилья Слоновых Ангелов. Вафли покрыли всё вокруг двухметровым слоем ВАФЕЛЬНОЙ ТРУХИ. Конечно, в таких условиях Слона усыпить было совершенно невозможно, и армия позорно отступила, а самый главный генерал от возмущения такими методами ведения боя перекусил пополам курительную трубку, подаренную ему Президентом страны за выдающиеся боевые заслуги.

В общем, я не знаю, что тут ещё сказать. Зоопарк пришлось перенести в другое место, а с ним и проезжую часть дороги, директора уволили, на его место хотели поставить меня, но я отказался: бог знает, чем кончится в конце концов эта история — Слон-то до сих пор сидит на том же самом месте, ни на метр не сдвинулся, люди приходят туда каждый день, кормят, ухаживают за ним. Все теперь его любят, несмотря на то, что Слон с тех пор нисколько не отощал, скорее наоборот — прибавил в весе (ничего не поделаешь — сидячий образ жизни не способствует похуданию).

Ну, вот и всё, наверное.

Ах, да. Мораль этой истории заключается в том, что СПАСИТЕЛЬНАЯ МЫСЛЬ приходит в голову только в том случае, если… только тогда, когда. извините, мне тут подсказывают: только тогда, когда ей этого хочется. это не я сказал. я не хотел этого сказать. извините.

Предпоследняя истина

Молоток сказал рукоятке:

— Матушка, держите меня нежно, я всё время слетаю.

— Я бы рада, — ответила рукоятка, — но пальцы до того неловкие, просто чёрт знает что такое.

Тогда молоток попросил пальцы быть осторожнее, и пальцы ответили:

— За всё в ответе ладонь.

— Я тут ни при чём, — возмутилась ладонь, — всё дело в плечах. Узковаты они: пейзаж портят, да и кинетика с такими плечами, извините, ни в дугу.

Плечи пеняли на туловище, туловище — на ноги, скоро и до головы добрались.

— Ладно, — сказала голова, — я сама долго не могла понять, в чём тут дело, но вот как раз недавно всё стало ясно.

Во всём виноват Бог.

— А он есть? — спросил молоток.

— Не без того, — мрачно ответила голова. — Вот если бы его не было, где бы мы были?

Молоток, не убеждённый её аргументом, попросил предъявить виновника. Голова ответила:

— Ищите в районе живота. Точнее не могу сказать, сама не знаю.

— Только разговаривать вежливо, — сразу предупредил живот, — а то обидится и уйдёт, такое уже случалось.

— Да ведь он спит! — возмутился молоток.

— Разбудите, разбудите его! — закричали все.

*** — Митрич!

— А?

— Хуй на! Уснул, что ли? Давай, прибивай!

— Чего?

— Вот мудило! Заколачивай, говорю!

— Ааааа… Щас…

— Сколько раз обещал: на работе — ни капли. Уволю!

— Не, я всё.

— Ну смотри… ещё раз увижу…

Волшебный живот

В одном городе жил человек без живота. Вместо живота у этого человека был аквариум, в котором плавали золотые рыбки. И всё, что он съедал или выпивал, превращалось в золотых рыбок. Если человек курил, дым сигареты тоже превращался в золотую рыбку. Завтракая, он садился перед зеркалом и внимательно смотрел, как съеденная булочка или стакан молока становится рыбкой, или двумя рыбками, или целой стайкой рыбок. Конечно, рыбки эти рано или поздно умирали, их трупики съедали другие рыбки, и для того, чтобы содержать аквариум в чистоте, ему приходилось выпивать ведро содовой воды с пузырьками. Делал он это по вечерам, перед сном, запершись в туалете, так, что никто в доме и не подозревал, что у него вместо живота — аквариум. Даже жена не подозревала об этом. Даже дети не подозревали об этом. И никто в городе не подозревал — кроме одного доктора, который как-то раз делал рентген и всё увидел, но доктор этот сразу сошёл с ума, так что можно его в расчёт не брать.

Однажды человек проснулся, подошёл к зеркалу — полюбоваться на рыбок, но вместо аквариума увидал в зеркале живот. Не слишком худой, и не очень толстый — самый обыкновенный живот, как у всех. С пупком и тоненькой складочкой. Он, конечно, ужасно испугался, и побежал в больницу. Прибегает и говорит врачу: доктор, у меня — живот.

Но доктор, сама понимаешь, ничуть не удивился, и даже обрадовался, что у человека этого — живот, а не бог весть что. Так и сказал: мол, уважаемый посетитель, поздравляю, у вас — прекрасный живот. Если бы у моей жены был такой живот, ей бы цены не было!

Посетитель сразу заинтересовался: а что это, спрашивает, с животом вашей жены? Что с ним такое?