Черный Гетман

От дум его оторвал голос казака:

— Стало быть ты, пан компанеец, свое получил. Ну а мы теперь по казацкому обычаю устроим свой дуван.

Казаки по команде старшего споро разложили добычу на кучки по числу участвующих в дележе, стараясь делать так, чтобы ценность каждой из них была примерно равна, после чего предводитель, по праву командира, выбрал себе сам, а потом, повернувшись спиною к кошме, начал отвечать на вопрос "Кому?", который задавал ему один из казаков. Очередной казак, молча брал доставшуюся ему долю, не высказывая ни радости ни недовольства относил ее к своему вьюку, складывал и шел к поминальному столу.

— Зачем тебе польская сабля? — поинтересовался Измаил.

— Потом расскажу, — ответил Ольгерд. Какими бы казаки ни были им сейчас друзьями, но хвалиться воеводским подарком перед запорожцами — главными врагами коронной шляхты, по его мнению, не годилось…

Перед тем, как сесть за длинный сколоченный наспех стол, уставленный кувшинами с вином и всеми возможными видами сала — от свежего, до соленого, копченого и вяленого, Ольгерд с Измаилом успели перекинуться парой слов.

— Ну что, помянем кобзаря, а завтра двинем в Литву? — спросил Ольгерд.

— Успеем еще, литвин, — покачал головой египтянин. — Теперь, когда мы точно знаем, кто такой Дмитрий, самое время познакомиться с его ближайшей родней.

— Его ближайшая родня вся на том свете, — не понимая, куда клонит Измаил, буркнул Ольгерд. — Мать при родах умерла, а отцом и пушки выстрелили…

— Не вся, — ответил, улыбнувшись кончиками губ, египтянин. — Судя по тому, что рассказал нам старик, у него еще был дядя, ногаец Темир-бей.

— Так он, поди, помер давно. То, о чем кобзарь рассказал, происходило, страшно подумать, пятьдесят пять лет назад…

Измаил снова покачал головой.

— По рассказу кобзаря татарке, матери Дмитрия, было тогда лет пятнадцать, пусть даже шестнадцать, а Темир-бей приходился ей младшим братом, Со времени казни самозванца в Москве прошло без малого пятьдесят лет. Стало быть, сейчас ему примерно лет шестьдесят.

— Но как узнать, дожил ли он до сегодняшнего дня?

— Очень просто, нужно допросить пленного. Он ведь был в сговоре с Душегубцем, так что заодно и узнаем, где у них место встречи. Ведь есть же у них уговор какой-то, иначе как бы твой Щемила их так быстро в степи нашел?

— И то верно, — кивнул Ольгерд. — Если Дмитрий через его юрт свой ясырь сбывал, стало быть это верная дорожка к Душегубцу. Главное чтобы мурза запираться не стал.

— Пойдем познакомимся что ли, пока к столу не позвали, — предложил Измаил.

Пленный сидел там же где его оставили, уезжая хоронить кобзаря.

Ольгерд выдернул изо рта у татарина кляп. Тот, оскалился и, отплевывая паклю, прошипел что-то по-своему.

— Ругается, — улыбнулся Измаил. Что делать будем?

— Как что? — удивился Ольгерд. — Допросим с пристрастием, он нам все и расскажет.

— Не сейчас. — усмехнулся Измаил. — Пусть пока дозревает, а нас уже за столом ждут.

— Поднимем же чарки, — громыхнул над столом голос старшего казака, на груди которого переливалась в лучах заходящего солнца отобранная у мурзы кольчуга, — за раба божьего Филимона. Пусть земля ему будет пухом.

Сидящие за столом подняли разномастную посуду, от найденных в татарских вьюках дорогих серебряных бокалов до простых глиняных кружек и, не чокаясь, выпили.

* * *

Поминки с непременными песнями затянулись до позднего утра. Покинув застолье, Ольгерд выбрал место на солнечном пригорке, подложил под голову седло и провалился в недолгий дневной сон. И снова, как когда-то в Любецком лесу, встал перед ним волк-душегубец. Не хохотал на сей раз, а медленно, кошачьим шагом, переступая прямыми лапами, подошел вплотную, заглянул в глаза.

"Щемилу тебе не прощу, — прорычал тихо, почти ласково, — теперь за тобой должок, литвин. Только не трудись его отдавать, сам свое возьму. Баш на баш, твой соратник за моего". Желтые глаза оборотня сверкнули сатанинским блеском, Ольгерд не выдержал, отвел взгляд. Волк толкнул его пахнущим псиной боком и прошел мимо, напоследок обидно хлестнув по лицу кончиком хвоста.

Ольгерд открыл глаза, вскочил, ощущая на спине под рубахой липкий холодный пот. Пришел в себя не сразу, но отдышался, понял что это всего лишь сон успокоился. С пробуждением хмель от выпитого в немалом количестве коварного хлебного вина быстро выветрился из головы. Теперь нужно было оставить все страхи и позаботиться о ближайшем будущем.

Он оглядел понемногу возрождающийся к жизни хутор. Местные жители резали камыш и укладывали его в связки, чтобы перекрыть сожженные налетчиками крыши. Казаки крутились возле коней — закончив все дела собирались в дорогу, нести дозор. Измаил, спустившись к воде, стоял меж челнами, скинув наряд богомольца и умывался, подставляя под пригоршни бритую голову.

Ольгерд присоединился к приятелю, но одним лишь умыванием не обошелся — скинул порты и рубаху, вздымая брызги вбежал в воду, охнул, проплыл саженками взад-вперед по неширокому плесу, выскочил, сбегал до коней за сменой белья, вытерся, оделся в чистое, приладил на бок воеводину саблю и кликнул египтянина:

— Ну что, волхв-язычник, пошли мурзу допрашивать!

На полпути к остову сгоревшей хаты, внутри которого держался под караулом взятый полон, их перехватила сухонькая старушка в чистой вышитой рубашке. Начала мелко кланяться, то и дело открывая за отстающим воротом сморщенные груди и зачастила тем малоруccким ручьистым говором, в котором с непривычки едва разбирались слова.

— А вот и полудник готов, воины-заступники! Покуштуйте, чем бог послал. Век вам благодарны будем, что от татарвы злой спасли, да Филимона нашего защищали. Жалко старого, добрый был кобзарь…

На столе, к которому их оттянула радушная хозяйка, снова, как и вчера, было одно лишь сало. Но, похоже, уже из давних, последних запасов — старое и твердое как подошва. Ольгерд глотнул вишневого взвара, кромсанул хлебную краюху и впился зубами в бело-розовый шмат. Сало было старым и жилистым не только на вид — кусок оторвать он не смог, сдался, отрезал то, что надкусил и долго истово жевал, боясь обидеть хлебосольных хуторян.

Сарабун, за короткое время пребывания в селении, заслуживший славу великого лекаря обошелся без политесов. Повел носом в сторону стола, скривился, спросил у хозяйки:

— У вас что кроме сала другого ничего нет?

— Откуда ж взяться другому? — искренне удивилась старушка. — На украйне ведь живем, у самой границы. Овец, коров, да и коз тут держать нельзя: татары если не сведут, так зарежут. А свиней они не трогают, вера басурманская не позволяет, вот мы сало на всю зиму и запасаем…

Отдав должное угощению, компаньоны вернулись к намеченному допросу…

На второй день пребывания в плену мурза растерял всю свою татарскую спесь. Сидел в углу, глядя голодными глазами на брошенный ему казаками перемазанный землей и сажей шмат неизменного сала. Если верить выражению его лица, то в душе правоверного мусульманина уже не первый час шла нешуточная борьба между голодом и запретами шариата. При этом, судя по тому, как его рука невольно тянулась к единственной доступной сейчас пище, голод медленно, но верно одерживал победу.

Оголодавший татарин злобно зыркнул на дознавателей, но сразу понял, что пришли на серьезный разговор и ругаться не стал. Измаил, как выяснилось, изрядно изъяснялся на одним из татарских наречий, а Ольгерд, проживший несколько лет на Дону, тоже неплохо понимал речь ногайца.

— Ты мой пленник, — для начала объяснил мурзе Измаил. — Если ты сейчас расскажешь нам честно обо всем, что тебя спросят, то мы будем к тебе благосклонны. Если откажешься — убьем.

— Зачем меня убивать? — искренне удивился татарин. — В любом пограничном городе польский воевода даст за меня не меньше восьмидесяти ваших денег серебром. Ему это выгодно, потому что меня можно будет обменять на вашего пленника, так что обмен обойдется дешевле, чем выкуп.

— Нам не нужны деньги, — ответил Измаил. — Нам нужны знания.

— Спрашивайте, — пожал плечами мурза. — Только, если можно, дайте вначале халильной еды: баранины или конины, в крайнем случае просто хлеба. У меня от голода мутнеет в глазах, но если я сейчас попробую хотя бы маленький кусочек этого шайтаньего угощения, — он указал на валяющееся перед ним сало, — то мне, чтобы очиститься от скверны, придется совершить долгий и разорительный хадж.

— А почему вас кормят только салом? — поинтересовался Ольгерд.

— Запорожцы не только хорошие воины, но и очень веселые люди, — скосившись на караульного, пробурчал Еникей. — Они смотрят на то, как мы, мучаясь от голода, жуем этот жуткий прогорклый жир, тем самым делая харам, и смеются как дети…

— Это лучше, чем быть посаженным на кол, — заметил Измаил. В голосе египтянина неожиданно прорезалась сталь. Мурза осекся и заерзал, словно заостренный конец уже коснулся его тощей задницы.

— Я готов рассказать все что знаю! — плаксиво выкрикнул он. — Но только прошу об одном — не глумитесь над моей верой и дайте хоть немного еды.

Ольгерд достал из наплечной сумки четвертушку хлеба, протянул татарину. Тот с ворчанием впился в нее зубами. Дождавшись, когда пленный, почти не жуя расправится с едой, они продолжили разговор.

— Зачем ты пошел в набег на бедный хутор вместе с неверным разбойником? — спросил Измаил.

— Щемил приехал ко мне в юрт и сказал, что это приказ Димир-аги.

— Ты и воины твоего юрта — служите Димир-аге?

— Ногайцы не служат никому, даже самому султану! С этими неверными мы просто торгуем.

— Торгуете людьми?

— Однажды Пророка, мир ему, спросили: "Какой заработок является наилучшим?" Он, мир ему, ответил: "Тот, что человек заработал своими руками или в результате добропорядочной торговли". Пророк, мир ему, также сказал: "Настанет время, когда человек перестанет заботиться о том, дозволенным или запретным является богатство, которое он приобретает". Так говорит Коран. Так что наше занятие дозволено Пророком и угодно Аллаху!

— Оправдываться будешь перед своими имамами, — перебил пленника Измаил. — Говори по делу.

Мурза кивнул:

— В это селение мы явились не за добычей. Здесь и в лучшие времена поживиться было нечем. На казацкие хутора нападать — все равно, что кошку стричь: шума много, шерсти мало. Просто я не рассчитался с Димиром за последний ясырь, а Щемил, тот, который убил старого музыканта, приехал к нам в стойбище и передал, что Димир простит долг, если мы ему поможем. Отказывать было глупо, я должен был много денег.

— Как Щемила нашел твое стойбище? Степь большая…

— Это для вас, копающихся в земле, степь большая. Для нас, кочевников она — родной дом. Там, где прошла орда, остается след, видимый до зимы. Любой, кто здесь вырос, его легко разберет. А кроме того, на курганах, где стоят языческие истуканы, мы оставляем тайные знаки. Тот, кто знает секрет, всегда найдет место, где кочует нужный юрт.

— И что же, вы так дружны с христианином Дмитрием, что посвящаете его в свои ногайские секреты?

— Почему нет? Война это одно, а торговля — совсем другое. Недавно крымские Гиреи были союзниками казаков, сегодня хан воюет против них вместе с ляхами. С Димир-агой еще мой отец был в союзе, и это выгодный союз. Другим ногайским юртам, чтобы взять ясырь, нужно собираться большой ордой, высылать дозоры, пробираться через деревянные заборы, которых с каждым годом становится все больше, обходить засады, рискуя жизнью идти вглубь земель и, страшась погони, гнать обратно живой товар. А мы получаем пленных прямо в степи и ведем их на продажу в Ор или Кафу. Выручаем, конечно, меньше, зато ничего не тратим. Ногайцы моего юрта не только хорошие воины но и лучшие купцы!

— Значит вот к кому Душегубец гонял ясырь, — вполголоса произнес Ольгерд, обращаясь к Измаилу. — Теперь про Темир-бея его спроси.

— Само-собой, — кивнул египтянин. — Ты знаешь Темир-бея?

Мурза усмехнулся.

— Кто же не знает второго человека в ногайской орде?

— Вот даже как, — задумчиво произнес Измаил.

— Темир-бей знает Димир-агу? — спросил Ольгерд.

— Нет! — испуганно замотал головой Еникей. — Мой юрт хранит эти дела в строжайшем секрете, иначе любой могущественный бей сам станет торговать с неверными и мы останемся без дохода.

— Верю, — улыбнулся Измаил. — Ну что же, Еникей, считай что жизнь ты себе сохранил. Теперь жди до утра, пока мы не решим, что будем делать дальше.

* * *

Ольгерд с Измаилом сидели у костра. Рядом, помешивая какой-то отвар, сопел посвященный во все дела Сарабун. После того, как лекарь стал свидетелем кобзарева рассказа, компаньоны перестали от него таиться и открыли цель поездки на сечь.

— Может и вправду нужно было из Киева сразу к Радзивиллу скакать, — не отрывая взгляда от пляшущего языка произнес Ольгерд. — Теперь все запуталось так, что голова кругом идет. Душегубец — сын самозванца, ищет Черного Гетмана, да к тому же убивает тех, кто знал его с детства.

— Мы правильно поступили, приехав сюда, — покачал головой Измаил. — Теперь мы знаем, кто такой этот Дмитрий и откуда он взялся на нашу голову.

— А что нам дает это знание, египтянин?

— Ты помнишь о чем мы говорили с тобой ночью на Днепре? — спросил Измаил.

Ольгерд кивнул:

— Про то, кто может использовать Черный Гетман.

— Вот именно. И если этот разбойник искренне считает себя внуком царя Иоанна Гордого, то…

— … это означает, что он хочет завладеть перначом, чтобы завоевать корону Московского царства. Ты это хочешь сказать, Измаил?

— Именно так. И если в его жилах течет кровь Рюрика, то ему это вполне по силам.

— Послал Господь родственничка, — скривился Ольгерд. — И что мы по-твоему можем узнать от этого Темира?

— Если бей питает к племяннику родственные чувства, мы порадуем его рассказом о том, что Дмитрий жив. Если же Темир проклинает его, то тем более станет нашим верным союзником. Я согласен с тобой, Ольгерд, Душегубец должен быть где-то рядом с правителями Речи Посполитой, но самый короткий путь к нему для нас лежит через скифскую степь. Татары сейчас воюют на стороне поляков, против казаков и московитов, так что заручившись поддержкой ногайского бея мы сможем проникнуть туда, куда иначе не будет прохода.

Ольгерд помолчал, обдумывая все сказанное, веско кивнул, встал от костра, пошел в сторону казацкого лагеря:

— Схожу со старшим потолкую. Предупредить его нужно, что завтра мы в степь уходим. Да насчет проводника поинтересуюсь.

— Зачем нам проводник? — удивился Измаил. — Чем мурза не хорош? Пообещаем его отпустить без выкупа, когда найдем Темир-бея, он землю будет носом рыть.

— Хорошо. Тогда отправляйтесь с Сарабуном спать. Завтра, как небо порозовеет, выезжаем

Узнав о решении компаньонов Еникей едва не прослезился от радости и долго нахваливал своему Аллаху благородных и щедрых джигитов, которые отказались от выкупа и тем самым не лишили последней лепешки его многочисленных жен и детей.

Для того, чтобы попасть в степь, где обычно в это время кочует юрт Темир-бея, требовалось перебраться на левый берег Днепра. Не желая рисковать лошадьми, переправляясь вплавь через широкую реку, Ольгерд выяснил у казаков, что ниже по течению в полусотне верст есть паромный перевоз и, распростившись с запорожцами, покинул затерянный в плавнях хутор.

В последний момент, когда кони уже въезжали в чуть заметный проход, побитый сквозь камыш, Ольгерду перегородила путь давешняя старушка. Одной рукой она ловко перехватила коня под уздцы, другой протянула увесистый рогожный куль, внутри которого, было не меньше пяти фунтов сала, судя запаху, заготовленного еще для воинов князя Владимира.

— Не жалко? — спросил он бабку, тща себя робкой надеждой, что сможет избежать щедрого дара.

— Бери, сынок — мотнула головой хуторянка. — В дороге любая еда сгодится. Мы-то смотреть на него уже не можем…

Связанный мурза, чей конь шел с ольгердовым стремя в стремя, скосился на куль, потянул носом и, почуяв ненавистный запах, бессильно зашипел.

* * *

Маленький отряд — четыре всадника, три заводных коня и вьючный мерин, которого Сарабун купил перед самым отъездом у хуторян за пятнадцать талеров, останавливаясь лишь на короткие ночевки, двигался к своей цели. Степь встретила путешественников серебристыми волнами трепещущей на ветру ковыли и желтеющими озерами разнотравья. Несмотря на кажущуюся безжизненность здешние просторы таили в себе завидную дичь. Страдающий от отсутствия халильного мяса Еникей выпросил у Измаила свой сагайдак и через пару часов подбил прятавшуюся в пожухлой траве дрофу. Чтобы не возиться с ощипыванием перьев, назначенный походным кашеваром Сарабун запек ее, обмазав в глине и огромную птицу ели вчетвером целых два дня.

Поначалу Ольгерд не спускал глаз с проводника, опасаясь, что тот сбежит на первом же привале, однако пленный мурза оказался на удивление хорошим попутчиком. Татарин по нескольку раз в день сотворял намаз — останавливал коня, стелил на землю коврик и что-то напевал, поминая Аллаха. При этом блюл данное слово почище иного шляхтича: бежать не пытался, дорогу не путал, в чужие дела не лез, а когда им встретился по дороге татарский разъезд, объявил, что едущие с ним неверные — это кардаш-казаки, дружественные татарам запорожцы, которые разыскивают Темир-бея, чтобы выкупать пленного родственника.

От этих же татар, которые, как выяснилось, принадлежали к юрту Темира, компаньоны узнали, что грозный дядя проклятого Душегубца сейчас находится в Ор-Кепе, крепости, охраняющей перешеек, который соединяет Крым со степью.

Три последних дневных перехода оказались особо трудными не только для Сарабуна, но и для привыкших к долгим и опасным путешествиям Ольгерда с Измаилом. Травяное поле поредело, зарябило проплешинами солончаков и в конце концов сменилось на глинистую, испещренную трещинами землю, перемежаемую мертвыми соляными озерами. Кони, подведенные на водопой, недовольно фыркали и воротили от нее морды, так что поить их приходилось из прихваченных с собой бурдюков.

К полудню четвертого дня пути по соленой пустыне, когда была доедена последняя подстреленная дрофа и Ольгерд с Сарабуном, к ужасу правоверного мурзы, экономя припасенную впрок вяленую конину, перешли на хуторское сало, маленький отряд уперся в высокий насыпной вал, перед которым блестел десятисаженный ров заполненный черной, маслянистой на вид водой…

— Вот она, граница Крыма, — сказал мурза, указывая на тянущуюся от горизонта до горизонта преграду, утыканную редкими сторожевыми вежами.