Энциклопедия пиратства

Улисса в общем можно рассматривать как пирата по воле случая, посягающего лишь на богатства земли; записи, относящиеся к немного более поздней эпохе, показывают, как вели себя береговые пираты, которые сами вышли из мореплавателей.

В те времена моряки вели свои корабли, не теряя из виду землю, следуя всевозможными путями от одной стоянки до другой. Пираты на своих небольших суденышках, легких, быстрых, таких как «Селес», которые как будто были созданы для этих целей — легко скользя по воде, укрываться в небольших бухтах, куда более солидные корабли не могли проникнуть, — следили за этими кораблями, ожидая, пока те не остановятся на ночь; действительно, моряки в те времена плыли только днем. Пираты, не выдавая себя, быстро подыскивали место на берегу для лагеря. Среди ночи им было легко «нагрянуть» с моря на чужой торговый корабль, вытащенный на сушу и особенно уязвимый, отрезая ему путь к бегству. После того как захваченное судно превращалось в обломки, а матросы его были убиты или обращены в бегство, можно было спокойно заняться грабежом, а затем уйти морем без риска быть преследованными; иногда даже, если торговое судно оставалось на ночь качаться на волнах вблизи берега, пираты захватывали его, но не для плавания на нем (оно было слишком тяжелое), а для того, чтобы превратить его либо в свое логово либо продать, либо сжечь.

Береговые пираты, объединяясь в группы, как позднее флибустьеры, были также выходцами из небольших прибрежных поселений. Но эти земли в целом были бедны, и пиратам приходилось в качестве добычи брать пленников — мужчин, женщин, детей, которых они продавали как рабов на постоянно действующих рынках. Такой рынок на острове Делос в Эгейском море был воистину международным, собирая пленных со всех уголков Средиземноморья; здесь они покупались либо своими же соотечественниками (вроде уплаты выкупа), либо чужеземцами, нуждающимися в рабочей силе. Прибыль была большая; объединения пиратов, специализировавшихся на продаже рабов, все более процветали, становясь столь мощными, что могли «заставить плясать под свою дудку» даже сильные страны, создавая что-то вроде «рэкета», используя который они не подвергались нападению… по крайней мере, со стороны членов своей банды, которые всегда получали свою долю прибыли, угрожая в противном случае передать все «сведения» другой банде, так сказать противнику. Система старая, как мир.

Первыми, кто откликнулись на усиление пиратства, были финикийцы.

Хотя финикийские моряки гораздо чаще других выходили в открытое море и даже плыли ночью, чтобы достичь своих торговых контор, которые они быстро открывали по всему побережью внутреннего моря и куда они везли товары из Азии в обмен на товары с Запада, но и эти опытные мореплаватели были еще привязаны к многочисленным гаваням.

На некоторых пристанях финикийцы строили военные гарнизоны со сторожевыми башнями, на которых они в случае опасности разжигали огонь, дым от огня днем и яркое пламя ночью сигнализировали гаваням о приближении пиратов; именно эта причина послужила появлению в будущем береговых прожекторов в большей степени, чем забота о безопасном мореплавании. Финикийские пристани являлись ядром будущих точек торговых контактов с «пиратским народом», который изначально состоял из греков, эти пристани были источником смешения рас и, наконец, здесь местное население имело возможность внушить пиратскому народу (с некоторым опозданием, увидим почему) настоящие законы мореплавания и побудить их, к примеру, вести честную торговлю; таким образом, финикийцы получали себе цивилизованного врага.

Но и то правда, что финикийцы, движимые идеей возмездия, сами действовали, как пираты, применяя способ, вызывающий у нас наибольшее отвращение: хитрость. Это не был деревянный конь, которого они бы вводили в греческие порты, но это могло быть «мирное торговое судно», груженное восточными тканями, благовониями и… воинами. Они раскладывали свои товары на палубе (наподобие будущих работорговцев и многочисленных исследователей Тихого океана, увы!); когда на борту собиралось много желающих, мужчин и женщин, поглазеть на диковинные вещи и все были заняты торговлей с продавцами, судно тихо выходило в море, и прекрасные дамы сами превращались из покупательниц в товар.[12]

МОГУЩЕСТВО И СТАВА

Все это: укрепленные пристани, отмщение врагу — могло служить лишь временными способами борьбы с пиратами. Необходимо было действительно уничтожить греческое пиратство. Честь сделать это выпала финикийскому царю с острова Крит из Минойской династии, который, разумеется, начал сам пиратствовать, что позволило ему лучше разобраться в существе проблемы. Он захватывал и привозил на остров греческих пиратов и «рэкетиров»: легенда о Миносе и Минотавре, доставка молодых людей ужасному Миносу I есть не что иное, как отражение подчинения слабых пиратов более могущественному, опытному моряку, владеющему более совершенным оружием.

Потомки царя Миноса были, однако, очень богаты; у них хватило ума вложить свое богатство в строительство крупных кораблей взамен легких скользящих лодок и мощно вооружить их. Один из них, названный Миносом, как и его предок, предпринял «чистку» бухты за бухтой, острова за островом (и только Бог знает, как это происходило) — и так всех эллинских берегов, — и он призвал все племена к послушанию, одно за другим. Он запретил им строить корабли, на которых можно разместить более пяти человек.

Только для одного корабля было допущено исключение — это знаменитый корабль «Арго» или «Аргос», который греки обязаны были хранить как «береговую охрану» для защиты от иноземных пиратов, но на котором аргонавты отправились в путь на поиски Золотого руна под предводительством Ясона, ведя жизнь во время морского кругового путешествия, очень похожую на пиратскую.

Со времен правления Миноса II (или его династии) воды восточного бассейна Средиземного моря стали достаточно безопасны для нового витка исследований, финикийской колонизации и торговли. Но затем морская мощь Крита быстро ослабела и пиратство вновь стало для греков одним из основных способов существования.

Оно приняло более организованные формы, но не исчезло к началу классической эпохи. В VI веке до н. э. тиран Самоса, Поликрат, владел более чем сотней вооруженных кораблей и устанавливал свои законы на всем Эгейском море, позволяя заплывать в его воды только тем кораблям, которые платили ему дань, да местным разрозненным пиратам. Вскоре, прямо как сегодня между бандами гангстеров и рэкетиров, разразился конфликт между пиратскими группами Милета и Лесбоса. Одержав победу над смутьянами, Поликрат получил контроль над всеми берегами Малой Азии, включая ужасных пиратов Киликии (которых он не оставил без работы, но немного усмирил) и саму Финикию, пришедшую к тому времени в упадок, но навигация которой, благодаря Поликрату, получила новый толчок из-за связей на этот раз с греками, принесшими стране прибыль.

Триумф Поликрата, провозглашение его законным царем не смогло заставить его забыть вкус к пиратской жизни и свои методы; иногда даже на ум приходит выражение «мальчишеская выходка»: Поликрат умудрился захватить корабль своего «друга» Фараона, снаряженный со всей пышностью для передачи в качестве подарков «нагрудного льняного корсета, вышитого золотыми нитями» и великолепной вазы, инкрустированной драгоценными камнями, другому его «другу», знаменитому Крезу. Видимо, Поликрат не утруждал себя соблюдением дипломатических отношений!

Правда, он обладал одним качеством, которое хоть как-то извиняло его поступки, — это любовь к красивым вещам. В Самосе, который Поликрат сумел превратить в самый богатый город своей эпохи, он воздвиг дворец, поставленный в один ряд с «чудесами света» (их к тому времени было уже далеко за семь). Он привлек лучших художников, выплачивая им огромные вознаграждения и обеспечивая им беззаботную жизнь, для украшения дворца и города, лучших поэтов (Анакреонт стал его близким другом), самого лучшего врача того времени, Демокеда, которого он выманил из Афин, посулив ему «золотые горы». Любопытный прообраз эпохи Возрождения, где мы увидим Анжу, который благодаря богатству и морскому могуществу, приобретенным такими же пиратскими методами, создаст блестящий двор настоящего монарха в Дьеппе и Варанжевиле, собирая там художников и поэтов, которые, впрочем, сами когда-то были корсарами.[13] Корсарами, но не пиратами. Разница была довольно незначительная как с нравственной точки зрения, так и с точки зрения закона, раз Франциск I, живя в мире с королем Португалии, только и мог сказать своему «кузену»: «Это не я с вами воюю, это — Анжу!»

РИМСКОЕ ПРАВО

Возвращаясь к Древнему миру, отметим, что пиратство уменьшилось на некоторое время после смерти Поликрата, но снова вошло в силу после победы Рима над греками и Карфагеном (середина II века до н. э.), это обычное явление и на земле, и на воде: остатки разгромленных армии или флота, воины, ставшие «безработными» в мирное время, продолжают воевать в своих собственных интересах, что приводит к «Великим кампаниям» или смутному времени флибустьеров.

Чтобы очистить от них моря, Рим, до сих пор ничтожная страна с морской точки зрения, создал первый настоящий военно-морской флот; и, вообще, именно римское право создало современное понятие пиратства: люди, ведущие военные действия в море или с моря, не подпадающие под «Закон», который Рим умело использовал, объявляя своих непокорных противников мятежниками, бандитами, преступниками, — все они назывались пиратами.

Но море принадлежит, в первую очередь, хорошим морякам; и в этом римляне не были на высоте: за спиной их противника оставались тысячелетние традиции и та наследственная приспособленность к морской жизни, называемая «чувством моря». К тому же, многочисленные пиратские корабли, быстрые, легкие, ведомые искусными моряками, лучше всех знающими капризный климат Средиземного моря и его извилистые берега, бросали вызов тяжелым римским галерам, подвергая суровому испытанию Республику, заставляя ее снова и снова снаряжать свой флот, искать новые морские пути, чтобы сохранить свои завоеванные земли и привозить оттуда богатства, ставшие необходимыми для все более требовательного населения метрополии. Пираты создавали в море трудности для римлян: в период между завоеванием Греции и экспедицией Помпея, длившийся, надо отметить, восемьдесят лет. Много раз зерно и всевозможные экзотические продукты не доходили до места своего назначения, чем был вызван голод в Республике.

Самые ужасные пираты, пираты Киликии, оказывали поддержку Митридату, королю Понта (т. е. моря), который доверил свои боевые галеры предводителю пиратов, Селенсусу, и даже, по достоверным сведениям, сам находился на одной из них.

Первой заботой Помпея, как только он получил все полномочия, стало уничтожение пиратов. Для этого побережье было поделено на тринадцать секторов, каждый находился под командованием так называемого «охотника на волков», которому было поручено выманить пиратов из всех извилистых бухт, преследовать их и потопить. Именно Помпей взял на себя командование родосским флотом, который за сорок дней очистил от пиратов Африку, Сардинию и Сицилию, в то время как такого же успеха добились у себя морские офицеры Испании и Галлии.

Оставались воды Греции и Малой Азии. Сопротивлялись только киликийцы, хорошо организованные и имеющие умелого предводителя; они были побеждены только в настоящем морском сражении вблизи Корацесиума. Применив старую как мир тактику «использования бандита как полицейского», Помпей, будучи далек от мысли уничтожить всех моряков Митридата, доверил им охрану Киликии. Известно, что во время сорокадневной кампании 10000 пиратов оказались уничтожены и 20000 взяты в плен. За три месяца море было очищено от пиратов.

Но где-то за двенадцать лет до этой «чистки», в 78 году до н. э., произошел небольшой случай пиратства, который мог бы изменить ход мировой истории: молодой римский «денди» (если мы осмелимся его так назвать) с женственной внешностью («юноша в женском платье», сказал про него Сулла, когда подверг его гонениям за родство с Марием), получив звание, как мы сказали бы сегодня, «адвоката-стажера», отправился на остров Родос, чтобы брать там уроки риторики, и был схвачен без сопротивления пиратами вблизи острова Фармакуссы.

Главарь нападавших острым взглядом окинул добычу, которую он только что присвоил себе, как говорится, не за «спасибо». Увидев молодого римлянина, он направился к нему и спросил его имя. Молодой человек, который продолжал читать, как будто ничего не произошло, на миг поднял глаза, а затем вновь принялся за чтение. Пират сделал угрожающий жест, и сосед юноши, опасаясь за его жизнь, пробормотал его имя: «Гай Юлий Цезарь!»

Известна классическая шутка.

Генерал Гюго объявил о рождении своего сына.

— И как вы его назовете?

— Виктор.

— Виктор Гюго! О! Мои поздравления, мой генерал.

Итак, на карийского пирата это имя не произвело такого впечатления, как сейчас бы на нас. Но одежда молодого человека (который, к тому же, был еще жрецом Юпитера) не могла ввести в заблуждение: на нем можно было больше заработать, потребовав выкуп, чем продав его в рабство, этого умника с вялыми мускулами, ни на что не годного.

— Сколько у тебя денег? — обратился к нему суровый моряк, всем своим видом выражая презрение.

Никакого ответа.

Капитан, как водится, всегда имел под рукой сведущего человека, «второго офицера» (необходимого при торговых сделках), который тут же обыскал юношу, путаясь в дорогой ткани его одеяния и втягивая носом тонкий аромат косметических средств (тогда еще у Цезаря были густые волосы), и протянул пирату солидную сумму:

— Десять талантов.

Опять никакой реакции со стороны юноши.

— Ах, так? — резанул пират. — Тогда я удваиваю сумму. Двадцать талантов или смерть.

Молодой наследник рода Юлиев поднял наконец глаза, рассерженный и полный презрения как никогда, затем он пожал плечами:

— Двадцать талантов? И это тогда, когда я стою по меньшей мере пятьдесят[14]; вы не знаете ваше ремесло.

Представляем оторопевший взгляд капитана: перед ним сумасшедший! Но нельзя было пренебрегать такой удачей. Именно эта сумма была указана посланному за выкупом негоцианту, а пока Цезарь и другие пленники были доставлены в деревню, состоящую из жалких лачуг и служившую пиратам пристанищем.

ПОЭТ В ПЛЕНУ У ПИРАТОВ

В этой деревне молодой «сумасшедший» пользовался огромным успехом у пиратов. Весь день он занимался «физической культурой», бегал, прыгал, соревновался в метании камней и копий со своими стражниками, собирая вокруг себя все больше зрителей. Что питает гений великих людей, так это их умение всегда использовать любые обстоятельства, пытаясь извлечь из них что-нибудь полезное для себя: находясь среди людей, для которых ценность составляли только мускулы, Цезарь обратился к ним с просьбой помочь ему в совершенствовании своей физической формы.

Но, будучи поэтом (молодой человек считал, что его будущее — литература), он не отказывается с легкостью от своего призвания. Так, в моменты отдыха он сочинял стихи и писал их на дощечках, а вечером… Поэт не отказывал себе также в возможности выступить перед публикой. Вечером «благовоспитанный молодой человек» читал свои произведения невежественным матросам, и одни из них при этом, напрягая извилины, пытались действительно понять смысл стихов, тогда как другие хохотали во весь голос.

Только представим себе такую картину: будущий император, повелитель мира, в изысканной расшитой тоге, правда слегка грязноватой, держа свои дощечки в вытянутой руке, самозабвенно декламирует стихи перед бородатыми весельчаками, хлопающим себя по ляжкам или застывающим с видом отвращения на лице, тогда как на его собственном лице отражается глубокое разочарование, присущее любому автору в подобных обстоятельствах. Жаль, что эти поэмы не сохранились и специалисты не могут судить, был ли у пиратов дурной вкус или стихотворец не стоил будущего прозаика.

Его красноречие, которое молодой оратор пробовал на этой аудитории, не имело никакого успеха. Так же, несмотря на огромную разницу в общественном положении, при которой великие люди с высокой культурой внушают уважение и страх наихудшим бандитам (главарь пиратов дошел до того, что заставлял своих людей молчать, чтобы уважать сон аристократического пленника), пираты не принимали его всерьез, когда Цезарь грозился их распять (тогда казнь на кресте существовала для бандитов всех мастей), как только те попадут в руки Рима. Цезарю могло и не удаться выйти свободным из этого приключения, так как, оценив себя столь высоко, он не знал одного досадного обстоятельства: Сулла захватил все его богатства и богатства его жены; это создало большие трудности при сборе требуемой суммы выкупа. Однако деньги были собраны и сданы на «хранение» самому легату, Валерию Торквату, где пираты могли их забрать, не опасаясь за свою жизнь, что показывает, на каком уровне официальная власть вынуждена была входить в переговоры с разбойниками. После 38 дней плена Цезарь и его спутники были освобождены в обмен на выкуп в Милете, карийском городе в устье реки Меандр.

В Милете, вместо того чтобы продолжить свой путь на Родос, молодой патриций — это была его первая военная экспедиция — одолжил у легата четыре галеры и пятьсот вооруженных людей, с которыми он вернулся на остров Фармакуссы. Здесь он нашел своих старых приятелей, веселых тюремщиков, отмечавших удачную сделку; застигнутые врасплох, они с трудом пытались сопротивляться, некоторым из них удалось скрыться, но 350 пиратов были взяты в плен и все их корабли потоплены. Не теряя чувства реальности, Цезарь также возвратил с лихвой свои деньги.

Он доставил своих пленников в Пергам, где обратился с просьбой к претору Юнию, — которого он отыскал на некотором расстоянии от города, так как тот совершал небольшое путешествие, — казнить бандитов или хотя бы их главарей.

Юний с неудовольствием выслушал просьбу Цезаря: во что вмешивался этот благородный молодой человек, не облеченный официальной властью и даже находящийся в изгнании? Его просьба могла подождать. Кроме того, что представляет для нас наибольший интерес, Юний полагал невозможным нарушить таким образом давние обычаи. Пусть даже торговые суда обеспечивали безопасность своих передвижений, платя дань пиратам, это считалось в порядке вещей, так как тем самым эти суда находились под защитой «своих народных пиратов», осуществляющих в общем охрану берегов от чужеземных пиратов. Если сильно нажать на первых, то некому будет противостоять вторым и результат будет еще хуже. Наконец, возможно, претор имел и свой личный мотив: пираты, будучи достаточно богатыми людьми, обладали убедительными аргументами.

Короче говоря, претор отказал Цезарю в просьбе и продолжил свое путешествие.

Цезарь вернулся в Пергам и от своего имени, напустив на себя важность, повелел казнить 320 пиратов, находящихся в тюрьме; с тридцатью главарями он провел небольшую беседу (удовлетворившись, наконец? сомнительно), поблагодарив их за деликатное с ним обращение и объявив взамен на это свою великую милость — перед тем, как распять их, как им было обещано, им перережут горло.

Никогда не говорите поэту, что его стихи плохи.

Тем временем наш поэт должен был поспешить, чтобы избежать ярости Юния, и он, не теряя ни минуты, погрузился на корабль и поплыл к острову Родос навстречу своей судьбе.

Мы, французы, иногда мечтаем: если бы карийские пираты не были в целом слишком учтивы, если бы их главарь меньше любил деньги и преисполнился ярости против претенциозного стихоплета, то мы не говорили бы, возможно, на этом латинском невнятном языке, похожем на бормотание, каким стал французский язык, а на каком-нибудь вроде бретонского или фламандского, и северная часть Франции, что логически можно представить, явилась бы ядром кельто-германской федерации, где законы обычаев, соответствующих нашему духу, не были бы порушены римским правом.

Еще больше, чем от носа Клеопатры, ход мировой истории зависел от истории пиратов.

РАСЦВЕТ И УПАДОК ПИРАТСТВА

Устранение пиратов на всем Средиземном море, предпринятое Помпеем и подхваченное под влиянием сильного импульса Цезарем (который на себе испытал тяготы пиратского плена), обеспечило безопасность передвижения по всем соседним морям, но это длилось недолго: через двадцать лет, после смерти Цезаря (44 год до н. э..), в результате анархии, царившей в Риме, вновь появились ужасные пиратские флотилии, состоящие из людей вне закона.

Идет ли здесь речь о пиратах в настоящем смысле этого слова?

Без всякого сомнения; команды состояли частично из бывших пиратов, обязанных жизнью только известному милосердию Помпея или его сыновей, а их капитаны, их главари были политики или военные, которые, будучи изгнаны или находясь в бегах, вели в море настоящую гражданскую войну, создавая часто альянсы более странные, чем на суше. Например, довольно комичный факт: одним из наиболее могущественных капитанов непокорных эскадр был Секст Помпей, сын Помпея Великого, очистившего когда-то моря от пиратов! Он подыскал среди рабов подходящих людей (с его точки зрения) и, став во главе настоящего флота, приняв за опорную базу Сицилию, подчинил себе все западное побережье Италии. Начинание Секста Помпея вмиг было подхвачено «независимыми ремесленниками», если можно их так назвать, объединившимися на время с другими врагами Рима, нанявшись к ним на службу за большие деньги, или занимающимися разбоем в собственных интересах; в море началось брожение и сложилась ситуация, какая и была до энергичного вмешательства его отца, — снова стало невозможным свободное плавание в Средиземном море.

Рим стремился получить нейтралитет или что-то вроде оплаченного покровительства, аналогичного тому, как в подчинившихся воле пирата странах — Сицилии, Сардинии и других. Но Секст Помпей не сдержал свои обещания, снова начинал грабить и вымогать, и так до тех пор, пока не был побежден в крупном морском сражении Агриппой.

Морские пути снова стали свободными. И когда святой Павел предпримет поездку по морю в Рим, он будет бояться шторма, а не пиратов; и зарождающееся христианство многим будет обязано этой безопасности. В дальнейшем, если подобная ситуация и могла более или менее сохраняться, то в основном потому, что упадок и распад Римской империи, быстрое падение цивилизации постепенно настолько сократили число морских торговых путей, что пираты после нескольких попыток восстановить свое былое могущество исчезли. Им просто стало некого грабить.

Надо было ждать периода морского возрождения, византийского и венецианского, затем крестовых походов, чтобы в Средиземном море вновь возникло «пиратское ремесло» на беду всем мореплавателям. Свою роль в этом сыграли и норманны, пришедшие из дальних стран, и берберы.

3. ВИКИНГИ

В течение нескольких веков северные люди, или норманны, скандинавы, представляли собой пиратствующий народ, или, вернее, скопление пиратских народов. Сначала они грабили друг друга, а затем постепенно «осваивали» с удивительным постоянством и даже с некоторой организованностью все более и более удаленные страны, опустошая их берега, а потом проникая в глубь их территорий, двигаясь против течения рек. Но почему?

Потому что этот плодовитый народ, здоровый, крепкий, защищенный своим климатом против эпидемий, не возделывающий землю, живущий только за счет охоты, рыбной ловли и разведения оленей на севере и лошадей на мясо на юге, не мог на своей родине найти возможность прокормить все возрастающее население. Подобная ситуация сложилась и у других народов, например у германцев; они решали эту проблему, перемещая огромные массы населения вглубь континента, путь для которых расчищали воины, двигаясь пешком или сидя верхом на лошадях. Это было не что иное, как вторжение германцев в чужие земли.

Скандинавы же были людьми моря; и действительно, они жили в островных странах, таких как Дания (которая не была еще сельскохозяйственной), или в районах, как Норвегия, со скалистыми изрезанными берегами, с бесчисленным количеством фиордов, где связи даже между двумя соседними поселениями устанавливались только по воде. И, в отличие от греков, они не боялись выйти в открытое море, потерять из виду землю, предпринимать случайные причаливания в очень опасных местах на каком-нибудь скалистом мысе в условиях бушующего моря и почти нулевой видимости. Но всем известно, что в морском деле трудности и суровый климат не только не умеряют отвагу настоящих моряков, но и приумножают ее. Очень скоро скандинавы, пришедшие, однако, как и германцы, с континента, стали «королями моря».

В действительности это было продиктовано необходимостью: по праву своего рождения (или по воле рока) один из сыновей наследовал все нехитрое богатство своего отца, другие его сыновья должны были покинуть родину и отправиться в поисках лучшей жизни в открытое море.

Получив отпор у соседних скандинавских народов, они искали счастья все дальше и дальше от дома.

Частично они превратились в колонизаторов: острова Шетландские, Гебридские, Оркнейские, Фарерские не были совсем пустынными, когда искатели счастья их достигли, а были незначительно заселены неизвестным народом (возможно, лапландским), цивилизованным и обращенным в христианскую веру ирландскими монахами-отшельниками. Эти места было легко завоевать, но трудно использовать для нормальной жизни.

Исландия, к тому времени освоенная ирландцами, была достигнута скандинавами только в 860 году, Гренландия — в конце X века, а попытка закрепиться в Америке (в Винланде) была предпринята в первых годах XI века, то есть после пиратского периода. В любом случае, эти территории не могли служить выходом из положения, они имели мало мест, пригодных для жилья, по отношению к множеству молодых людей, вынужденных покинуть свою родину.

Таким образом, они были вынуждены нападать на земли, к тому времени плотно заселенные, цивилизованные, но уступавшие им в военной силе, то есть, в первую очередь, на соседние кельтские народы, заселявшие британские острова и Галлию.

Эти земли, вначале более или менее романизированные (подчиненные Риму только в административном плане), обращенные в христианство и, как результат, ослабленные в боевом отношении, были затем подвергнуты в V и VI веках на большой части своих территорий нашествию захватчиков (сухопутных): сильное противостояние франков вновь охватило Галлию, оно проявлялось немного слабее в ее западных районах и было сломлено в Арморике бретонцами, чужеземцами, отличающимися особенной силой. Орды англов и саксов, которые не владели наукой мореплавания, а просто были перевезены через узкий пролив Па-де-Кале или с юга Северного моря, из Нидерландов, заняли всю территорию современной Англии.

К НОВЫМ ЗЕМЛЯМ

Когда в VIII веке возрастающий рост населения в скандинавских странах заставил северных людей искать другие возможности выхода из сложившегося положения, кроме взаимного грабежа или набегов на маленькие островки Шотландии, первые викинги были вынуждены искать места с наименьшим сопротивлением в относительно богатых странах.

Англы, саксы и в какой-то мере шотландцы (пикты и скотты) оказывали им жестокий отпор, но часто, однако, достигалось что-то вроде соглашений, а точнее, создавались небольшие пристани для взаимной торговли, хотя нельзя с уверенностью назвать их торговыми конторами. Нужда гнала викингов дальше.

Непобедимые бретонцы Корнуолла и Галлии внушали им страх; Ирландия же, страна многочисленных монастырей, более набожная, философская и культурная, чем военная, ослабленная чрезвычайной раздробленностью гражданских властей и соперничеством кланов, представляла собой относительно легкую добычу.

Первые экспедиции викингов, пришедших с Шетландских островов на ирландскую землю, имели целью переселение; после сооружения на берегу небольшого защищенного порта некоторые их корабли возвращались в Свои скандинавские страны и привозили женщин, а также все необходимое для колонизации новой обретенной земли. Так викингам удалось обосноваться на берегу Ирландского моря, где они основали несколько городов — в их числе Дублин, — которые никак не могли добиться своего расцвета, пока, начиная с XI века, не произошло полное слияние скандинавских переселенцев с кельтским местным населением.

Но на этом ставим точку и возвращаемся к нашей теме пиратства. Надо сказать, что новые города, порты и разные сооружения на южном берегу Ирландии до этого времени служили викингам опорными базами для молниеносных нападений на другие берега Ирландии, особенно на ее западные земли.

Западный берег был менее богатым с точки зрения земледелия и менее подходящим для строительства здесь жилищ, но он располагал двумя источниками добычи: значительными стадами овец, которые можно наблюдать здесь и сегодня, и сокровищами многочисленных монастырей, которые играли важную роль в христианской цивилизации средних веков именно потому, что эти земли были единственными, не подвергшимися нашествиям варваров.

Метод викингов состоял в следующем: захватить — в целом, довольно легко — несколько скалистых островов, расположенных вдоль ирландского берега, и поставить на них часовых. Некоторые острова до сих пор сохраняют скандинавские названия, например, Викилан (Викингланд) — дикий остров, этакое нагромождение камней, расположенный на краю архипелага, прикрывающего Дингл-бей, и представляющий собой один из форпостов вблизи западного берега, создающий вместе с соседним островом относительно защищенный участок для рейда своих кораблей.

С этих опорных точек викинги выслеживали, как птицы, добычу на континенте[15], атаковали монастыри, где жили «папас» (так называли они христиан), быстро захватывали ценности и овец, закидывая при случае невод на небольшую глубину в широком устье реки, рассчитывая поймать лосося, — к такому виду рыбной ловли они привыкли у себя на родине, она состояла в том, чтобы загнать рыбу на мелководье и здесь перебить ее палками, — а затем быстро возвращались обратно к себе на скалистые острова. Искали ли они возможности поселиться на западном берегу Ирландии или, приплывая разрозненными группами, не могли это сделать, а может быть, встречали все-таки сопротивление со стороны местных ирландцев? Об этом слишком мало известно; ясно только то, что они довольно быстро ограничились подобными набегами, то есть типичными пиратскими методами. Именно в Ирландии викинги освоили это ремесло, довольно почетное в их глазах, с тем чтобы потом применить его на большинстве берегов Европы.

ПОДЫМАЯСЬ ПО ТЕЧЕНИЮ РЕК

После берегов Ирландии, которые наиболее подходили викингам для быстрых набегов, — захват разом всевозможной добычи — они с начала IX века применяли свою тактику на берегах пришедшей в упадок Франкской империи от Эльбы до Луары и даже спускались намного южнее вдоль западного побережья Европы.

На берегах, опустошенных ими с соседних островов, викинги отыскивали широкие устья судоходных рек и, двигаясь против печения, заплывали на своих кораблях в глубь континента. Можно ли предположить, что местные жители могли бы ждать их возвращения тем же путем и отрезать захватчикам дорогу к морю? Нет, так как в те времена практически нигде не было мостов через реки; стрелковое оружие той эпохи не имело большой дальности действия и, если говорить о стрелах, пущенных с берега реки, гребцы на корабле их не боялись, защищенные своими выставленными вдоль бортов щитами (отсюда родилась идея постройки фальшборта) или самими высокими бортами корабля. В этом кроется причина, по которой в драккарах и снеккарах весло проходило через отверстие (орудийный люк) в самом корпусе судна, что, конечно, делало корабли менее маневренными в море (весло «затягивалось» волной и могло привести к серьезным поломкам), но хорошо защищало команду от нападения неприятеля; таким образом, конструкция кораблей скандинавов была обязана своим видом не только необходимости противостоять высоким морским волнам, но и опасности нападения с тыла со стороны других кораблей и нежеланию оказаться чьей-нибудь добычей; эти причины побудили строителей кораблей надежно защитить гребцов от града стрел. Итак, только укрепленный мост мог служить эффективной защитой от захватчиков, и по этой причине в 862 году парижане приступили к строительству моста Пон-де-л’Арш через Сену.

Подымаясь вверх по реке, викинги искали островок, где они могли бы сделать стоянку на одну ночь или даже основать базу для зимовки, если они уже заплыли достаточно далеко в глубь континента. Таким образом заняли они острова вблизи Руана, определив тем самым его судьбу, а также укрепились на острове Осцель (с 854 года по 861 год) около Жефосса во время своих нападений на Париж.

Нужна была невероятная ловкость, чтобы так далеко продвинуться по территории врага до самого Парижа, — куда эскадра из 120 кораблей только что спокойно привезла под Пасху 846 года сосновые бревна из Сен-Жермен-де-Пре для плотников, а в это же время Карл Лысый не осмелился выйти из аббатства Сен-Дени! — и до Мелена, откуда, идя вверх по реке Луэн и, вероятно, исчерпав все возможности ее судоходства, перетащить по земле часть своего флота до Луары, что представляет собой «перенос» — или, без сомнения, «перевоз» с помощью толстых брусьев — на расстояние более 25 км кораблей, из которых самые небольшие (7 м, но, похоже, такие корабли редко применялись викингами во Франции) весили 3 тонны, а наиболее часто используемые (от 20 до 40 м) — от 12 до 15 тонн. Спустив корабли на воду широкой Луары, команды викингов вновь начали действовать по их излюбленному методу: они заняли для своих баз острова Нижней Луары, что предоставило города Анже, Нант и другие в их полное распоряжение.

Берега современных Пикардии, Нормандии не имеют ни островов, ни точек на берегу, могущих выполнять ту же роль удаленных укреплений, за исключением Hougue (скандинавское слово, означающее «укрепленная высота») или Hague (происхождение слова оспаривалось саксами) вблизи Шербура. Но у берегов Бретани островов великое множество, и там уж викинги могли сполна применить свой ирландский метод: возможно, остров Уесан, безусловно, Нуармутье и бесчисленные маленькие островки или неприступные каменистые участки берега, которым нет числа вблизи мыса Фрель, в дельте Морле (укрепление в Примеле, например) служили им когда временной гаванью, когда постоянной опорной базой. И с этих баз предпринимались набеги, все более и более удачные и прибыльные, на население, которое, доведенное до крайности грабежами, спасалось бегством во главе с духовенством, и можно было сказать про период сначала между 850 и 880 годами, а потом между 907 и 931 годами, что «Бретань не подавала больше признаков жизни», не считая лишь одиночных крестьян, брошенных своими господами на произвол судьбы и покорившихся завоевателям.

Именно в эту эпоху, когда викинги обосновались в Бретани не хуже, чем в их будущей Нормандии, они решили поселиться в этих местах; как известно, они задержались сначала в Арморике, укрепились в Нейстрии, а затем уступили свои завоевания в других районах (Турин, Аквитания) в обмен на Нормандию. Эта история не имеет больше ничего общего с пиратством, а является историей настоящего завоевания с моря, правда, с одной небольшой особенностью, состоящей в том, что завоеватели не привезли с собой жен и не отправились за скандинавскими девушками, а забрали себе женщин побежденного народа, что доказывает тот факт, что их дети говорили на латинском языке франков, а не на нормандском. Такая форма исключительно мужской миграции довольно часто встречается в истории, когда речь идет о воинах, живущих в чужой стране и оказавшихся отрезанными от своей родины; но это довольно удивительно для морского народа, который легко сохранял контакт — морские пути — со своей далекой Скандинавией. Нужно ли из этого сделать вывод, что галло-франкские женщины нравились больше нашим северным богатырям, чем их соотечественницы, красота которых, однако, без конца воспевается в их сагах? Или можно заключить, что, пожив некоторое время на континенте, пересекаемом во всех направлениях реками и дающем много разнообразной пищи, более приятной, чем в их стране, «короли моря» больше не хотели выходить в море, плавать туда и обратно до Балтики? Боялись ли они, что по возвращении на родину найдут свое место занятым? Еще можно добавить: их корабли с единственным прикрытием от непогоды в виде разрисованного страшного паруса не нравились их скандинавским женщинам, которые испытывали отвращение при мысли взойти на эти плавучие «драконы». Обычная для того времени ситуация: как только норманны поселяются в каком-нибудь районе Франции, их связи с родными скандинавскими странами ослабевают очень быстро до уровня простых торговых обменов, да и то весьма ограниченных.

Во время пиратского периода, когда добыча увозилась викингами обратно в родную Скандинавию, на борту их кораблей, действительно, могли находиться и женщины; среди мужского экипажа могли присутствовать прекрасные воительницы, о которых нам рассказывают саги (увы, слишком коротко) очень романтичные и классические приключенческие истории: влюбленная девушка наперекор всем осваивает военное ремесло и, сражаясь против своего возлюбленного, побежденная им (или наоборот), срывает с себя маску и падает в его объятья. Мелодрама не является новым жанром, и скальды наполняют саги историями, которые найдут потом свое место в «Откровениях»; так этот жестокий воинственный народ выращивал голубой цветок, и всем известно, что здесь нет никакого противоречия. И был еще знаменитый корабль принцессы Эльвиды, весь экипаж которого состоял из женщин и который был (по крайней мере так говорят скальды) что-то вроде «флагманского корабля» лучшей пиратской эскадры до тех пор, пока вспыльчивая Эльвида не была побеждена на дуэли своим поклонником, который искал ее по всем морям. Нас не заставляют верить этому роману в духе времен Людовика XIV. Наоборот, больше похоже на правду то, что парижане за своими городскими стенами, осажденными норманнами, слышали голоса женщин, поющих кантилены, похожие на колыбельные песни; но сегодня вроде бы доказано, что это были сестры милосердия или кто-то вроде женского обслуживающего персонала, в задачу которого входили кухня и уход за одеждой, так как в скандинавском обществе было сильно развито разделение труда. Но эта северная цивилизация была столь богатой и имела столько особенностей, что описать ее понадобился бы целый том.

ВСЕГДА ВПЕРЕД

С начала эры «народного пиратства» викинги спустились к югу вдоль западного побережья Европы значительно ниже устья Луары: берега Испании и Португалии, а также, разумеется, и Гаскони подверглись их нашествию, но, похоже, увенчались малым успехом; без сомнения также, что в этих местах необходимо было проделывать длинные пути для доставки добычи из глубины континента на берег.

Доказано, что викинги переплыли напрямую Бискайский залив, что для нас неудивительно, если принять во внимание, как они бесстрашно противостояли стихиям ужасных северных морей, омывающих Гренландию. В любом случае этот факт указывает на очень сложную задачу навигации, которая была ими решена.

Действительно, мы знаем, что викинги плыли на запад или на восток, то есть на одной широте, вдоль одной и той же параллели; для ведения корабля строго по курсу они с самого начала отплытия наблюдали за перемещением яркого пятна на дне лодки, порожденного лучом солнца, проходящим сквозь отверстие в скамье, при этом мачта должна была стоять вертикально; они могли сразу заметить, что поднялись на север (пятно отклонялось от середины днища) или спустились к югу (пятно возвращалось назад). Плыть из Норвегии в Шотландию, к Шетландским или Фарерским островам, в Исландию, в Гренландию — это всегда называлось «идти на запад» или «подправлять» это западное направление по лучу солнца. И, наоборот, пересекать Бискайский залив, не идя вдоль берегов залива (из-за их страшной опасности), означало идти с юга или юго-запада или, при возвращении, с севера или севера-востока, в любом случае приходилось менять широту, сохраняя тот же меридиан или отклоняясь от него, что невозможно было определить с помощью солнечного пятна.

Финикийцы уже давно осуществили пересечение залива с помощью своих таинственных приспособлений, но скорее всего, — и есть серьезные основания так думать — и те, и другие были знакомы с «магнитом», прообразом компаса. Какими бы мы не представляли себе скандинавов, нельзя забывать о том, что они покорили большую часть Руси, перемещаясь по рекам Днепр, Дон и Волга; шведские варяги с IX века и, без сомнения, с более ранних времен часто налаживали связи с Константинополем, иногда это были торговые отношения, а иногда варяги нападали на город; у северных людей были также связи с арабскими торговцами и моряками. А практически точно известно, что арабы к тому времени умели пользоваться намагниченным камнем, вывезенным из Азии (но, возможно, через финикийский канал), вот так все и может проясниться. Добавим еще, что мы сами, французы, в XIII веке найдем компас (буссоль, приспособленную к морскому применению) в Пуйи, который являлся норманнским королевством.

Наши пираты не замедлили войти в воды Средиземного моря. Действительно, они были потрясены Гибралтарским проливом. Если бы кто-нибудь, как я, плывя однажды на корабле таких же размеров, как у викингов, почувствовал здесь на себе силу восточных ветров и был бы буквально вытолкнут в несколько приемов в Атлантический океан, то он прекрасно понял бы сон святого Олафа, увидевшего в этом месте «человека, величественного и прекрасного, который ему приказал вернуться на север».

Мы не можем здесь проследить все пути, по которым шли северные люди, разоряя берега Испании и Прованса, — как первые берберы, — достигнув Сицилии, Пуйи, Калабрии, создавая в этих местах королевства; в действительности, это было похоже больше на военные действия, чем на пиратские, и менее всего это было «народное пиратство», так как они не возвращались более в свою Скандинавию. Именно на французских берегах викинги свирепствовали с наибольшей силой.

До наших дней дошли описания действий северных людей, причем с двух сторон — с их точки зрения и с точки зрения жертв грабежа и насилия, но, к сожалению, в недостаточном объеме, чтобы можно было точно их сопоставить. Скандинавские саги, которые воспевают на большом количестве страниц морские походы (с невероятной поэтичностью), сложены, в основном, на темы любви, соперничества или поединков скандинавов между собой, описывая грабежи чужих земель лишь в нескольких словах: «береговое ремесло»; именно так, в общих чертах, опуская тяжелые подробности, писали свои произведения видные романисты до появления Золя. Описывая повседневную жизнь убийцы скота, писатель никогда бы не стал подробно описывать сам процесс «зарезания» свиньи; он бы сказал так: «Он зарезал свинью, затем…». Примерно так же даются описания событий и в сагах, и мы никогда не узнаем, как все происходило на самом деле.

Такая же история неполного описания событий наблюдается и со стороны жертв. Рассказы о норманнских набегах бесчисленны, и все они отмечены ужасом, чего, впрочем, и добивались нападавшие — так запугать людей, чтобы затем победить их без малейшего сопротивления. Монахи, один за другим, рисуют одну и ту же картину: над спокойным или волнующимся морем внезапно вырастает лес мачт, возвышающийся над смутной массой эскадры черных кораблей с высокими изогнутыми носами, на которых вооруженные люди издают громкие крики: «Норманны! Норманны!».

НОЧЬ УЖАСА

Все начинали молиться: «От неистовства норманнов избави нас, Господи». Они уже близко! Это Господь послал их в наказание за грехи! Уже слышны их грозные крики, звон кольчуг, стук их боевых топоров, мечей и пик о деревянные щиты и обшивку судов.[16] Носы их кораблей, ярко раскрашенных всеми цветами, представляли собой изогнутые устрашающие головы драконов и больших змей, которые дали кораблям названия: драккары и снеккары. Что касается самих воинов, то их кольчуги и могучие плечи покрыты шкурами тюленей, плохо обработанными, масляными, чудовищными; они носят на косматых головах поверх низких рогатых шлемов кожу моржей, содранную живьем с животных, что придает им еще более кровожадный вид. Стиснутые со всех сторон все прибывающими к берегу новыми кораблями, не обращая внимания на бьющие по ним волны, высаживаясь на берег или прямо в воду прибрежной бухты, оставляя кого-нибудь сторожить корабли или трубить отбой, норманны широким потоком устремляются в глубь берега и бегут с криками и воплями, впереди над головами этого страшного заморского войска реет кроваво-красное полотнище или знамя, выполненное из ворона с распростертыми крыльями, которое создает дополнительный шум. Но при этом надо отметить, что норманны — вовсе не дикий народ и их атаки великолепно продуманы для устрашения людей. Чтобы еще больше в этом преуспеть, норманны перед нападением выпивают изрядную дозу алкоголя.

Все бегут от них, тщетно пытаясь спастись.

А они, убивая на своем пути всех, кто не успел убежать, заставляя их тоже кричать от ужаса и боли, применяя оружие против тех, кто осмеливается защищаться (что случается очень редко), двигаясь всегда к одной цели, методично все грабят и с победным кличем уезжают.