Черный Гетман

— Насколько я понимаю, здесь должен быть какой-то проезд, — неуверенно произнес очумевший от многодневной тряски Сарабун.

— Не проезд, — улыбнулся ему Измаил, — а целая крепость, Ор-Кепе. Ее название так и переводится: ворота во рву.

Неужели это татары сей вал протянули? — удивился Ольгерд. — Видел я в Московии пограничные засеки, но все они по сравнению с этим — что плетеный тын против кремлевской стены.

— Татары-крымчаки утверждают, что это их рук дело, — кивнул Измаил, — но записи, которые хранит наша община, свидетельствуют, что что когда татары пришли в эти земли вал уже давно был насыпан. Перед тем, как отправиться в Киев, я просматривал записи, сделанные путешественниками, побывавшими здесь в те времена, когда в Риме правил император Тиберий, там говорится, что вал возвели киммерийцы. Однако и это вызывает сомнения — кочевники никогда не занимались фортификацией.

— Однако и татары немало сил положили на этот вал, — кивнул Ольгерд. — Точнее, славянские рабы. Размышляя о главном источнике богатства крымцев, ясыре, он вспомнил о главной цели путешествия и махнул Еникею. — Куда теперь, направо или налево?

Мурза сощурил и без того узкие глаза, повертел головой и уверенно указал плетью влево, туда, где почти у самого горизонта чернели обветренные деревянные стены.

Вдоль рва бежала утоптанная дорога и, двигаясь по ней, компаньоны вскоре достигли Ор-Кепе. Грозная крепость, через которую каждый год возвращались домой из набегов крикливыми вороньими стаями татарские всадники, за которыми, увязанные куканами, шли навстречу нелегкой судьбе тысячи угнанных в рабство славян, представляла собой обычный рубленый острог. Те же земляные укрепления, раза в два выше защитного вала, а над ними горизонтальные бревна стен с мощными квадратными башнями по углам. Если бы не полное безлесье, да не выглядывающая из-за стен свеча минарета, то ворота Крыма мало чем отличались бы от того же Белгорода, в котором ему довелось побывать еще на службе у донцов.

— Вот он, Ор, — сказал Еникей. — Что же, джигиты, я выполнил свое обещание, теперь выполняйте и вы свое. Мы добрались до границ Крыма, здесь вы найдете Темир-бея, а я хочу вернуться в степь и найти свой юрт.

— А с нами в Ор заехать не хочешь, мурза? — поинтересовался Ольгерд.

— Место ногайца не за заборами, а в степи, — хмуро ответит тот. — Мой юрт не любит Гиреев…

Ольгерд скосился на Измаила. Тот согласно кивнул головой.

— Езжай, мурза, — сказал Ольгерд. — Бери припас, если нужно, и лихом нас не поминай. Но помни, Дмитрию о нашей встрече не говори ни слова…

— О чем речь, Олгирд — ага! — обрадованно закивал Еникей. — если Димир-бей прознает, что наша с ним торговля перестала быть тайной, мой юрт понесет огромные убытки…

— Думаю, что тогда в первую очередь убытки понесет твоя шея, — усмехнулся Измаил. — Твой торговый компаньон не любит, когда рассказывают о его делах и, прознай о случившемся, быстро отделит от нее голову.

Мурза втянул голову в плечи и засопел. Получив в дорогу коня, харчей на три дня пути, ятаган и снаряженный сагайдак, Еникей приложил пальцы к губам, коснулся лба, сделал рубящее движение ладонью вверх и, ударив пятками коня, поскакал от стены в степь. К тому времени когда компаньоны достигли ворот, к которым вел перекинутый через ров подъемный мост, его силуэт уже слился в чуть заиметную черную точку.

Подъехав поближе Ольгерд стал рассматривать крепость Ор глазами воина. Углядев в бойницах второго яруса башен матовый блеск орудийных стволов хмуро кивнул сам себе. Конечно, для серьезного войска с осадными пушками и инженерными отрядами татарская линия укреплений особого препятствия не представляла — ядра легко разбивали деревянные стены, а картечь, для которой бревна не особая и помеха, выметала защитников, открывая дорогу внутрь тяжелой копейной пехоте. Пикинеры — сила, с которой татарам без поддержки тяжеловооруженных турецких янычар было не потягаться. Если в пробитый пролом прорвется штурмовой отряд, сметет пеших стрелков, отобьется от бесполезной внутри крепости конницы, откроет ворота и вырежет пушкарскую прислугу, то несдобровать татарам. Как не раз уже бывало до этого, потекут в Крым сверкающей лентой суровые неразговорчивые рейтары… Ольгерд обернулся назад, поглядел на прячущегося в капюшон Измаила, улыбнулся ободряюще перепуганному вкрай Сарабуну и вздохнул. С такими вот, как эти, рейтарами дай бог ноги отсюда унести, коль что пойдет не так.

По дневному времени ворота в крепость были отворены и сейчас в них втягивался непривычного вида обоз — двуколки, которые увлекали вперед, забавно частя ногами, мелкие ослики. На двуколках громоздились серые слоистые пласты — добытая в озерах соль. Несмотря на мирный груз, охраняли обоз вооруженные всадники.

Появление незнакомцев не осталось незамеченным, стоило им приблизиться к воротам на расстояние прицельного ружейного выстрела, как из проема надвратной башни высунулся по пояс панцирный стрелок и наставил на их пищаль.

— Ну всё, — чуть шевеля побелевшими губами прошептал Сарабун. — Теперь нам точно, как Еникей говорил, кирдык пришел…

— Молчи, — оборвал лекаря Ольгерд. — Хотели бы нас перестрелять, так били бы, не высовываясь, а скорее всего выслали бы навстречу разъезд. Это они нас просто пугают.

— Не бойтесь, они нас не тронут — сказал Измаил. — Здешние народы, что ногайцы, что крымчаки — подданные турецкого султана. Египет, откуда я родом, тоже принадлежит Порте. Я знаю как разговаривать с людьми Османов.

Стрелять в них с башен никто не стал, но стражники, несущие службу в воротах дело свое знали. Пропустив соляной караван, выставили копья, заставили спешиться.

Старший подошел к Ольгерду, оглядел его с головы до ног, ткнул пальцем, спросил:

— Казак? У него это прозвучало как "хазах".

Ольгерд, пожав плечами, кивнул. Из-за его спины вывернулся Измаил, заговорил чуть надменно, махнул перед лицом у стражника небольшой деревянной табличкой с арабской вязью. Стражник глянул на фирман и махнул рукой. Его подчиненные опустили копья, но дорогу не уступили. Стражник что-то сказал.

— Спрашивает, зачем мы едем в Крым, — перевел Измаил. — Я представился цадиком из Истанбула, который сопровождает кардаш-казака, едущего выкупать своего дядю. Отвечай ему, а я буду переводить.

— Нам нужен Темир-бей, — важно произнес Ольгерд, положив руку на эфес и поигрывая на солнце драгоценными камнями.

Измаил состроил мину услужливого посредника, часто закивал и начал длинный цветистый разговор, по ходу которого из тонкой ладони египтянина в широкую лапу начальника стражи рыбкой блеснула серебряная монета. Татарин спрятал монету в рот, почесался, лениво и неразборчиво ответил. Измаил благодарно кивнул, обернулся к Ольгерду и тихо, но очень красноречиво выругался на каком-то незнакомом наречии. Судя по тому, что он вложил в ругательство душу, сквернословил он на своем родном языке.

— Что такое? — кисло поинтересовался, Ольгерд.

— Темира нет в Оре, — ответил Измаил.

Ольгерд, уже мечтавший о том, как расспросив ногайского бея он покинет эти неуютные земли и вернется к привычным лесам и надежным каменным крепостям, тихо сквозь зубы выругался по-польски. Лучшего языка для проклятий он не знал.

— Разминулись значит. Теперь ищи его по степи…

— Если бы, — вздохнул Измаил. — Он ушел три дня назад в Кафу со своим ясырем.

За спиной послышалась отборная лекарская латынь — это в свою очередь, дал волю чувствам слушавший разговор Сарабун.

— Только зря время потеряли, — буркнул Ольгерд. — Говорил же я тебе, Измаил, нехороша вся эта затея. Ну так что, заночуем здесь или же пополним припасы и сразу обратно в степь? До Вильны с этих выселок месяца полтора добираться, время не ждет…

Сарабун закивал, поддерживая Ольгерда, со страхом скосился на татарскую стражу и с надеждой поглядел на Измаила.

— И все же я думаю, что в Вильно мы не поедем, — ответил египтянин.

— Мы с тобой, конечно, компаньоны, — рыкнул, начав злиться уже всерьез, Ольгерд, — но я пока что присягу тебе, язычник не приносил, и командовать ты не станешь. Хочешь в Кафу? Твой жребий. А я в Литву пойду. Как встретились, так и расстанемся.

— Отъедем, — предложил Измаил. — Стража на нас и так уже недобро смотрит.

Ольгерд кивнул. Египтянин произнес в сторону стражников несколько успокоительных фраз. Те, подозрительно косясь на странных пришельцев, вернулись в арку надвратной башни. Компаньоны отъехали в сторону на несколько десятков шагов и расположились на краю рва у самой воды.

— Не понимаю тебя, — сказал Ольгерд. — За каким лешим нам ехать в Крым? Это же все равно что самому добровольно голову в петлю совать.

— Как ты думаешь, почему крестовые походы закончились неудачей? — спросил неожиданно египтянин.

— При чем здесь это? — Не понимая пока, куда клонит его высокоученый приятель, спросил Ольгерд.

— Потому, что султан Саллах ад-Дин, разбив крестоносцев и возвратив мусульманам Иерусалим, не запретил службу в Церкви Гроба Господня и, мало того, разрешил христианам продолжать паломничество в святые места. Так же поступали и его последователи. Крестоносцам стало не с кем и не за что воевать.

— Он что, любил христиан?

— Христиан он считал своими врагами, но ежегодный доход от паломников, желающих помолиться у Гроба Господня, превышал шестьдесят тысяч золотых динаров. Глупо упускать такую выгоду даже ради Аллаха.

— И что это означает?

— Мусульмане, конечно, воины, но прежде всего они негоцианты. И тот, кто приносит им прибыль, находится в безопасности. Нужно лишь разжиться охранной грамотой, и мы сможем спокойно добраться до Кафы.

— Может оно, конечно и так. Но лучше, раз уж проделали такой путь, нам здесь подождать, Темир на обратном пути мимо Ора никак не пройдет.

— Сюда он шел с рабами, — возразил Измаил, — а обратно будет возвращаться налегке. У волка сто дорог, у погони-только одна. Он может задержаться в Крыму, может отправиться в Турцию или отплыть морем в Аккерман. Если мы двинемся завтра, то еще сможем его застать.

— Ты все еще считаешь, что нам этот ногайский бей нужен больше, чем литовский гетман?

— Да, мой друг. Мы уже не раз говорили с тобой о том, что ключ к Дмитрию сегодняшнему упрятан в его темном прошлом. Ты знаешь, зачем твой кровный враг хочет разыскать Черного Гетмана? Чем он руководствуется в своих поступках?

— Он вор, — отрезал Ольгерд. — И поступки у него воровские.

— Вряд ли. Вору нужна лишь добыча. Дмитрий же, судя по всему, считает себя внуком последнего русского царя из рода Рюрика, а значит прежде всего стремится к власти. Встреча с кобзарем Филимоном принесла нам знание о детстве Дмитрия. Встретившись с Темиром мы сможем узнать про его юность. Мы уже здесь. Глупо вставить ключ в замок и не открыть дверь…

С доводами, которые приводил собеседник, трудно было не согласиться, но Ольгерд молчал, подыскивая новые возражения. Уж очень не хотелось ему углубляться в Крым.

— А если он в Турцию уйдет, мы тоже за ним?

— Нет, — звонким мальчишеским смехом рассмеялся египтянин. Он скинул капюшон и замотал бритой головой, так что по ней заметались солнечные блики. — В Турцию мы не поедем. К тому же учти, что Темир пошел не просто в Крым, а в Кафу.

— Ну так и что с того?

— А то, что Кафа — это крепость, которой управляет не крымский хан, а турецкий паша.

— Какая разница?

— Примерно такая как между запорожской сечью и великопольской крепостью. У турок везде порядок и жестокая дисциплина, а у меня надежный фирман подписанный великим визирем. С османскими чиновниками я смогу договориться намного быстрее, чем с татарами. Темир в Кафе такой же чужак, как и мы, найти с ним общий язык там будет намного легче.

— Убеждать ты умеешь, — пробурчал Ольгерд. — Ну что же, давай тогда так поступим: коль сумеешь получить пропуск в Крым — верховодь, пока мы в русские земли не вернемся. Не сможешь, я командую, и мы уходим в Литву.

— По рукам, — улыбнулся загадочный компаньон. — Только не забывай, что теперь нас трое.

Они одновременно обернулись к Сарабуну. Лекарь сидел чуть в сторонке с выражением лица подсудимого, которому вот вот должны прочитать приговор.

— А что я? — спросил он, обреченно почесывая в затылке. — Как решите, так оно и будет. Пока все целы и здоровы, мое дело сторона. Но ежели, не приведи Господи, что случится и кому понадобится лечение, тут уж будете меня слушать…

Измаил вызвал на мост начальника стражи, и задал ему несколько вопросов. Тот начал в ответ что-то долго объяснять, частя словами, однако, когда рука египтянина снова потянулась к кошелю, отрицательно замотал головой и махнул рукой в сторону крепости.

— Что опять не так? — пробурчал Ольгерд.

— Сейчас нас проводят к местному коменданту. С ним и будем говорить.

Сдав оружие они въехали в крепость. В сопровождении двух стражников миновали несколько извилистых узких улиц с глухими заборами и быстро добрались до отдельно стоящего двухэтажного дома, обмазанного сверху донизу белой глиной и расписанного причудливыми цветными орнаментами.

Комендант принял путешественников на крытой матерчатым пологом террасе. Несмотря на то что на улице было совсем тепло он, видимо для того, чтобы подчеркнуть свое высокое положение, был выряжен в лисью шубу до пят, надетую прямо на голое тело. Выслушав рассказ Измаила татарин, чуя бакшиш, сально сверкнул глазами:

— Значит вы кардаш-казаки и ищете этого дикого степняка Темира? Деньги на выкуп у вас, конечно, имеются, — при последних словах глаза аги превратились в тонкие щелочки.

— Кто же берет с собой в дорогу столько золота? — нарочито наивно спросил Измаил. — Мы имеем кредитное письмо венецианского банка, которое с удовольствием примет любой купец в Кафе. — Письмо именное, — добавил он, чем окончательно расстроил хитрого мусульманина. — Однако прямо перед входом в твои покои мы вдруг обнаружили вот это, — египтянин ловко извлек из висящего на поясе кошелька и аккуратно выстроил перед агой стопку увесистых золотых монет. — Думаю. что это ты обронил, когда шел сюда, ага…

Татарин сделал рукой неуловимое движение, как кошка ловит на столе ползущую муху, мелькнула отброшенная лисья пола и стопка мигом исчезла в недрах необъятных шаровар.

— Твой честный поступок угоден Аллаху! — управившись с золотом, кивнул комендант. — С вами приятно иметь дело и люди вы честные. Потому волею нашего досточтимого хана, который дал мне право от его имени выписывать подорожные пропуска, я дозволяю вам въезд в нашу благословенную страну. Но только все нужно сделать строго по закону! Прежде всего вы должны заплатить проездной налог и харадж, налог на неверных. Конечно придется еще заплатить и писцу, тому, которого порекомендую я, ибо сей важный документ должен быть исполнен грамотно и без малейших помарок….

— Насколько мне известно по тем благословенным дням, когда я работал секретарем у аги Александрийского порта, — вежливо, но твердо возразил египтянин, — работа писца включается в сумму пошлины…

Комендант выпучил глаза набрал побольше воздуха в легкие и начал торговаться так, что ему, на взгляд Ольгерда могли позавидовать даже славящиеся своим скопидомством краковские евреи. Измаил, человек восточный, тоже не ударил лицом в грязь. Через полчаса сговорились на том, что путешественники заплатят лишь половину причитающихся писцу денег.

— Может высокочтимый бей выделит нам несколько своих джигитов для защиты от дорожного разбоя? — спросил напоследок египтянин.

— Это будет стоить по одной серебряной монете за человека в день, — зевая во весь рот, объявил комендант. — И они проведут вас только до деревни Джанкой — дальше моим джигитам нельзя, чужие земли. Там наймете себе проводника до Кафы, а охрана не понадобится, в нашей стране царит покой и порядок.

Пропуск ждали до позднего вечера. Дождавшись посыльного, который торжественно вручил Измаилу свернутый в трубку фирман, с которого свисала большая сургучная печать, отправились искать место для ночлега. Единственным заведением для пуников, которое согласилось их принять, оказался большой и очень грязный постоялый двор, называвшийся здесь на восточный манер караван-сараем, в котором прямо за стенами спальных комнат располагались загоны для приведенного в Ор ясыря.

Ольгерд, слушая крики детей и восклицания женщин, смог заснуть лишь поутру. Хмурый и невыспавшийся, он сел на коня и поскакал вслед за двумя присланными комендантом охранниками — грязными как черти "джигитами" в бараньих тулупах, все вооружение которых составляли деревянные копья с костяными наконечниками. "Вернусь еще сюда, — подумал он, оглядываясь на татарскую крепость, — но только вместе с армией и во главе сотни отборных рейтар. Тогда и поглядим, кто кому здесь будет подорожные выправлять"…

* * *

В первый день пути крымская земля мало чем отличалась от оставленных по ту сторону рва таврийских солончаков. Та же, вся в трещинах, глинистая земля, по которой бежала почти без изгибов в камень укатанная дорога, потом такая же выжженная степь, с козьими и овечьими отарами. Пару раз конные пастухи, завидев путников, с гортанными криками бросались им наперерез, но разглядев сопровождающих, сразу же заворачивали обратно.

Джанкой оказался небольшой деревушкой с единственным в округе глубоким колодцем, откуда местный кадий, невзирая ни на уговоры, ни на предложенные и немалые деньги разрешил им вычерпать всего лишь два ведра мутной желтоватой воды.

— Неделю была сушь, — внимательно изучив османский фирман Измаила и выданную в Ор-Кепе подорожную, пояснил он путникам. — Наша земля суха, и если вы заберете всю воду, то колодец будет наполняться два дня. Человека можно оставить без воды, скотину и коней-нельзя. Берите что дают и ступайте во имя Аллаха!

Дав в проводники неразговорчивого старика на шелудивом муле, кадий отказался от мзды и выделил им на ночь стоящий на отшибе сарай, настрого предупредив, чтобы они не выходили наружу во время намаза — несмотря на малый размер селения мечеть в деревне имелась — не интересовались женщинами и ни в коем случае не сотворяли харам, как любят это делать проезжие казаки. Сарабун со страху упаковал оставшееся сало и горилку в двойной мешок и затолкал их на самое дно вьючной сумы. Ужинали татарским блюдом — кусочками мелко нарезанной острой баранины, обжаренной с овощами, которое называлось азу.

После Джанкоя в селах не останавливались. При посредничестве проводника, старого Айнура, покупали у крестьян овечий сыр, козье молоко, вкусные ароматные лепешки и свежее мясо. Пользуясь теплой погодой, ночевали в степи под открытым небом. С каждым днем пути места становились все более обжитыми, а степная высохшая трава стала понемногу уступать место сочным зеленым лугам. На четвертый день перед их глазами выросли далекие горы.

— Где Кафа, за горами? — спросил Ольгерд проводника.

— Да, джигит, — выдержав приличествующую паузу важно ответствовал тот. — Город Кафа вот там, за Кара-Дагом, — он указал рукоятью плети на синеющий отрог. — Но наш путь лежит в обход, по равнине. Мы же не архары, чтоб по скалам прыгать.

Вблизи крымские предгорья казались настоящим земным раем. Сочные травы, на которых паслись холеные тучные стада, утопающие в садах богатые селения, с неизменными мечетями на мощеных площадях с нарядно украшенными фонтанами. Здешние татары ничем не напоминали степняков — одевались в свободные рубахи до пят с красивыми вышивками, бороды брили, редко носили оружие. Головы многих мужчин украшала большая чалма зеленого шелка, как объяснил Измаил, свидетельство о том, что ее обладатель совершил паломничество в Мекку, Медину или Иерусалим.

— Заможные места, — цокал языком Сарабун. — У нас в Бердичеве земли тоже родючие, но такого изобилия не бывает даже в самые урожайные годы. И чего этой татарве дома не сидится? Зачем им людьми торговать?

— Эти и не торгуют, — усмехнулся Ольгерд. — За ясырем ходят те, кто кочует в степи, а здешние землевладельцы у них покупают невольников и строят свое благоденствие на нашей беде. Все эти земли возделаны руками славян, так что неизвестно, кто на этих землях настоящий хозяин.

— Земля принадлежит не тому, кто на ней работает, а тому, кто ей правит, возразил египтянин. — Твои предки, если помнишь, тоже пришли на Русь завоевателями. К тому же рабство далеко не всегда абсолютное зло. Путешествуя по вашей стране я видел шляхетских и казацких холопов, которым, поверь, живется намного хуже. Впрочем, если заглянуть в суть вещей, — вздохнув, философски завершил Измаил, — все мы так или иначе чьи-то рабы.

— И мы трое тоже? — усмехнулся Ольгерд.

— Конечно. Разве мы едем в Кафу от скуки или для развлечения? Каждого из нас ведет туда чужая воля. Я исполняю то, что приказано моими старейшинами. Ты — раб кровавой клятвы. Сарабун — раб своего происхождения, он должен следовать за нами потому, что иначе просто погибнет…

— Еще скажи, что все мы в конечном счете рабы божьи, — не сдержался Ольгерд.

— Ты понял, — улыбнулся в ответ египтянин. — Свобода, — это всего лишь призрак, за которым легче всего повести отчаявшихся людей…

Ольгерд слегка пришпорил сбившегося с рыси коня.

— Я не силен в философии и не столь образован, как ты, чтобы спорить о высоких материях, но свою несвободу воина на сытую свободу раба не сменяю!

— Здесь нет высоких материй, — мотнул головой египтянин. — Все просто. Попробуй освободить раба, и ты увидишь, что он будет несчастен, ибо разорвав пусть и ненавистную цепь, он потеряет и кров и хлеб, которые не приучен добывать без хозяйского присмотра…

На следующем дневном переходе стало не до ученых бесед. Ровная как стол степь начала бугриться крутеющими с каждой пройденной верстой каменистыми холмами, меж которых приходилось петлять, выбирая дорогу дну ложбин, чтобы не изматывать лошадей бесконечными спусками и подъемами. Казалось, что дороге не будет конца, когда неожиданно для всех в одной из дальних расселин сверкнула лазурь. Кони заржали, раньше людей учуяв влажный соленый воздух.