Помоги проекту - поделись книгой:
Викинги снискали славу как самые сильные и жестокие воины, Фритьоф так представляется королю:
На борту каждого корабля, впрочем, находится скальд, поэт, который сражается, как и другие, но который, как нам рассказывают саги, «прекращает битву, чтобы спеть одну строфу», делая при этом какое-нибудь поэтическое обобщение или стремясь что-то изменить в происходящем.
Каждый корабль находится в подчинении какого-либо знатного лица, обычно это местный вождь, который предпочел приключения службе при дворе своего короля; он ведет точно такой же образ жизни, как и другие (которые, повествуют саги, часто обсуждают его решения), возможно поэтому он остается сидеть в присутствии посланника короля в то время, как его помощник стоит, вытянувшись, как часовой. Иногда экипаж состоит из двух типов людей: воины, которых мы могли бы назвать рыцарями с достаточной точностью и которые не сидят на веслах во время плавания, и моряки, плебеи по происхождению, которые в принципе не сражаются, а остаются сторожить корабли во время битвы; иногда, наоборот, если корабль небольшой, то не существует никаких различий в положении людей на борту — все моряки, именно так чаще всего и бывает при осуществлении быстрых береговых набегов, а разделение экипажа на рыцарей и плебеев чаще наблюдается при подъеме по течению рек и осадах городов.
Каждый корабль викингов независим. «У нас нет „главного“ корабля, мы сражаемся все вместе», — отвечают они на вопрос одного из франков. Однако, чаще всего требуется разрабатывать план действий и следовать ему; на этот момент выбирается при всеобщем согласии «главный» для руководства битвой или другой кампанией; во время действий ему подчиняются все беспрекословно, но сразу же после окончания кампании — и, особенно, в море — каждый корабль вновь обретает независимость, к которой они все очень ревниво относятся.
Методы ведения боя у викингов похожи на варварские: они идут на штурм разрозненными группами, колют и режут своими длинными тяжелыми мечами, наносят удары топором, бросают копья. Если они подвергаются контратаке, то группируются, прижавшись друг к другу и укрывшись щитами, образуя тем самым «черепаху», неуязвимую для стрел противника. Их хитростям нет числа: симулированные похороны, предпринятые с целью заставить врага приблизиться; запуск птиц, несущих в своих когтях горящую солому; ямы, покрытые наломанными ветками, к которым они бегут, заманивая противника.
Викинги не берут пленных, так как они не смогли бы увезти их с собой, — корабли их для этого не приспособлены; тем более, что в Скандинавии не нужны мужчины, даже рабы, — их, наоборот, экспортируют, а иногда и просто убивают, — не нужны и женщины: и так в стране много своих женщин, вынужденных оставаться старыми девами и, как следствие, становящихся ведьмами, гадалками и в каком-то смысле жрицами, или «девственницами со щитами», служащими богу Одину. Но наши воины все же являются пиратами, так как они, придя с моря, увозят морем к себе свою добычу; их поведение можно так называть, по крайней мере, до их первых постоянных поселений в чужих странах с начала X века.
Викинги не занимаются пиратством в море, нападая на торговые корабли, по той простой причине, что подобных кораблей нет ни в проливе Ла-Манш, ни тем более в Атлантическом океане. Очевидно, что в большой степени причина прекращения морской торговли в этом районе обусловлена страхом перед северными людьми. Великобритания, которая с того времени, как была захвачена саксами, контролировалась только ими, оказалась изолирована от континента. Даже сами бретонцы Арморики, которые на протяжении нескольких веков поддерживали тесные связи через Ла-Манш со своей исконной родиной (полуостров Корнуолл и земли Галлии) не рискуют больше выходить в море и отказываются даже от береговой торговли, монополию на которую они делили на западе Европы с арабами и евреями, наследниками финикийцев; что касается Франкской империи Карла Великого и его наследников, то, кроме Средиземного моря, торговля здесь ведется исключительно на континенте, далеко от моря. И, наконец, ирландцы; их корабли, как и сегодня, у своего западного побережья, груженные каракулем, шкурками, натянутыми на обручи, не могут противостоять легким драккарам.
Итак, море свободно для скандинавов. До XI века, кроме небольших стычек между собой и против малочисленных объединений пиратов, которых Карл попытался им противопоставить, не наблюдалось ни одного значительного морского сражения. И если викинги могли сказать о себе — «короли моря» (в прямом смысле слова), то их королевство не имело ни подданных, ни оппозиции. Также можно с большей точностью назвать их корабли как «перевозчиками войск», чем военными кораблями.
Драккары принято считать возможными потомками тех кораблей, которыми любовался Тацит уже в начале II века, «их изогнутые носы с двух сторон корабля придают им вид всегда готовых к бою», что, однако, ошибочно, так как корабли северных народов не имели двух носовых частей; мы это прекрасно знаем, благодаря тому обстоятельству, что скандинавы использовали свои корабли в качестве усыпальниц и они великолепно сохранились в торфяных болотах Скандинавии.
ПОХОРОНЫ В 920 ГОДУ
Мы располагаем, к слову сказать, рассказом о похоронах викинга примерно в 920 году, составленным неким арабом, Ахмедом бен Фосланом (или Ибн Фосланом), который повстречал на Волге «русский корабль», то есть корабль, приведенный против течения реки на русскую землю шведскими варягами.
«Я узнал, — говорит он, — что один из их знатных людей недавно умер. Его переложили в гробницу, покрытую крышкой, он должен был там находиться в течение десяти дней, необходимых для выкраивания и изготовления его последних одежд. Когда речь идет об умершем бедняке, то считается достаточным построить для него небольшой корабль, последнее его пристанище, но когда умирает богатый человек, то все его богатства делят на три части. Первая часть предназначается его семье, вторая идет на оплату похоронных одежд, а третья — на покупку крепких напитков, которые будут выпиты в тот день, когда юная девушка, добровольная жертва, будет сожжена вместе со своим хозяином. Эти „русские“ со всей страстью наслаждаются вином; они пьют без остановки день и ночь. Часто случается, что кто-нибудь из них умирает со стаканом в руке.
Сразу после смерти знатного человека его семья собирает всех его рабов, больше мужчин, чем женщин, и спрашивает у них: „Кто хочет умереть со своим хозяином?“ — „Я“, — звучит ответ. Тот, кто таким образом себя предложил, немедленно бывает схвачен, связан и лишен свободы навсегда, даже в случае, если бы он захотел взять свои слова обратно. Чаще бывает, что какая-нибудь женщина соглашается добровольно принести себя в жертву, поэтому на этот раз собрали только женщин и спросили у них: „Кто хочет умереть со своим хозяином?“ Одна из них ответила: „Я“. Она сразу же была взята под стражу двумя другими женщинами-рабынями, которые с этой минуты будут следить за каждым ее шагом, за каждым ее движением, даже мытьем ног. Тем временем, начались приготовления к пышным похоронам и изготовление одежд. Все эти дни молодая девушка гуляла и пела, казалась счастливой и веселой.
В день, назначенный для сжигания умершего господина и девушки, я пришел на берег реки, где качался на воде специально приготовленный корабль, но он был уже вытащен на берег. Перед ним были вкопаны в землю четыре деревянных столба и вокруг них высились большие скульптуры людей, выполненные также из дерева. Корабль был перетащен на костер. А тем временем люди все прибывали и прибывали, произнося слова, которые я не понимал. Но умерший находился пока еще в гробнице. Принесли ложе для отдыха, которое водрузили на корабль и покрыли ватой, сотканной вручную материей, греческими тканями с золотым шитьем и такими же подушками. И вот выступила вперед старая женщина, которую называли „духом смерти“; она разложила аккуратно на ложе все ткани и подушки. Именно она руководила кроем и шитьем похоронных одежд и всеми приготовлениями. Она тоже была рабыней умершего господина. Я хорошо разглядел ее, это была женщина маленького роста с хмурым и злым взглядом.
Затем люди пошли к месту временного погребения своего знатного господина, сгребли в сторону землю, покрывавшую крышку гробницы, приподняли эту крышку и вытащили покойника, облаченного еще в тот костюм, в котором он встретил смерть. „Как почернел он от смерти и холода“, — сказал я себе. В гробницу уложили хмельные напитки, фрукты и лютню; все это унесли. Мертвец еще не разложился, но цвет его уже изменился. Умершего одели как „хазара“: шальвары, сапоги, куртка, кафтан из расшитой золотом ткани, украшенный золотыми пуговицами; на голову ему надели шапку из расшитой золотом плотной материи, отороченную собольим мехом. Затем его отнесли в шатер, установленный на корабле, и усадили на мягкое ватное ложе, обложив подушками. Упоительные напитки, фрукты, благовонные травы были разложены вокруг него, а перед ним лежали мясо, хлеб, лук. Затем привели собаку; разрубили ее пополам и обе половины бросили в корабль. Оружие господина положили с двух его сторон. Два коня, истекающих потом после быстрого бега, были разрублены на части его мечом, и их мясо было брошено в корабль. Наконец, были зарезаны курица и петух и также брошены в корабль.
Все это происходило в пятницу; в полдень рабыню-жертву поставили на что-то вроде носилок, которые специально сделали и с которых, казалось, она могла улететь. Она выпрямилась, стоя на широких досках, опирающихся на ладони мужчин, посмотрела вниз с носилок и произнесла несколько слов на „русском“ языке, после чего мужчины опустили ее на землю. Потом они снова подняли девушку, и она повторила все движения, сделанные в первый раз. Мужчины снова опустили ее на землю и снова, в третий раз, подняли ее, как и два раза до этого. Жертве принесли курицу, которой она свернула голову и которую далеко отбросила от себя, но курицу подобрали и бросили в корабль. Я попросил у переводчика объяснить мне значение всего того, что произошло. Он ответил: „Первый раз девушка сказала: „Смотри, я вижу здесь моего отца и мою мать“; во второй раз: „Смотри, я вижу теперь собравшихся вместе всех умерших моей семьи“; и в третий раз: „Смотри, это мой хозяин, он в раю, как прекрасен цветущий рай! Перед ним — его люди. Он меня зовет, соедините меня с ним“. Между тем, девушка приблизилась к кораблю. Она сняла с себя два браслета и протянула их старухе, которую называли „духом смерти“ и которая должна будет ее убить; затем она сняла два кольца с ног и отдала их двум женщинам, которые везде сопровождали ее и которых называли „дочери духа смерти“. Затем рабыню внесли на корабль, но она не вошла сразу в шатер. Тем временем появились несколько мужчин со щитами и палками в руках; они протянули ей кубок, наполненный игристым вином, она взяла его, спела красивую песню и выпила все до дна. Таким образом сейчас, как объяснил мне переводчик, она прощается со всеми, кто ей дорог. Девушке поднесли второй кубок, она приняла его и затянула длинную песню. Но старуха прервала пение и приказала ей поспешить опорожнить кубок с вином и войти в шатер, где возлежал ее хозяин. Но молодая девушка все не решалась; она хотела войти, но остановилась на полпути, ноги ее уже шагнули за занавес шатра, а лицо было обращено к дорогим ей людям. Внезапно старуха обхватила голову девушки руками, втолкнула бедняжку в шатер и сама вслед за ней скрылась за занавесом. Мужчины при этом принялись стучать палками по своим щитам, заглушая крики жертвы, чтобы они не привели в ужас других молодых девушек, так как такое потрясение не располагало к желанию следовать в могилу за своим господином, если представится такой случай“».
Ибн Фослан рассказывает дальше, что шесть мужчин вошли в шатер и грубо схватили девушку. Ее уложили вдоль тела хозяина, двое мужчин держали ее ноги, а двое других — ее руки. Старая женщина, которую называли «духом смерти», обвила шею молодой девушки веревкой, два конца которой она протянула оставшимся двум мужчинам, которые должны были ее натянуть; после этого она вонзила большой нож с широким лезвием в живот девушки и тотчас же вынула его из раны, а в это время двое мужчин душили жертву до тех пор, пока она не умерла.
«Закончив таким образом обряд, ближайший из участников убиения жертвы, обнаженный, взял кусочек дерева, поджег его и, пятясь, держа одну руку за спиной, а в другой руке неся горящий факел, подошел к костру и поднес огонь к сложенным под кораблем кускам сухого дерева. Затем пришли другие мужчины, каждый нес кусок горящего дерева за его верхний конец и каждый бросил свой факел на костер. Костер разгорался, а с ним вскоре загорелись и корабль, и шатер, и господин, и рабыня, и все, что находилось внутри корабля. Поднялся сильный ветер, огонь разгорался с удвоенной силой, и все выше поднимались языки пламени.
Рядом со мной стоял один из этих „русских“, которого я видел беседующим с переводчиком. Я спросил у последнего, что ему сказал собеседник. „Вы, арабы, — ответил он мне, — бестолковый народ, вы закапываете ваших умерших в землю, где всякие пресмыкающиеся и черви их едят, в то время, как мы их сжигаем, и, таким образом, они прямиком попадают в рай, не томясь в ожидании ни одной минуты“. При этих словах его разобрал сильный хохот, отсмеявшись, он добавил: „Любовь, которую дарует нам наш Бог, побуждает его послать сразу после совершения обряда сильный ветер, который вознесет к нему умершего в мгновение ока“. И действительно, небольшой отрезок времени понадобился, чтобы превратить в пепел костер, корабль, девушку и ее господина.
На месте, где сгорел корабль, насыпали круглый могильный холм и на вершину его водрузили длинный столб, на котором были написаны имя умершего и имя „русского“ короля. После этого все разошлись по сторонам».
НОС И КОРМА
Классификация, которую мы обычно используем для описания кораблей викингов, является достаточно условной; в действительности известно, что различные лангскипы, или длинные корабли, созданные для высадки, назывались «drekkis» (все их называют «драккарами»), их высокие изогнутые форштевни были украшены резными головами драконов (отсюда их название) и они составляли основу флота; более маленькие были «snekkja» (угорь), называемые «снеккарами» или «эшнеками», украшенные головами, похожими на змеиные (корабли с ковра из Байе — будущие шнеккеры), или еще «скута», предки нидерландских «skute», используемые, в основном на реках. Грузовое судно, или кнорр, было более широкое, чем лангскип, и лучше держалось на море.
Но классификация кораблей по категориям не так важна. Сам корпус судна несет в себе огромное количество информации.[17] В одной только Норвегии в 1917 году было обнаружено под курганами более 550 кораблей. Очевидно, что не все они представляли собой крупные суда, много среди них было небольших лодок, некоторые едва достигали трех метров в длину. Но рядом с последними были найдены корабли, достигающие в длину почти 24 м. Корабль из Нидама, обнаруженный в 1863 году, имел 23 м 55 см в длину и 3 м 30 см в ширину, он был построен из дуба примитивным способом, насчитывал четырнадцать весел с каждого борта, но не имел мачты. Время постройки корабля — около 400 года н. э.
Корабль Туна в Норвегии, обнаруженный в 1867 году, своими упругими деревянными пластинами и досками обшивки, связанными, а не соединенными заклепками, похож на корабль Нидама. В длину от 16 до 19 м и шириной чуть больше 4 м, имея осадку 1 м 40 см, плавучий дом Туна приводился в движение десятью парами весел. Построенный из дуба и сосны, низкий корабль насчитывал двенадцать досок обшивки с каждой стороны и тринадцать деревянных пластин.
Корабль из Осеберга в Норвегии, найденный в 1903 году, имел на борту гробницу с двумя женщинами, одна умерла в тридцать лет, другая — между сорока и пятьюдесятью годами примерно в 850 году. Построенный из дуба, он имел 21 м 44 см в длину, 5 м 10 см в ширину и осадку в 1 м 60 см. Предназначенный для коротких выходов в море при хорошей погоде, что-то вроде приятной прогулки, он не был таким крепким и устойчивым, как корабль Гокштада, о котором мы поговорим позже. Тем не менее подсчитали, что, неся на борту тридцать пять человек, включая тридцать гребцов с веслами (от 3 м 70 см до 4 м каждое), он имел водоизмещение 11 тонн. Его якорь имел размер около 1 м, руль, расположенный сзади с правой стороны судна, как на всех кораблях того времени, был в длину 3 м 18 см.
Корабль из Гокштада в Норвегии, найденный в 1885 году, к счастью очень хорошо сохранился. Его размеры составляют 23 м 80 см в длину на 5 м 10 см в ширину при осадке 1 м 70 см, при этом его киль достигает длины 20 м 10 см, а украшенный резьбой руль — 3 м 26 см. Построенный из дуба по методу крепления деревянных пластин в накрой, беспалубный, некрашеный, содержащий шестнадцать досок обшивки с каждого борта и семнадцать дубовых пластин, он имел шестнадцать пар весел длиной от 5 м 35 см до 5 м 85 см. Этот лангскип с крепко поставленной мачтой нес экипаж, состоящий, по крайней мере, из шестидесяти четырех человек, защищенных с каждого борта тридцатью двумя круглыми щитами, раскрашеными двумя контрастными цветами. На корабле обнаружили гробницу мужчины примерно пятидесяти лет, высокого роста — 1 м 88 см, умершего около 900 года н. э.
Надо еще особо отметить среди найденных, наиболее значительных, судов корабль Бора, относящийся, вероятно, к началу VIII века и имеющий около 16 м в длину, новые корабли Вендела длиной от 7 м 10 см до 10 м 40 см, корабль Гуннарсхога, имеющий длину 20 м и кажущийся больше, чем корабль Гокштада, и многие Другие. Все эти корабли, особенно предназначенные для военных действий, были построены рабочими двух профессий: плотниками и столярами. Раскопки и литературные произведения позволили установить, что в своей работе они пользовались топорами, ножами, молотками, клещами, наковальнями, напильниками, сверлами, долотами, пилами, рубанками; два последних инструмента мало использовались.
Корпуса судов, построенные из деревянных пластин в накрой, и доски обшивки, связанные между собой или соединенные с помощью заклепок и металлических колец, конопатили шерстью скота; сверлили в них отверстия для весел. Иногда весь корпус целиком смазывался рыбьим жиром.
Корабль не имел палубы, а только капитанский мостик; корабельные канаты были выполнены из конского волоса или шерсти скота; имелись и корабельные шлюпки, которые поднимались на борт при выходе в открытое море.
Корабли, собранные вместе, часто образовывали весьма значительный флот. Объединения из 600–700 парусных судов не было редкостью; например, Кнут Великий имел под своим началом 1440 больших кораблей, парусных и весельных.
Велось много споров о максимальной длине кораблей викингов. Очевидно, что те, которые были найдены, не были в числе самых больших. По рассказам скальдов, существовали гораздо более длинные корабли. Так, установлено, что знаменитый драккар «Большой Змей» Олафа Трюгвассона, должен был иметь киль длиной 34 м 82 см. И по остальным меркам он рассматривался в свое время как гигант, очень широкий и очень высокий. Он имел на борту тридцать четыре отсека, или промежутка между скамьями гребцов, и его экипаж должен быть очень большим, ведь только двести четыре человека приводили в движение шестьдесят восемь весел.
К 1060 году Харальд Грозный построил корабль на семьдесят весел.
Исходя из числа скамей для гребцов дю Шайо попытался ввести единицу измерения длины кораблей, о чем свидетельствует следующий факт. Он определил, что при интервале 3 ступни и 2 больших пальца между веслами могут быть установлены следующие размеры:
14 скамей — длина корабля: 76 ступней, т. е. 23 м,
25 скамей — длина корабля: 110 ступней, т. е. 33 м,
30 скамей — длина корабля: 155 ступней, т. е. 46 м,
34 скамьи — длина корабля: 180 ступней, т. е. 59 м,
60 скамей — длина корабля: 300 ступней, т. е. 100 м,
последний принадлежал Кнуту Великому, хотя, возможно, это только легенда.
Измерение ширины корабля представляет собой более сложную задачу. В этом вопросе приходится пользоваться лишь приблизительными оценками. Тем не менее, как свидетельствует документ, в 1200 году во льдах был пробит канал шириной 7 м 53 см для прохождения самых больших кораблей короля Сверра, что позволяет примерно оценить их ширину как 6 м 30 см.
На корабле Гокштада упругие дубовые пластины высоко поднимались с двух бортов. На планшире с просверленными отверстиями, который проходил по верхнему краю борта, закреплялся низ тента, удерживаемого с другой стороны тремя резными подставками, которые располагались вдоль оси судна и поднимались над полом более чем на два метра. Траверсы, под которыми можно было с легкостью проходить и которые можно было перекрывать съемными деревянными пластинами, служили опорой для реи и паруса, который спускался при ведении боя или при плавании против ветра. Мачта, поддерживаемая вантами и подпорками, несла квадратный парус, примитивно вытканный из шерсти или сделанный из кожи. Руль, расположенный сзади с правой стороны судна, представляющий собой деревянный брус, работающий наподобие длинного тонкого бурава, заставлял широкое судно ввинчиваться на некоторую глубину в воду. Весла, которые не располагались на верхнем краю борта, проходили через отверстия в обшивке на расстоянии 47 см над водой. Механическая система дощечек, скользящих по продольным пазам, закрывала эти отверстия в случае необходимости. На борту находились, по крайней мере, три запасные шлюпки.
Скамьи гребцов располагались на всю ширину длинного нефа и вмещали до восьми человек.
«Украшения» форштевня были съемными, законы языческой религии предписывали убирать безобразные головы и широко раскрытые пасти, могущие напугать титулованных представителей дружественных стран. При переговорах команда часто поднимала щит на верхушку мачты в знак мира.
Названия кораблей (похоже, они не были написаны на корпусах, так как немногие могли их прочесть), иногда, можно сказать, «классические», такие как «Ястреб», «Бизон», «Журавль», «Длинный Змей», «Короткий Змей», иногда удивительные («Железная корзина», «Летящий в Уфа»), метафоры, к которым прибегали скальды, описывая корабли в своих сагах, — все это дополняет информацию о жизни викингов, приукрашивает ее, создает романтический ореол, порой повествуя о ней в стихах:
Прекрасные, как их названия, корабли сияли золотом, и их борта были фантастическим образом украшены. Генри Веатон рассказывает, что «Годвин поверг в изумление Хардакнута королевской галерой, корма которой была покрыта золотыми пластинами, восемьдесят гребцов приводили ее в движение, и на руке у каждого из них сиял золотой браслет весом в шестнадцать унций…».
То обстоятельство, что корабли викингов в последние годы эпохи пиратства были богато украшены, порой удивительным образом, с большей претензией, чем со вкусом, имели парус из красного шелка, такелаж из плетеной кожи, флюгер из золота, серебряные статуи, нас не удивляет, мы знаем, откуда взялись все эти сокровища!
Но викинги все-таки были наилучшими моряками и невероятно энергичными людьми; современные мирные нормандцы имеют полное право гордиться, что они являются потомками… пиратов.
4. ПИРАТЫ СРЕДНЕВЕКОВЬЯ
Тот факт, что к середине средних веков на западном берегу Европы, уже после норманнов, существовали настоящие пираты, грабящие только ради личного обогащения и представляющие угрозу для моряков всех стран, не вызывает сомнений; история ничего нам не говорит об этом, но утверждать, что подобные люди были окончательно изгнаны из общества, объявлены «вне закона» (общего закона не существовало), означало бы не полностью знать эпоху, когда каждый сеньор мог вести войну в собственных интересах; очевидно, что в море он встречал противника, равного себе по происхождению, и некоторые острова превратились в великолепные базы «сеньоров наживы», как и их замки, удобно расположенные на материке и снабжающие их всем необходимым.
В общем, рано или поздно, эти хищники моря служили в какой-то мере (сначала, разумеется, удовлетворив свою страсть к наживе) тому или иному коронованному властителю. Это приводило к тому, что в результате всевозможных альянсов или лучших «приглашений на работу» они становились как бы наемными солдатами; капитаны наподобие Бертрана дю Гесклена могли служить то в одном лагере, то в другом, а иногда даже (в случае Бертрана) против своих собственных сограждан, причем никто не трубил об этом как об измене, так как понятие родины еще не существовало.
Что не вызывает сомнений, так это то, что благородные сеньоры, как в море, так и на суше, искали возможности завладеть богатствами, не беспокоясь ни о фамильной чести, своем происхождении, ни даже, и довольно часто, о своих методах.
ГИНИМЕР, АРХИПИРАТ
Именно таким был Гинимер, живший в конце XI века. Его имя, вернее, его прозвище, ясно отражало его характер: тот, кто «выжидает в море» добычу, как морская чайка. Как древние греки, он не стыдился, когда его называли пиратом, а наоборот, гордился этим. Причем настолько, что когда Годфруа де Буйон захотел взять Гинимера на службу, он не нашел ничего лучшего, чем пообещать ему возможность называться «архипиратом».
Архипират! Смачное прозвище. Но крестоносцы использовали все возможности, потому что им надо было пересечь море, и они «крестили» даже наихудших пиратов.
Первый крестовый поход требовал безопасности морей, по крайней мере, Средиземного.
А Гинимер, покинув холодные и, несомненно, бедные воды родного Ла-Манша, уже восемь лет разбойничал в этом богатом Средиземном море только в своих интересах. И когда другой пират забирал себе какую-нибудь стоящую добычу, он, не раздумывая, — опять же, как морская чайка, — отбирал ее силой и расправлялся с побежденным врагом по своим законам.
Нельзя было найти лучшего защитника, чем этот моряк.
Как он был обласкан, произведен в офицеры? Никто не знает. Всегда было так, что приняв участие в крестовом походе, ему удавалось сплотить вокруг себя небольшие группы местных пиратов, в каком-то смысле «рэкетиров». С такими проверенными в море бойцами в 1097 году он участвовал в морском сражении при взятии Тарса в Киликии во главе значительной флотилии. И снова он дал согласие на поддержку крестоносцев при взятии Лаодикеи.
Эта эскадра уж точно не состояла из ангелов, а архипират был, конечно, не архидьякон.
Мы судим о морских обычаях этой эпохи и о людях, которых надо было держать в повиновении, изучая «Морское право» XII века, сформулированное в двадцати четырех статьях Олеронских свитков, отражающих решения судов по торговым морским делам, и введенное в силу повсеместно в Западной Европе вплоть до Амстердама и Балтики:
«Хозяин судна имеет право набирать свою команду по своему усмотрению; никто не может его заставить взять моряка, который ему не нравится. Матросы должны спать одетыми. Те, кто ночуют в порту, а не на судне, считаются вероломными и способными на клятвопреступление. Хозяин должен держать правонарушителей под арестом и передать их в руки правосудия по прибытии на берег. Он не должен вымещать свой гнев на матросе, а должен выждать момент, когда снова обретет хладнокровие…
Моряк должен сносить пощечину или удар кулаком от своего хозяина, но если хозяин его преследует, то он может укрыться за какой-нибудь перегородкой и приготовиться защищаться, призывая в свидетели своих товарищей». Если он ударит своего хозяина или поднимет на него оружие, то «он прикрепляется за руку к мачте с помощью остро заточенного ножа».
«За брань налагается штраф. Вору остригают голову, а затем льют на нее кипящую смолу. Того, кто убил своего товарища на борту судна, привязывают к жертве и обоих бросают в море; если это происходит на суше, то убийцу и жертву вместе зарывают в землю».
И это речь идет о законах регулярной морской торговли… Можно представить, как вели себя пираты, завербованные для крестового похода!
МОНАХ ЕВСТАФИЙ
История, приключившаяся сто лет спустя после «подвигов» Гинимера с другим архипиратом, показывает с некоторым юмором, что с союзниками такого типа надо быть начеку. Поступив на службу к Филиппу-Августу, монах Евстафий, сомнительный архипират, зарекомендовал себя как бесспорный хозяин Ла-Манша. На этом участке морских просторов, как когда-то давно римская власть правила миром, царила власть Евстафия. Казалось, его «хозяин», король Франции, мог бы рассчитывать на безопасное передвижение своих друзей через пролив. Увы! Посланнику папы, Вило, который в 1216 году обращается с просьбой предоставить ему охрану для путешествия в Англию, где Людовик Французский, сын короля, на короткое время стал счастливым конкурентом Иоанна Безземельного, Филипп-Август отвечает: «Мы дали бы добровольцев для сопровождения вас на территории нашего королевства, но если вы случайно попадете в руки монаха Евстафия или других людей Людовика, которые охраняют побережье пролива, и случится какое-нибудь несчастье, то пеняйте на себя…»
Монах Евстафий, однако, ведет себя, если от него это требуют, как первый состоящий на постоянной службе корсар, преследуя понемногу одного противника, Алена Траншмера, — красивая фамилия — который, будучи без сомнения норманном, служил лоцманом у Ричарда Львиное Сердце и, возглавив порученный ему флот из семидесяти корсарских кораблей, тоже установил свою бесспорную власть над Ла-Маншем и впадающими в него реками.
Это, действительно, тот случай, когда слово «корсар», примененное к кораблю, появляется в данном тексте. Слово это латинское; Гийом Бретонец в своей «Филиппиде» так выражает свое мнение по поводу многообразия значений этого слова:
Этот текст, написанный до 1226 года, показывает, что термин существовал уже на общераспространенном французском языке. Этимологи уточняют нам, что он произошел от итальянского слова «корсарио» — «тот, кто добывает средства в результате морских набегов, в результате преследования врага». Без сомнения, в начале XIII века это слово означало скорее корабль, чем человека (любой быстроходный корабль, любого «преследователя»), потому что монах Евстафий еще получал удовольствие, играя роль архипирата. А между тем он мог считаться корсаром, так как мы находим, и уже не в первый раз[18], но, наконец, абсолютно точно, подписанный документ (25 мая 1206 года), который с полным правом можно считать корсарским патентом, «разрешением». Конечно, он не имеет еще строгой формы, которая будет фиксирована много позже, но он обеспечивает Евстафию безнаказанность всех военных действий против врагов короля.[19]
С другой стороны, корабли, которыми пользуется Евстафий, принадлежат ему, что открывает для него широкое поле деятельности даже при соблюдении условий, которые для корсара довольно многочисленны — не нападать на своих сограждан, на их союзников, на «нейтральных» (термин достаточно расплывчатый).
Здесь мы можем рассматривать его как пирата, и его история стоит того, чтобы ее поведать.
ОТ РЕЛИГИИ К БАНДИТИЗМУ…
Через шестнадцать лет после смерти Евстафия легенда о его жизни была у всех на устах; французская поэма неизвестного автора в двух тысячах трехсот стихах «Монах Вистасий» и британские хроники сделали из Евстафия, или Вистасия, колдуна, грозного чародея и, в то же время, шутника, плохого и хорошего, в лучших пикардо-фламандских традициях, развлекающегося тем, что с помощью магии заставлял бегать бочки, а девушек — плясать, высоко задрав юбки, или тем, что придумывал кулинарные хитрости, например, подавал гостям пирог со смолой. Уленшпигель и корсар уживались в одном человеке.
Но его настоящая история для нас представляется еще более живописной.
Вистас, Евстафий, как мы его называем, был дворянином по своему происхождению и даже именитым сеньором, сыном Бодуэна Бюска, пэра Булони, хозяином многочисленных феодальных владений. Тем не менее он действительно ушел в монахи, что любопытно, так как дальнейшая история показывает, что он не был в семье младшим сыном.
Евстафий мирно жил в монастыре бенедиктинцев в Сен-Вильмере в Пикардии, когда его отец был убит неким сеньором Гамфруа де Герсингеном, который оспаривал у него один из феодов. Евстафий, не имея брата, должен был покинуть монастырь, чтобы преследовать убийцу. Сначала он абсолютно не помышляет о том, чтобы ответить насилием на насилие, но потом все же нарушает установленный порядок той эпохи, который отдает всех на «суд Господа».
Будучи верующим, Евстафий не может сам брать в руки оружие, поэтому он находит себе представителя из военных; когда же этот последний терпит поражение со стороны убийцы отца, Евстафий смиряется и восстанавливает отобранное владение через суд.
Но теперь он является единственным наследником всех титулов, земель и высокой должности отца, и он решает сбросить монашескую рясу и становится сенешалем при доме графа Булонского, Рено де Дамартена, заклятого врага Филиппа-Августа. Должность сенешаля такого титулованного вассала в то время считается блестящей: управление графским домом и его финансами, место возле графа как его хоругвеносца, принятие судебных решений от имени графа и выполнение поручений, направленных на укрепление его владений особенно, плотины в Ньюпорте. Евстафий женится на девушке из благородной семьи, которая дарит ему прекрасную дочь.
Жизнь Евстафия протекает в заботах благородного сеньора и счастливого отца, о которой, будь это так, мы бы здесь, конечно, не рассказывали.
Но Гамфруа де Герсинген, без сомнения завистливый, не сложил оружия. Убив отца, он принимается за сына, обвинив того в использовании богатств графа в своих целях. Аргументы Гамфруа должны были быть очень весомыми, так как граф выгоняет Евстафия, отбирает у него все владения и доходит даже до того, что сжигает «его» урожаи (бедные крестьяне!).
Клевета или справедливый донос? Ярость Евстафия вполне объяснима в этих обстоятельствах, как и ранее, после убийства отца; в гневе он сжигает две мельницы своего сюзерена. И вот он объявлен вне закона.
Удалившись в леса, Евстафий становится бандитом с большой дороги. Схваченный во время одной из переделок, он должен быть казнен, но он успел приобрести столько друзей среди простого народа, его «лесных братьев», и среди сеньоров, что граф, испугавшись бунта, отправляет Евстафия на суд королевских сенешалей и пэров.
Тем временем, — а это были времена Робина, лесных разбойников, — старые приятели-грабители Евстафия освобождают его. Как только Евстафий воссоединяется со своей женой и дочерью, они вместе бегут в Англию. Там, надеясь снова вести жизнь знатного сеньора, он находит короля Иоанна Безземельного и предлагает ему сразу и свои услуги, и свою дочь.
Иоанн Безземельный, находящийся в крайне тяжелом положении, так как только что потерял все свои провинции на континенте, с радостью соглашается на это подкрепление. Он посылает Евстафия к архидьякону Таунтону, охраняющему знаменитые Пять портов (Гастингс, Нью-Ромни, Ист, Дувр и Сэндвич), которые тогда служили главными морскими базами королевского флота. Архидьякон немедленно доверяет Евстафию командование своим дивизионом из семнадцати галер.
…И ОТ БАНДИТИЗМА К ПИРАТСТВУ
Но почему корабли? Знал ли он море?
Легенда, более заботящаяся о логике, чем история, повествует о том, что Евстафий прежде, чем уйти в монастырь, предпринял путешествие в Италию и там обучался методам ведения морского боя, которые потом он с успехом применил в водах Ла-Манша. Очевидно, это не может быть невозможным, но серьезные документы об этом ничего не говорят. Более правдоподобно то, что Евстафий был направлен на морскую службу, потому что знатный сеньор в то время считался способным возглавить любое подразделение, а также еще потому, что только там, в море, он мог встретить тех, кого ненавидел.
Впрочем, сначала он не выполнял работу моряка; он успешно занимался высадкой военных на разные острова, называемые сегодня Нормандскими, захватил Гернси, разграбил Джерси, затем, обогнув полуостров Котанген (что позволило ему изучить науку навигации, начав с самого трудного), подошел к дельте Сены. Здесь, в его первом настоящем морском бое, судьба противопоставила ему… Кадока, жителя Уэльса, еще более далекого от морской жизни, чем Евстафий, и которого, тем не менее, Филипп-Август назначил командующим своего флота. Такие казусы часто случаются в эту эпоху.
Евстафий или его лоцманы перехитрили Кадока и с легкостью прошли мимо него. Находясь в обычной лодке и имея команду всего из девятнадцати человек, наводящий страх монах-сеньор-бандит-адмирал поднялся против течения Сены до Понт-Одемар, как делали это норманны много веков назад.
Кадок ждал его на выходе. Евстафий вновь сыграл с ним шутку, сбежал от противника и вернулся на свои базы.
В 1206 году, как мы уже сказали, Иоанн Безземельный сделал из Евстафия не просто главного смотрителя за погрузкой и разгрузкой кораблей, а настоящего корсара. Повсеместно признанный как сеньор всего архипелага Ла-Манша, Евстафий создан здесь свой личный флот, состоящий из пяти галер и трех парусных нефов.
Здесь дадим некоторые уточнения по поводу кораблей.
Галеры этой эпохи имеют длину до 40 м при ширине всего 6 м и даже менее, а высота их от киля составляет 2 м 70 см, что дает осадку около 1 м 50 см. Такая сильно вытянутая форма корпуса удобна в тех случаях, когда требуется развить большую скорость — при атаке или при бегстве. Высота над уровнем воды небольшая; гребцы и воины защищены своими щитами, расположенными вокруг наподобие фальшборта. Передняя часть галеры продолжена страшным тараном. В качестве стрелкового оружия применяются арбалеты.
«Галерные гребцы», выполняющие каторжную работу, представляют собой пока добровольцев, а не приговоренных к каторге. Они сгруппированы по пять человек на одно огромное весло длиною пятнадцать метров.
Парус может использоваться только при попутном ветре. Когда ветер встречный или вообще отсутствует, галера прекрасно идет на веслах (при условии, что море не слишком штормит, особенно при поперечных волнах), что дает ей огромное преимущество перед парусными нефами. Ее скорость может достигать пятнадцати римских миль в час в спокойной воде, то есть двенадцать узлов (цифра удивительная, но, кажется, доказана).
Парусные нефы, очень тяжелые, представляют собой, как их порой называют, «круглые корабли», они очень широкие при небольшой длине. Их единственный квадратный парус с рифами не позволяет, конечно, идти против ветра, тем более, что корпус корабля приподнят и спереди, и сзади, это «замки» для использования во время военных действий; на борту имеются и весла, но в небольшом количестве. Эти корабли, маломаневренные, ждали благоприятных ветров. Галеры могли их буксировать во время штиля.
Что касается Евстафия, то историки утверждают, что он обосновал свою главную базу на острове Сарк. Этот маленький островок с очень высокими скатами, на который можно попасть только через проход, пробитый непосредственно сквозь одну из них, подходил наилучшим образом для естественного укрепленного замка; но на нем нет порта; флот вынужден был, без сомнения, искать пристанище и «техническую помощь», то есть килевание, ремонт корпуса и т. д., в Сент-Питере на острове Гернси, расположенном неподалеку. Просто переплыть с одного острова на другой через мощные течения Малый Рюсель и Большой Рюсель, разделяющие острова, и течение, омывающее Сарк, было сродни «спортивному упражнению», дававшему возможность за короткое время научиться противостоять всем трудностям открытого моря.
Поделиться книгой: