Помоги проекту - поделись книгой:
Доктор ему и рассказывает: вы только не смейтесь, всё дело в том, что у моей жены вместо живота — телевизор. И всё, что она съедает или выпивает, немедленно становится рекламой. Съедает пончик, и тут же можно посмотреть рекламу теста или муки. Или повидла. А если повезёт — каких-нибудь импортных сковородок или промышленных печей. Пьёт воду, и на экране немедленно появляется реклама туристических поездок на Багамы. Или документальные съёмки, где молодые люди катаются на водных лыжах.
Какой замечательный живот! — закричал человек, у которого раньше был аквариум вместо живота, а теперь аквариума не стало. — Какой полезный во всех отношениях живот! Мне бы такой живот!
Это вы сейчас так говорите, — ответил на это доктор, — а если бы вас будили по утрам песней «Пейте, дети, молоко!», вы бы совсем по-другому заговорили! Я давно уже пытаюсь вылечить несчастную или хотя бы облегчить её страдания, но за все эти годы научился только регулировать громкость звука. Жену мою больше не высаживают из трамвая и не арестовывают за нарушение общественного порядка, она свободно ходит по улицам и даже заходит в магазин и на почту, но ей приходится постоянно таскать с собой пульт дистанционного управления.
Услышав эту историю, человек с аквариумом (который, как ты уже поняла, остался без аквариума) отправился домой, и пришлось ему научиться жить с обыкновенным животом — таким же точно, как у тебя и других деток, таким же, как у всех дядь и тёть, дедушек и бабушек. Таким же, как у премьер-министра нашей страны и его министров. Таким же, как у Майкла Джексона и Диего Марадон-ны. Таким же, какой был у Фараона, у Мойсея и всех тех, кто вышел с ним из пустыни.
Ты права, это и в самом деле УЖАСНО ПЕЧАЛЬНАЯ СКАЗКА, но другой у меня нет. Если хорошенько подумать, можно и тут найти положительные моменты. Например: доктору удалось научиться регулировать громкость. Это ведь почти ПОЗИТИВНО, не правда ли? Ну… по крайней мере — это НЕ ОЧЕНЬ УЖАСНО.
Ну вот.
И потом — человек, который лишился аквариума. он ведь не лишился его НАСОВСЕМ. Я и не говорил, что НАСОВСЕМ… Может быть, проснётся однажды — лет через пять. или семь. подойдёт к зеркалу — так, на всякий случай проверить. просто посмотреть — и тут вдруг… я, конечно, не могу обещать, но — знаешь — чего не бывает в этой жизни, чего только не случается.
Толстое и тонкое
Я утончаюсь, — пожаловалось Тонкое. — Меня уже почти не видно. Ещё пара ковшей времени, и я совершенно исчезну.
— Мне бы ваши заботы, — вздохнуло Толстое. — А впрочем… подвиньтесь, я расскажу вам о том, что значит вовремя, с надлежащим вкусом и разумением, исчезнуть.
И оно аккуратно, насколько позволил вес, присело на краешек — чтобы ненароком не спихнуть собеседника с насиженного местечка.
— Начнём с того, что исчезают по крайней мере шестьюдесятью различными способами, — сообщило Толстое, — из них мне достоверно известно восемь. Внемлете?
— Внемлю, — пискнуло Тонкое голосом ещё более тонким, чем прежде. Оно и в самом деле убавлялось в размерах — прямо на глазах. Толстое подозрительно прищурилось и поспешило продолжить:
— Впервые это произошло со мной во время войны Алой и Белой Роз. Я очутилось на поле боя, войска стремительно сближались: справа — конные рыцари в длинных белых плащах поверх дребезжащей бойцовской утвари, достойные витязи, всяк при бороде и роскошном арабском скакуне, титулованные особы, огнеглазые, гневные мстители.
— Да уж, — вздохнуло Тонкое тихонько, почти неслышно, вздрогнув от налетевшего ветерка, мучительно завибрировало. Толстое мягким движением уладило амплитуду его колебаний и со-жмурилось, припоминая:
— слева — копейщики с алыми плюмажами на шлемах, все как один — юные красавцы, белокурые, статные, нецелованные отроки, одержимые безумием назревающей брани.
— Таю, — всхлипнуло Тонкое, тая.
— Погодите! Что вы.
Толстое с раздражением огляделось по сторонам.
Собеседника видно не было. Напрягая зрение, Толстое с трудом отыскало в воздухе полупрозрачную нить и осторожно, стараясь не повредить, намотало на короткую спичку.
Продев спичку в петлицу на старинный манер, оно продолжило рассказ об исчезновении.
Время близилось к полудню.
Из-за горизонта медленно прибывало диковинной формы облако.
Недоразумение
Жил-был банковский автомат. Деньги выдавал. Но это — смотря кому. Некоторым — не выдавал. Такая у него работа была — одним давать, другим — нет. И списочек — пофамильно. К нему и фотографии приложены, чтобы не ошибиться. Смотрит — ага, Иванов. Лысый? Лысый. Мордатый? Он. Сколько просит? Пять тысяч? Офу-ел Иванов. Не давать. Ну три!!! Две с половиной дайте! — стонет Иванов. Две с половиной дали. Следующий.
Так — весь день, день за днём, каждый божий день — ни тебе перерыва, ни отпуска — день и ночь. Ночь и день.
Люди думают: автомат, что ему?..
Однажды до того надоело, до того, понимаете, обрыдло, что решил: а ну, пошли вы все, кому хочу — даю, а не хочу — с места не двинусь, пусть хоть весь техперсонал в полном составе от перенапряжения сдохнет.
Сказано — сделано.
Люди удивляются, но терпят. Они ещё не понимают, что автомат — с приветом. Тот, кому деньги очень нужны — рад, если выдоит сверх положенного, а у кого их пруд пруди — ну пожмёт плечами, ну матюгнётся, да и пойдёт искать другой автомат, посговорчивей. Их вон сколько — автоматов…
Месяц за месяцем, год за годом идут, и всё вроде замечательно, но вот однажды призадумался наш герой о том, что как-то бессистемно казённые ресурсы расфуфыривает. Тому — дал, этому — дал, а вон тому — не дал. А почему? А может, вон тому как раз надо было дать, и много больше, чем всем остальным?
Людей много. Все разные. Как их делить? На кого и кого? На мужчин и женщин? Ещё чего! Какое мне, автомату, дело до их половых или, скажем, расовых отличий? На плохих и хороших? На симпатичных и не очень? На худых и толстых? На высоких и низеньких?
Кому давать?!!
Захандрил наш автомат, загрустил, и до того дошёл, что сам не заметил, как перестал своевольничать. Кому скажут, тому и даёт. В списке числишься? На себя похож? Получи что причитается. А всё оттого, что не ясно, дал бы я тебе или нет, если бы знал почему.
Такие дела.
А мораль этой истории такова… то есть не мораль даже, а… Ладно, чего уж там.
Автомат этот находится в городе Тель-Авиве на улице Алленби, дом номер 156. Если ровно в полночь каждого седьмого числа чётного месяца по еврейскому календарю подойти к нему вплотную, наклониться к дисплею, представиться, предъявить документ, громко и отчетливо изложить своё решение проблемы — как делить людей на тех кому давать и тех, кому не давать, то, возможно… я, конечно, ничего не гарантирую, я говорю — возможно, что-то и произойдёт.
Никто не знает, что именно.
Но какая разница, в конце-то концов?..
Эхо
Рак Лёгких устроился на подоконнике, свесив ноги поверх горячей батареи. Рак Печени, приметив его издалека, помахал, заулыбался и, миновав долгий больничный коридор, сел рядом в низенькое неудобное кресло для посетителей:
— Как живём-можем?
— Как можем, так и живём, — буркнул Рак Лёгких, не повернув головы.
— Славно-славно, — отозвался Рак Печени и умолк на мгновение, представив себе, как может Рак Лёгких.
Выходило недурно. — Что ж… Пойду. Вот, анекдот вспомнил, хотел рассказать, но, вижу, ты не в духе.
— Да уж.
— Ну ничего. Бывай…
— Постой, — встрепенулся Рак Лёгких, — у тебя было когда-нибудь.
— Что?
Рак Лёгких смутился и опустил глаза. Рак Печени ободряюще улыбнулся ему и похлопал по тощей коленке:
— Давай, выкладывай.
— Да нет, чепуха.
— Что, опять?..
Рак Лёгких кивнул и отвернулся. За окном полыхнули вспышки «скорой». Рак Печени закатил глаза и вздохнул.
— Даже не знаю, что тебе сказать.
Рак Лёгких сердито дёрнул плечом, но промолчал. Рак Печени достал из-за пазухи флягу отвинтил крышку и приложился. Затем протянул флягу коллеге:
— Хочешь?
Рак Лёгких поморщился и мотнул головой. Мимо провезли человека в каталке. Рак Лёгких спустил ноги на пол и неловко соскочил с подоконника. Заложив руки за спину, побрёл в сторону лифта.
Рак Печени провожал его взглядом до тех пор, пока тот не скрылся за углом.
Лифт прибыл, в коридоре лязгнуло эхо.
Чрево
Иона: Эй, там, снаружи!
Кит: Ты когда-нибудь спишь вообще?
Иона: Не-а!
Кит: Чего тебе?
Иона: Мне скучно, кит!
Кит: Господи, когда же это кончится?..
Иона: Ты бы спел, что ли.
Кит: А ты отстанешь?
Иона: Ну, если хорошо споёшь.
Кит: Ладно, слушай. (поёт) Иона (перебивает его): Похоже на колыбельную… Невесело как-то.
Кит: Я очень хочу спать. Очень. Хочу. Спать. Это — колыбельная. Я думал, может, ты, наконец, уснёшь и дашь мне отдохнуть. Честное слово, я не хотел тебя глотать. Я СОВСЕМ не хотел.
Иона: Это ведь колыбельная для китов, верно? Кит: Верно. Других я не знаю.
Иона: То есть, такие вот. колыбельные. вы детишкам своим поёте. на ночь. Кит: Так и есть.
Иона: И они засыпают, и спят прямо в воде?.. Кит: Да.
Иона: Вот бы посмотреть на это. Кит: Ээээ.
Иона: Одним глазком только.
Кит: Знаешь, я бы тебя хоть сейчас… изблевал. Но — не положено. Я ведь очень послушный кит. Придётся тебе посидеть тут ещё… мммм… некоторое время.
Иона: А это сколько?
Кит: Пока не поумнеешь.
Иона: А.
Кит (про себя): Ты бы уже поумнел, что ли. Иона: Не могу.
Кит: Ну вот, так и будем, значит… без сна и усталости… без сна… и усталости.
Иона: Кит!
Кит: А?
Иона: Не спи! Ты когда засыпаешь, у тебя температура падает. внутри. И я замерзаю. Кит: Вот, оказывается, в чём дело! Что ж ты… молчал?.. Давно бы уже костерок развели! А я бы выспался, наконец… Иона: Ну ты голова, кит! Сам я не додумался. Может, и дровишек подкинешь?
Кит: Лови. Так ты, пожалуй, поумнеешь рано или поздно Иона (раздумчиво): Главное — с чего-то начать…
Новые подробности из жизни Маугли
Деталей не упомню, суть сводится к следующему: уповая на человеческое происхождение, Маугли расстаётся с друзьями (стандартная схема прощания: звери изъясняются в стихах, медведи плачут и т. п.), бежит, не зная куда, не разбирая дороги, слёзы застят глаза, джунгли, лианы хлещут, попугаи, банановая кожура и проч. экзотика, в конце концов натыкается на хижину святого отшельника, по всей вероятности — йога, который — на манер кэролловской Гусеницы — поначалу его в упор не видит, но по прошествии времени снисходит до уместного в данных обстоятельствах вопроса «Кто ты такой?». Ни один вариант ответа его, как водится, не устраивает (я — Маугли, я — человек, я — волчий выкормыш, друг животных, вожак стаи). «Да, но кто ТЫ такой?» — Маугли в растерянности, он не знает, как люди, воспитанные людьми, отвечают на этот вопрос. Ругая себя на чём свет стоит, отправляется за водой, прихватив традиционный индийский кувшин (вапи). У ручья встречает собственную мать, её, разумеется, обезобразили десятилетия безуспешных поисков (опять слёзы, танцы, фольклор, Радж-Капур), её не узнать, по крайней мере — не сразу, богатая (хотел сказать — вдова) княжна, муж впал в детство, но по причине отсутствия законного наследника продолжает занимать трон; интриги, казна разграблена, армия развращена, чиновники распоясались, по всей стране — стон, мор и глад. Кувшин (вапи) остаётся на камушках у ручья, ненапол-
ненным (не путать с пустым), Маугли спешно отправляется в столицу, в два счёта наводит порядок, и до прихода англичан в стране воцаряются мир и спокойствие. Пощёчина капитану Её Величества (лучше — полковнику, злодею и женолюбу) превращает молодого князя в руководителя национально-освободительного движения. В подполье, чтоб не терять времени даром, он изучает инженерную науку под руководством пленного кембриджского профессора, они быстро находят общий язык, по инициативе способного ученика профессор едет в Европу строить подводную лодку неописуемых технических достоинств. Работая на врага, он, англичанин до мозга костей, испытывает немалые угрызения совести и, по окончании строительства, в день спуска на воду, пускает себе пулю в рот, в лоб, в глаз. В хрустальной пепельнице тлеет огрызок сигары. Маугли замыкается в железной скорлупе и совершает кругосветное путешествие в обществе немногих преданных соратников, попутно уничтожая встречные военные корабли. В один прекрасный день Маугли остаётся один, все погибают, ему за шестьдесят — высокий, седой, с пронзительным взглядом, разочарованный в себе, жизни и людях, покрытый шрамами, умудрённый в науках, в глубоководной тишине играющий на рояле (вокруг — бюсты бессмертных) — задраивает люки, опускается на дно Марианской впадины и там, как долгожданную, встречает смерть: одновременная детонация всех имеющихся на борту зарядов. Конец, но вдруг (но вдруг!) оказывается, что всё вышеизложенное ему пригрезилось, он снова у ручья, в руках — всё тот же кувшин (вапи), он набирает воды, он возвращается в хижину, и отшельник встречает его, как прежде, невозможным вопросом «Кто ты такой?». Стараясь не расплескать ни капли, Маугли опускает кувшин у ног Великого Вьясы и, не ответив, бросается в обратный путь — в джунгли. Слоны, обезъяны, медведи, пантеры, попугаи, удавы, волки — приветствуют его. И — титры.
Голос и Моль
Что ж, теперь можно подумать и о поэзии, — пробормотала Моль, окончательно запутавшись в складках тяжёлого драпового пальто. Пальто висело в шкафу, шкаф стоял в прихожей, прихожая помещалась в квартире, а та — на третьем этаже старого трёхэтажного дома, последнего в ряду таких же точно старых трёхэтажных домов по улице Вознесенской.
— Этаж последний, — сказала Моль и повторила, пробуя каждое слово на вкус: этаж — какой?.. Правильно: последний. Как поцелуй, париж, танго, укус или ангел.
Неплохо.
Она огляделась. В тёмном шкафу — одна-одинёшенька среди хлопьев пыли и легиона рубашек, повисших на плечиках. Стоп-кадр: застывший в пыльном воздухе сонм ангелов.
— Сонм-сонм… сонм-сонм-сонм… — промурлыкала Моль и едва не поперхнулась:
Он был таким зычным и гулким, что вначале Моль ничего не расслышала.
— Что? — закричала она. — Я ничего не слышу!
— Я говорю: нет у нас никаких сводов! — громыхнул Голос.
Поделиться книгой: