Помоги проекту - поделись книгой:
Тем временем в Горае происходят странные события.
Поговаривают, что каббалист Мордхе-Йосеф на чердаке синагоги лепит Голема, чтобы он пришел евреям на помощь, когда начнутся родовые муки избавления. Кто-то видел собственными глазами, как Мордхе-Йосеф с двумя ешиботниками тащил туда мешок глины. О реб Иче-Матесе говорят, что каждую ночь его душа возносится на небо, и там сам Ари обучает его каббале. С тех пор как Иче-Матес появился в Горае, люди обратили сердца к раскаянию. Мужчины встают до зари и читают псалмы, женщины постятся по понедельникам и четвергам и посылают еду в богадельню. Одна женщина как-то покаялась перед всеми в синагоге, что лежала с мужем во время месячных. А некоторые каждую ночь собираются у благочестивого реб Гудла, и реб Иче-Матес раскрывает им тайны Торы.
В начале января у Рейхеле устроили пир в честь ее помолвки с реб Иче-Матесом. В одной из комнат расставили столы и скамейки, отдельно для мужчин, отдельно для женщин. В последнюю минуту девушка вдруг расплакалась и заявила, что не хочет замуж. Но ее быстро успокоили, преподнесли подарки, и она снова согласилась. И вот она уже сидит с женщинами за столом, одетая в шелковое платье, с праздничным платком на голове, в жемчужном ожерелье, которое одолжила ей Хинкеле. Рейхеле улыбается сквозь слезы, а гостьи, чтобы ее подбодрить, наперебой говорят, какая она красивая, гладят ей волосы, подносят ей ложечки прошлогоднего варенья. Реб Иче-Матес в шелковом кафтане сидит в окружении мужчин. Жарко натоплено, стены запотели, тают свечи в керамических подсвечниках, то и дело приходится снимать нагар с фитилей, чтобы было светлее. Сегодня реб Иче-Матес в прекрасном настроении, его лицо раскраснелось, глаза сияют. Он рассуждает о Божественной сущности брака, сыплет цитатами, наливает гостям водку и вино. Он даже разрешил женщинам танцевать, чтобы развеселить невесту. Хинкеле встает и велит отодвинуть стол. Она родом из Богемии и привыкла к тамошним обычаям. Над ней начинают хихикать, но она не обращает внимания. Хинкеле раскидывает худые руки в широких рукавах, поднимает лицо к потолку, кружится и поет:
Хинкеле разошлась. Она тянет женщин танцевать, но они смущаются, прячутся друг за дружку. Она зовет танцевать даже хромоножку Рейхеле. Но тут поднимается жених, реб Иче-Матес. Он вытирает рукавом пот со лба и приближается к Хинкеле. Вынимает из кармана платок и протягивает ей:
— Беритесь за край! Это радость для Всевышнего…
Реб Иче-Матес заворачивает полы кафтана, так что становятся видны белые льняные штаны и кисти на талесе, прикрывает левой рукой глаза, будто собирается читать «Шма Исраэл», и начинает, шаркая ногами, пританцовывать на месте. А Хинкеле подбирает шлейф атласного платья и движется перед женихом в одну сторону, потом в другую, притопывая остроносыми башмачками. Ее бусы сверкают, щеки разрумянились, слезы радости дрожат на ресницах. Сначала все смотрят потрясенные: не грех ли это? Но тут же начинают понимать: это неспроста, нечто великое совершается у них на глазах. Все умолкли, слышно, как потрескивают свечи. Гости застыли, стоят вокруг, смотрят во все глаза. Тощий, кожа да кости, долговязый парень с острым кадыком широко раскачивается, как на молитве, вперед-назад, до хруста сжимает пальцы, щурится, будто его слепит яркий свет. Реб Мордхе-Йосеф стоит в углу, опираясь на костыль. Его трясет, как в лихорадке. Рыжая свалявшаяся борода пылает огнем, горят зеленые зрачки, пот течет по лицу. Уже больше часа танцуют оба, но усталости нет, и видно, что их поддерживает высшая сила. Рейхеле облокотилась на спинку кровати, закрыла лицо руками, кажется, она беззвучно плачет. Вдруг она подтянула парализованную ногу, будто желая сделать шаг, села и громко, бесстыдно расхохоталась. Все вздрогнули, повернулись, и в ту же секунду Рейхеле упала на спину, испустив сдавленный крик. Помутневшие глаза закатились, руки и ноги трясутся, пена идет из злобно перекошенного рта. Хинкеле хватает кружку, зачерпывает воды из бочонка и выливает ей на голову. Девушка съеживается, от нее валит пар, как от потушенных углей…
Реб Иче-Матес ничего не замечает, продолжает танцевать с платком в руке, его ноги заплетаются, будто он пьян. Лицо сияет, шелковый кафтан насквозь промок, капли пота катятся по бороде, падают на обнаженную волосатую грудь. Пояс развязался и волочится по полу, голова запрокинута, словно он, не отрываясь, смотрит на что-то сквозь низкий закопченный потолок. Реб Мордхе-Йосеф больше не может сдерживаться. Крякнув, он ударяет костылем о пол и пускается в пляс, неуклюже подпрыгивает и кричит:
— Давайте же танцевать, евреи! Не опоздать бы нам! Небесное воинство ждет!..
Глава 13
МЕСТЬ
Было уже за полночь. Ветер, будто веником, гнал сухой снег, наметал огромные сугробы. Местами обнажилась промерзшая земля, белые крыши домов вдруг стали зелеными от мха, покрывавшего гнилой гонт. С треском ломались ветки голых деревьев, испуганно каркали разбуженные вороны. Среди черных, рваных туч летела маленькая, бледная луна. Казалось, город исчезнет в снежном смерче, еще до того, как взойдет солнце.
Сегодня реб Бинуш лег позже, чем обычно. Он лежал в своей комнате на деревянной кровати, в одежде, обложившись тремя пуховыми подушками, укрывшись теплым одеялом, и не мог уснуть. Ветер выл в трубе, стонал, как чья-то грешная, страдающая душа. С чердака, заваленного листами пергамента, доносился шорох и глухое постукивание, будто там двигали что-то тяжелое. Печь была хорошо натоплена, дверь заперта, окна утеплены соломой и ватой, но старику было холодно.
Реб Бинуш пытался размышлять о Торе, как делал всегда, когда сон не шел, но в этот раз мысли бежали слишком быстро, путались, обгоняли друг друга. Он зажмуривал глаза, но они снова открывались. В полудреме ему чудилось, будто несколько человек ведут упрямый, жаркий спор, бесконечный спор о Саббатае-Цви, о Мессии, об избавлении. Реб Бинуш почувствовал, что проваливается в небытие, голоса стали понемногу затихать. Но вместо них внезапно послышался стук в окно. Раввин сел на постели и испуганно спросил:
— Кто там?
— Ребе, это я… Простите…
— Кто «я»?
— Гринем.
У реб Бинуша помутилось в голове, мурашки побежали по коже. Он понял, что ему принесли плохую весть. Однако он тут же совладал с собой и ответил:
— Сейчас!
Раввин встал, нашарил в темноте туфли, набросил на плечи ватный халат и пошел открывать. Второпях он наткнулся на косяк, на лбу вскочила шишка. Дрожащей рукой реб Бинуш снял цепочку, отодвинул засов, повернул ключ в замке. Замерзший Гринем ввалился в комнату, тяжело дыша, будто за ним гнались.
— Ребе! — заговорил он, отдуваясь. — Тысячу раз прошу прощения!.. Там мужчины, женщины, все вместе… У реб Элузера Бабада… Собрались, танцуют… Творят невесть что!..
Реб Бинуш не поверил своим ушам. Чтобы в Горае зашли так далеко? Все же он молча, не мешкая начал одеваться. Нашел в темноте брюки, запахнул тулуп, затянул кушак. Несколько раз опрокинул стул, ударился об угол стола. Раввин чувствовал непривычную тяжесть в ногах, поясницу ломило, спину кололо, как стальными иголками. Он даже закашлялся, чего с ним не случалось уже многие годы. Глаза у старого Гринема светились, как у кошки.
— Ребе, простите… — начал он снова.
— Пошли! — почти выкрикнул реб Бинуш. — Быстро!
Реб Бинуш поднял воротник. Колени дрожали, будто он впервые встал с постели после долгой болезни. Он думал, что на улице будет темно, но, кажется, уже начинался рассвет. От мороза у раввина перехватило дыхание. Ледяные иглы, то ли дождь, то ли снег, впились в лицо, ресницы тут же заиндевели. Раввин огляделся, словно не узнав местечка, хотел взять Гринема за руку, чтобы не поскользнуться, но сильный порыв ветра неожиданно толкнул реб Бинуша в спину и погнал под гору. Раввин, стараясь сохранить равновесие, пробежал несколько шагов. Меховая шапка сорвалась с головы, взлетела, как черная птица, упала на землю и быстро-быстро, подпрыгивая, покатилась, как живая, к колодцу. Реб Бинуш обеими руками схватился за ермолку. Земля качалась у него под ногами.
— Гринем! — закричал реб Бинуш не своим голосом.
Позже он так и не смог понять, как все произошло. Гринем погнался за шапкой вниз по склону, попытался изловить ее, упав на нее животом, затем поднялся, снова побежал и вдруг исчез с глаз. Реб Бинуш с тревогой оглянулся и понял, что дело плохо. Он повернул обратно к дому, но в тот же миг ему запорошило глаза, будто кто-то кинул в лицо горсть песку. Ермолка упала, ветер, как пес зубами, рванул полу тулупа, подхватил реб Бинуша, протащил немного по скользкой дороге и швырнул на землю с такой силой, что кости затрещали. В голове пронеслась мысль: «— Все, конец…»
Это длилось лишь несколько секунд. Прибежал Гринем с шапкой в руках, но, не увидев раввина, подумал, что тот вернулся домой. Гринем принялся стучать в ставни, звать, но никто не открывал. Тогда он понял, что случилась беда, и стал кричать во все горло:
— Помогите! Ребе! Помоги-и-и-ите!
Первой услышала крик жена раввина и тут же растолкала невестку и внуков. Люди просыпались, выскакивали, полуодетые, на улицу. Сперва никто не мог понять, что случилось. У Гринема от страха отнялся язык. Служка только махал руками и мычал как немой. Со всех сторон открывались двери, кто-то решил, что в чей-то дом проникли грабители, кто-то — что начался пожар. Реб Бинуша нашли только через добрых полчаса. Он лежал под каштаном, в двадцати шагах от дома, почти засыпанный снегом. Увидев его, жена упала без чувств, женщины разом заголосили, как над покойником. Но реб Бинуш был жив. Он тихо стонал. Его подняли и отнесли домой. Лицо раввина посинело и опухло, рука была то ли сломана, то ли вывихнута, глаз не открывался. От заиндевевшей бороды шел пар, грузное тело дрожало, как в лихорадке. Его тормошили, спрашивали, что стряслось, кричали в ухо, как глухому, но он не отвечал. Наконец его с трудом раздели и уложили в постель. Зажгли восковую свечу, слабый огонек тускло осветил комнату. Чижа, жена Ойзера, смазала побелевшие губы раввина уксусом, кто-то растер ему виски.
Участники пирушки быстро узнали, что случилось с раввином. Услышав новость, многие расхохотались. Женщины украдкой, по одной стали расходиться.
Свечи догорели, только несколько сырых сосновых веток тлеют на плите, бросая на стены тусклый красноватый свет. Пол затоптан, как попало стоят раздвинутые столы и скамейки. С потолка капает, пахнет водкой и гарью, как после пожара. Рейхеле все еще не пришла в себя. Она лежит на кровати, стиснув зубы, мокрая, с растрепанными волосами. Праведница Хинкеле пытается привести ее в чувство. Вслепую нащупав крючки худыми, костлявыми пальцами, она расстегнула ей кофту, влила в рот несколько капель соку. Теперь она гладит девушку по голове, шепчет ласковые слова, тихо молится. Реб Иче-Матес стоит в углу, отвернувшись к стене, и лопочет что-то заплетающимся языком. Реб Мордхе-Йосеф, выпивший не одну кварту водки, толкает его под локоть и хрипло хохочет, довольный, что его враг Бинуш потерпел поражение.
— Пойдемте домой, реб Иче-Матес, — твердит он. — Уж теперь-то черти за него возьмутся… Да сотрется имя его!..
Глава 14
РЕБ БИНУШ ПОКИДАЕТ ГОРАЙ
Печь у реб Бинуша раскалена добела: с нее осыпается штукатурка, в лицо пышет жаром. Дверь на улицу заперли, и посетители проходят через весь дом, чтобы не выстуживать комнату. Визиты начинаются с раннего утра. На полу — грязные следы, пахнет болезнью и лекарствами. Мужчины толкутся в комнате, трут лбы, кусают бороды, спорят, что делать. Женщины с озабоченными лицами стоят по углам, говорят все разом, сморкаются в фартуки, громко вздыхают. Стол, за которым раввин больше пятидесяти лет изучал Тору, отодвинули в сторону. Дверцы книжного шкафа раскрыты настежь, тонкие резные ножки кресел уже не выдерживают веса многочисленных посетителей, трещат и ломаются, но никому нет до этого дела. Больной лежит под двумя одеялами, ноги еще и укрыты тулупом. На высоком лбу блестят капли пота, глаза закрыты, борода растрепана, как лен, лицо изменилось до неузнаваемости.
В доме раввина полный беспорядок. Жена ходит без платка, с красными, опухшими от слез глазами. Спина ссутулилась, острый подбородок, поросший редкими волосками, трясется, будто женщина, не переставая, что-то говорит. Она так растеряна, что носится по дому с горшком в руках. Дочь раввина, вдова, вместе с невесткой Чижей каждые несколько часов бегают в синагогу, зажигают свечи, открывают ковчег со свитками Торы и так вопят, что ешиботники зажимают уши. Все читают псалмы, женщины измеряют кладбищенскую ограду[25]. Даже Лейви, несмотря на вражду с отцом, путается под ногами у посетителей, позабыв старые счеты. Только Ойзер, как всегда, сидит на кухне, таскает украдкой еду из горшков и быстро, не жуя, глотает, чтобы его не поймали на месте. Лишь изредка он заходит в отцовскую комнату, расталкивает всех локтями и спрашивает, ни к кому не обращаясь:
— Ну, что там? Не лучше?
Испробовали все средства. Больную руку раввина окунули в горячую воду и обожгли кожу. Натерли солью, но стало еще хуже. Сиделка из богадельни заявила, что она-то знает: это не перелом, а просто вывих, и попыталась вправить сустав, но реб Бинуш от боли потерял сознание. Внуки бегали по домам, у всех просили совета. Принесли медовых лепешек, чтобы прикладывать к больному месту, собачьего сала для натираний, желтовато-зеленых вонючих мазей, молотой горчицы. У постели возились две женщины в широких передниках, платки сдвинуты на лоб, рукава закатаны. Разливали по мискам горячую воду, отмеряли ложечкой снадобья. Комната наполнилась паром, стоял такой запах, будто обмывают покойника. Когда у больного спрашивали, как он себя чувствует, он только чуть приоткрывал глаза, смотрел, словно ничего не понимая, и молчал.
Еще на рассвете двое посланников отправились в деревню, где жил крестьянин, который на всю округу славился умением вправлять вывихи. Им дали денег и бутыль водки и наказали привести мужика хоть силой. Пора бы уже им вернуться, до деревни всего-то с милю пути, но их все нет. Мальчишки выбегают на дорогу посмотреть, не идут ли они, и приносят разные вести. На горе виднеется черная точка, но непонятно, то ли это возвращаются посланники, то ли это чьи-то груженные дровами сани. С тех пор как пропали реб Элузер и Лейб Банах, люди стали бояться. Жены посланников с покрасневшими глазами сидят на кухне, уже готовые разрыдаться. Они жуют толстые куски хлеба с маслом и вздыхают, как вдовы. Холодает, но на рыночной площади полно женщин. Они собираются в кружки, стоят, закутавшись в шали, беспокойно переговариваются, как будто ждут, что сейчас вынесут покойника. Женщины переминаются от холода, притопывают ногами в тяжелых мужских сапогах. Раньше срока состарившиеся лица бледны от мороза и новых страхов, охвативших местечко. Все повторяют одно и то же:
— Это всё те… Черти…
— Их рук дело…
Говорят, что Нейхеле, невестка реб Бинуша, навела на него порчу. Кто-то видел, как она шепталась со старой ведьмой Кунигундой. Все знают, что Нейхеле держит в сундуке клок волос для колдовства и что она дает своему мужу Лейви пить воду, которой моет грудь, чтобы держать его на привязи. Глика, жена старосты, клянется, что всю ночь не смыкала глаз и сквозь шум ветра слышала женские голоса. Конечно, она поняла, что это слетелись бесы. А в тот самый миг, когда случилась беда с реб Бинушем, бесы расхохотались и захлопали в ладоши. Они обрадовались, что отомстили, что причинили зло человеку…
К вечеру наконец-то привели мужика-костоправа. Посланники рассказали, что он ни в какую не хотел идти, пришлось его как следует напоить, а потом тащить на себе. Это был маленький седой старичок с хитрыми красноватыми глазками, в лаптях, косматой овчинной шубе и высокой шапке, залихватски сдвинутой набекрень. Его повели в комнату, распахнули перед ним дверь, как перед великим целителем. Старик покачивался на ногах, хихикал, весело потирал руки и нес что-то непонятное.
— Еще рюмочку хочет! — шепнул кто-то хозяйке на ухо.
Мужику плеснули в кружку. Он вынул из кармана кусок засохшего сыра, закусил — аж слезы брызнули из глаз от удовольствия. Затем подошел к больному, взглянул на него так, будто тот притворяется, и схватил за руку с такой силой, что реб Бинуш вскрикнул и забился на постели, словно хотел вырваться. Мужик дернул руку, хрустнула кость. Пьяное лицо костоправа посинело от натуги и внезапной злости. Раввин глотнул воздух и потерял сознание. Мужик так разозлился, что с размаху швырнул на пол кружку.
— Черти собачьи! — закричал он, сжав кулаки. Он уже готов был броситься на больного.
Костоправа с трудом вытолкали на улицу. Нужно было отправить его обратно в деревню. В Горае боялись, что он замерзнет спьяну в поле. Гои тогда, чего доброго, скажут, что его убили евреи, и устроят в местечке погром. Надо было найти кого-нибудь, кто довел бы его до дому. Тем временем наступила ночь. Ударил такой мороз, какого даже старики не могли припомнить. Вода в колодце замерзла, бадья треснула. Земля вокруг колодца обледенела так, что страшно было к нему подойти: хватит одного неверного шага, чтобы поскользнуться и провалиться. Хотя во всех домах топились печи, дети плакали в колыбелях от холода. В такие ночи всегда случаются разные несчастья. У кого-то ни с того ни с сего заболел ребенок, посинел, начал задыхаться. Натерли ему животик водкой с перцем, но ребенку все хуже, и мать, надев мужской тулуп, завернувшись в две шали, бежит искать знахарку, чтобы она спасла малыша от сглаза. У кого-то вдруг так задымила печь, что в доме чуть не задохнулись, еле успели залить огонь. Где-то загорелась сажа в дымоходе, пришлось бежать за лестницей, лезть на покосившуюся, скользкую крышу и затыкать трубу мокрыми тряпками. Многие простудились, некоторые обморозились.
Посетителей в доме реб Бинуша становилось все меньше, наконец ушел последний гость. Теперь дом напоминал постоялый двор. После того как гой попытался вправить раввину руку, ему становилось хуже с каждой минутой. Сустав вздулся, кожа на нем приобрела нехороший жирный блеск. Поздно ночью реб Бинуш начал бредить. Он потребовал у жены полтораста злотых приданого, которые тесть так и не отдал. Потом вдруг вспомнил о давно умершем зяте, спросил, поужинал ли тот. Это был плохой признак, жена разрыдалась. Реб Бинуш приоткрыл глаза, на секунду пришел в себя и сказал:
— Увезите меня в Люблин… Ради Бога… Не хочу лежать в Горае…
Рано утром перед домом стояли сани, запряженные парой лошадей. Реб Бинуша одели потеплее, укрыли одеялами, укутали ноги соломой. С ним ехали Гринем и жена. Пришли даже недруги раввина, проводили его до моста. Женщины плакали и ломали руки, как на похоронах. Одна долго бежала за санями и кричала:
— Ребе, на кого ж ты нас оставил? Ребе! Ре-е-ебе!..
Книга II
Глава 1
СВАДЬБА
И вот наступил день свадьбы. Жених еле жив. Он занят самоистязанием. За три дня не проглотил ни ложки горячего. По ночам не ложится, без устали читает молитвы. Чтобы не заснуть, ставит босые ноги в корыто с холодной водой. Целыми днями он бродит в горах, по пояс проваливаясь в снег, будто ищет кого-то в пустых бескрайних полях. От холодной миквы его голос совсем охрип, глаза помутнели, погасли, как у слепца. Сегодня, в день свадьбы, он лежит на скамье в доме благочестивого реб Гудла, сторонники сидят вокруг, ждут, не скажет ли он чего-нибудь. Он для них пророк. Один из молодых каббалистов записывает каждое слово реб Иче-Матеса. А Рейхеле готовят к свадьбе женщины.
С тех пор как реб Иче-Матеса объявили в синагоге ее женихом, Рейхеле не смеет возражать, покорно выслушивает все, чему ее учат старшие. Она уже знает, как сохранять чистоту в супружеских отношениях, прочитала об этом все, что можно. С гладких щек Рейхеле не сходят красные пятна, похожие на следы от щипков. Праведница Хинкеле часами наставляет ее, гладит по голове, целует холодными губами, как родную дочь. Прошлым вечером Рейхеле впервые отвели в микву. Как и положено, невесту сопровождали музыканты. Женщины окружали Рейхеле, чтобы по дороге она не увидела собаку или свинью, ведь это очень опасно. Мальчишки-озорники кричали вслед непристойности. Когда невесту привели в баню, Ита, управляющая миквой, сразу взяла Рейхеле в оборот, раздела ее догола, ощупала ее бедра и грудь, чтобы посмотреть, не бесплодна ли она, тщательно постригла ей ногти на руках и ногах, чтобы под ними не осталось грязи, которая помешает омовению. Потом деревянным гребнем расчесала ей волосы, осмотрела тело девушки вплоть до самых укромных мест, проверила, не прилипло ли что-нибудь к коже, нет ли где мозолей. Женщины чувствовали себя в микве как дома, расхаживали вокруг, коротко стриженные, голые, с болтающимися, будто из теста, грудями, мощными бедрами, обвисшими от постоянных родов животами. Как гусыни, шлепали босыми ногами по лужам на каменном полу, хлопотали вокруг смущенной Рейхеле, давали ей советы, как пробудить в муже желание, учили, что надо сделать, чтобы родить мальчика, а не девочку. Совсем молоденькие жены с маленькими овечьими головками озорничали как дети, дивились волосам Рейхеле, с визгом бегали вокруг. В углу сидела лекарка, ставила пиявки и банки, пускала кровь, пол был залит, как на бойне. Женщины шутили, смеялись, одна старуха шепнула Рейхеле на ухо такое, что девушка чуть не упала в обморок от стыда.
Сегодня, накануне свадьбы, Рейхеле сидит, поставив ноги на скамеечку, и смотрит в книгу. Она постится, ей предстоит читать покаянную молитву. Ведь в день свадьбы, как на Йом-Кипур, прощаются все грехи. Тонкие губы девушки побелели, глаза уставились в окно. Лицо измученное, осунувшееся, будто после тяжелой болезни. Тут же две кухарки пекут халы, пряники, коржи, макают в масло гусиное крыло, наливают мед, толкут миндаль. Из соседнего местечка привезли рыбу и мясо. Над горшками поднимается пар, поварихи помешивают в них деревянными ложками, без конца снимают пробу. Уже испекли огромный калач, с которым будут танцевать на свадьбе, украсили его вылепленными из теста птичками, кружочками, квадратиками — на счастье. На кровати сидят портнихи, дошивают к свадьбе шелковое платье и белье. Блестят иголки в тонких исколотых пальцах, глаза не отрываются от работы, но губы то и дело улыбаются намекам, которыми сыплет вдова, старшая из мастериц. Кучей свалены на полу длинные рубахи с красной оторочкой, наволочки, простыни. Новый холст шуршит в руках, слепит глаза, как снег в солнечный день. Пахнет корицей, изюмом и инжиром.
Вечером в доме Рейхеле собираются девушки. Пол посыпан желтым песком, горят сальные свечи. Лекарь с сыном играют на скрипках, им подают бумажные деньги. Рейхеле сидит во главе стола, наряженная в белое шелковое платье, увешанная взятыми взаймы украшениями. На шее — тяжелая золотая цепь. В недавно проколотых мочках — длинные серьги с тусклыми камнями, потемневшие от древности. Две девушки, совсем юные, сидят по бокам невесты. Они должны охранять ее, не отходя ни на шаг. Свадебного шута в Горае не нашлось, вместо него — кривой бедняк сапожник Дудя. Он стоит у двери, испуганный, бледный, и что-то невнятно бормочет, будто хочет не развеселить, а нагнать тоску. Зрячий глаз сапожника таращится, другой, с бельмом, дрожит, словно кому-то подмигивает. Дудя показывает, как плачет старуха: закрывает лицо черными как сажа ладонями и блеет, как коза. Девушки толкаются локтями, хихикают, начинают танцевать то один танец, то другой, подбирают подолы, словно переходят вброд речку, холодно смотрят друг на друга, будто незнакомы. Когда их угощают, они долго ломаются, прежде чем взять со стола кусочек пряника или попробовать вишенку из варенья. Одни возмущаются, что сапожник не веселит гостей, как положено шуту на свадьбе, другие посматривают на сына лекаря, музыканта, одетого в нелепый женский кафтан и плюшевую шапку с наушниками. Он втихаря отпускает шутки, девушки ругают его, украдкой крутят у виска пальцем, смеются.
— Как неприлично! — говорят они и бросаются друг другу в объятья.
Рейхеле промокает глаза платочком. Ей вспомнился отец, реб Элузер, убитый где-то в странствиях и даже не похороненный по закону Израиля. Она грустит, что не смогла съездить во Влодаву, на могилу матери, и пригласить ее по обычаю на свадьбу. Вдруг начался переполох. Мужчины привели жениха, их шаги и голоса слышны на крыльце. Девушки пытаются запереть дверь, но она с грохотом распахивается, и гости стремительно входят в дом. Комната полна народу. Чтобы жениху, реб Иче-Матесу, не пришлось пройти между женщинами, их локтями оттирают к стене, освобождают дорогу, кричат:
— В сторону, в сторону! Пропустите!..
— Девушки, по домам!
Женщины поднимают визг, недовольные таким произволом. Входит реб Иче-Матес в рыжем тулупе до пола, в собольей шапке, сползающей на глаза. Борода от мороза побелела, как у старца, в тепле с нее падают капли. Прежде чем покрыть невесте голову, он долго читает молитву. Рейхеле чуть-чуть всплакнула. Когда ей покрывают голову, со всех сторон начинают бросать изюм и миндальные орехи, гостьи всхлипывают, сморкаются, утирают глаза. Маленький сапожник у двери встает на цыпочки, чтобы его заметили, и уныло тянет:
Как часто бывает на свадьбах, одна из женщин вдруг падает в обморок, ей брызгают в лицо водой. Завопил мальчишка, которого ненароком чуть не раздавили. Кто-то опрокинул бочку, кто-то разбил горшок. Сейчас жених поведет невесту к балдахину, который установили между синагогой и старым кладбищем. Весь синагогальный двор усеян холмиками. Здесь православные и татары закопали детей из хедера, которые предпочли мученическую смерть крещению или рабству. Жених надевает белый, как саван, халат и такую же белую шапку: в этот день надо вспомнить о смерти. Голова жениха посыпана пеплом, он стоит под балдахином, спрятав лицо в платок. Те, кто держит стойки, пританцовывают от холода, дышат на окоченевшие пальцы. Стало тихо. Мальчишка-сорванец пробует сзади кольнуть реб Иче-Матеса спицей, которую он стащил у бабки. Глубоко воткнул он спицу в тело жениха, но тот, кажется, ничего не чувствует. Он даже не вздрогнул, и у парня опускаются руки. Долго длится ожидание. Сквозь дыры в кладбищенской ограде глядят обломки древних, повалившихся друг на друга надгробий. Сейчас начнется веселье. Приближаются, дрожа, красные огоньки свечей. Лекарь с сыном заиграли свадебный марш. Ведут невесту. Девушки в белом, со свечами в руках, расступаются, чтобы ее пропустить. Лицо невесты скрыто вуалью. Рейхеле хромает сильнее, чем обычно, провожатые чуть ли не несут ее. Свадебную церемонию проводит саббатианец Лейви, младший сын реб Бинуша. Лейви бледен от мороза и страха, как бы его не постигло наказание за то, что он, а не старший сын Ойзер, занял место отца. Узкий стаканчик дрожит в руке, вино проливается на пальцы, когда он, растягивая слова, говорит:
— Благословен Ты… Который повелел нам не совершать кровосмешения, и запретил нам тех, с кем мы обручены, и разрешил их нам, когда они станут нашими женами… Благословен Ты… освящающий народ Свой…
Глава 2
ПОСЛЕ СВАДЬБЫ
Уже три ночи миновало после свадьбы, а Рейхеле так и не стала женщиной. С утра пораньше, как только реб Иче-Матес уходит в синагогу, соседки заявляются к молодой жене разузнать, соединилась ли она со своим мужем. Рейхеле смущается, прячется под одеялом, но она ведь сирота, у нее нет матери, которая бы за всем приглядела. И женщины стаскивают одеяло, сосредоточенно осматривают рубашку и простыню, будто выполняют великую заповедь. И каждый раз спрашивают:
— Так и не ложился с тобой?
— Опять ничего не было?
Каждая собака в местечке знает об этом. Пол-Горая уже посмеивается над реб Иче-Матесом. От стыда он молится в синагоге за печкой, закрывает лицо талесом, чтобы не слышать насмешек черни. Сторонники пытаются ему помочь. Благочестивый реб Гудл приводит реб Иче-Матеса к себе домой, кормит его жареным чесноком и горохом без соли, чтобы придать сил. Нейхеле поучает девушку, как пробудить в муже желание. По обычаю, положено провожать молодых в постель до тех пор, пока они не станут мужем и женой. На вечернюю трапезу собирается вся компания. Женщины тоже приходят. Рейхеле, от смущения красная, будто ей надавали пощечин, сидит в белом подвенечном платье и украшениях, ведь она все еще невеста. Сапожник-шут пытается развеселить гостей. Чтобы расшевелить их, он даже позволяет себе несколько сальных шуток. Реб Иче-Матес, в атласном кафтане, то и дело утирает платком пот с горящего лба. Он едва пробует яства, которые ему подносят, глотает с отвращением, через силу. Видно, что куски застревают у него в горле. Когда с ним заговаривают о супружеском долге, он кивает головой, моргает своими рыбьими глазами и мямлит:
— Ну да… Конечно…
Днем к нему посылают ешиботников, чтобы они его приободрили. Гости загадывают друг другу загадки, играют в волка и козу, в шахматы и даже в кости. Одни показывают свое мастерство в каллиграфии, другие лепят из хлебного мякиша зверей и птиц. У кого есть голос, поют, прочие упражняются в остроумии. Есть и те, кто силен в светских науках. Они рассказывают о былых войнах, о которых прочитали в «Йосипоне»[26], о чудных обычаях герцогов и рыцарей, о польском князе Вишневецком, защитнике евреев, который сажал на кол казаков. С удовольствием рассуждают о люблинских ярмарках, где можно купить редчайшие книги и рукописи, золото и драгоценности, куда съезжаются богатейшие люди Польши и Литвы, Германии и Чехии, чтобы найти женихов своим дочерям. Кто-то даже принес скрипку, немного поиграл. Реб Иче-Матес сидит среди парней, усталый, безучастный, смотрит куда-то в сторону поверх голов. Время от времени выдергивает из бороды волосок, подносит к глазам, задумчиво изучает его и кладет между страницами «Зогара». В конце концов роняет голову на грудь и сидя засыпает. Его руки бессильно висят вдоль тела, бледный нос будто не дышит. Гости расходятся, посмеиваясь в кулак. Вечером реб Иче-Матеса вызывают на суд, твердят ему:
— Как же так, реб Иче-Матес?! «Плодитесь и размножайтесь!» Это ж основа основ!..
Кровати поставили в пустой комнате, печки там нет. Прежде чем раздеться, реб Иче-Матес дольше часа читает молитву по обычаю, установленному Ари, кается, сухим кулачком с силой бьет себя в грудь, рыдает горькими слезами. Потом долго выписывает круги по комнате. Рейхеле уже лежит в постели, ждет, пытается приободрить его ласковыми словами, как ее научили женщины. На улице завывают собаки, смолкают, начинают снова, будто великая тоска терзает их собачьи души, и Рейхеле знает, что по городу ходит ангел смерти. Ветер стучится в ставни, тянет холодом. Свечка коптит, еле светит и наконец догорает, становится темно. Реб Иче-Матес все бормочет и неслышными шагами ходит из угла в угол, будто что-то ищет. Рейхеле кажется, что, кроме него, в комнате есть кто-то еще, невидимый, осторожный. Волосы девушки начинают шевелиться от страха, она с головой накрывается одеялом. Но вот реб Иче-Матес тихо подходит к кровати. Его тело холодно как лед, оно пахнет водой миквы и мертвечиной. Он греет у нее на груди закоченевшие руки, колется бородой, стучит зубами, дрожит так, что поскрипывает кровать. Колени у него острые, ребра выступают, как обручи на бочке. Вдруг он хрипло, по-детски испуганно шепчет:
— Рейхеле, ты ничего не видишь?
— Нет!.. Что такое, Иче-Матес?
— Лилит! — отвечает реб Иче-Матес, и Рейхеле кажется, что он смеется над ней. — Вон там, смотри… С длинными волосами, как у тебя… Голая… Совсем голая…
Он произносит несколько отрывистых, непонятных слов, будто в насмешку… и вдруг начинает громко, с тонким присвистом храпеть. У Рейхеле мурашки бегут по спине.
— Иче-Матес! — вскрикивает она сдавленным голосом.
— А?
— Ты спишь?
— Я? Нет…
— А кто ж тогда храпит? — спрашивает Рейхеле, навострив уши.
Иче-Матес затихает и прислушивается. Его нос посапывает, будто продолжает спать, хотя хозяин бодрствует. У Рейхеле замирает сердце.
— Иче-Матес! — зовет она и отодвигается от него. — Что ты меня пугаешь? Мне и так плохо… Иче-Матес!
Всю ночь он не может успокоиться. Встает и ложится на другую кровать, опять поднимается, шарит в темноте, омывает руки, проливая воду на пол, и все время что-то шепчет. Утром он подходит к окну и смотрит в щель между ставнями, не начался ли рассвет. Едва на улице чуть светлеет, он одевается и уходит из дому. Наконец-то Рейхеле засыпает. Ее мучают дурные сны. Она видит отца. Он лежит на земле, глаза выколоты, вокруг летают стаи ворон. К ней подходит дядя Зайдл-Бер. На нем окровавленный саван, он размахивает длинным ножом и кричит со злостью:
— Кончилась твоя жизнь, Рейхеле! Полезай в могилу!..
По утрам она встает разбитая, измученная, словно непонятная болезнь съедает ее изнутри. Каждая ночь кажется ей длиннее предыдущей. Она не может понять, что было во сне, а что наяву. Голова болит, будто Рейхеле оттаскали за волосы, под глазами черные круги, все тело в синяках и ссадинах. Колени дрожат, она идет в свою комнату, долго стучит по кремню, наконец высекает огонь и зажигает фитиль. Рейхеле приступает к готовке, но забывается, и еда пригорает. После полудня из синагоги возвращается Иче-Матес, сгорбленный, подпоясанный широким кушаком, под мышкой — огромный мешок с талесом. Кладет на стол сухую корку хлеба, моет руки, тщательно вытирается полой кафтана. Сует хлеб в солонку, вынимает, снова макает — и так три раза. Достает из кармана головку чеснока. После благословения дремлет с четверть часа, упершись головой в край стола. Время от времени плечи Иче-Матеса вздрагивают, как от укусов. Вдруг он резко выпрямляется. На лбу красная полоса, сонные глаза удивленно таращатся. Рейхеле обращается к нему, но он не отвечает, кажется, он вообще ее не видит. И тут же Иче-Матес встает, три раза целует мезузу и уходит — до вечера…
Уже неделя прошла со дня свадьбы, а Рейхеле все еще девственница. Женщины говорят в синагоге, что бедняжку погубили. Все уже знают: на молодых навели порчу, чтобы они не смогли соединиться. Тщательно осмотрена вся одежда Рейхеле: не завязана ли узелком кисть на шали, не спрятано ли что-нибудь в складках платья. Из дома молодых забрали все веники и сожгли. Окурили постельное белье, по углам развесили амулеты, изгоняющие бесов. Реб Иче-Матеса отвели в баню и обследовали, есть ли у него все мужские признаки…
А подмастерья, которые сидят в заезжем доме и занимаются тем, что высмеивают всех подряд, придумали реб Иче-Матесу кличку. Они называют его пророк Безмудей.
Глава 3
РЕБ ГЕДАЛЬЯ
Незадолго до Пурима в Горай прибыл новый странник. Известия, которые он принес, всполошили все местечко.
Мессия Саббатай-Цви, рассказывал он, уже, с Божьей помощью, раскрылся и отправился в Стамбул, чтобы снять корону с головы султана, который властвует над Землей Израиля. Не с войском он идет, его сопровождают князья и пророки из-за реки Самбатион, они едут на слонах, леопардах и буйволах. Сам Саббатай-Цви, да возвеличится имя его, едет впереди верхом на льве, одетый в пурпурные одежды, украшенные червонным золотом и драгоценными каменьями, которые светятся в темноте. На его чреслах пояс из жемчуга. В его деснице царский скипетр, одежда благоухает ароматами райского сада. Море расступилось перед ним, как некогда перед пророком Моисеем, и он идет со своими провожатыми посуху. Огненный столп указывает им дорогу, следом летят с песнями ангелы. Цари и наместники послали полчища великанов со сверкающими мечами, чтобы взять его в плен, но на них упали с неба огромные камни, и великаны погибли. Весь мир уже знает об этом. Теперь иудеи в большом почете. Самые могущественные правители приходят воздать им почести, поклониться им в ноги. Как только Саббатай-Цви прибудет в Стамбул, великие перемены свершатся на земле и на небе. На Швуэс все евреи уже соберутся в Святой Земле. Храм будет восстановлен, скрижали вернутся в ковчег, первосвященник снова будет приносить жертвы, а Саббатай-Цви, наш избавитель, станет царем над всем миром…
Это известие принес не простолюдин, не какой-нибудь бродяга, а сам реб Гедалья, резник из Замостья, видный, уважаемый человек, высокий, полный, с выступающим животом и жирными складками на затылке. Его шуба из бобровых хвостов оторочена шелком, на голове соболья шапка, окладистая черная борода до пупа, волнистые волосы до плеч, всё как у приличных людей. В Горае его имя было хорошо известно, он славился знанием каббалы, и только из-за веры в Саббатая-Цви ему пришлось покинуть Замостье. Он прибыл в Горай, чтобы пробудить в людях веру, а заодно занять место резника, которое было свободно со времени убийств и погромов, учиненных казаками. Скот и птица в окрестных деревнях стоили гроши, и весь город стосковался по мясной пище. Лейви, нынешний раввин Горая, с почтением принял у себя реб Гедалью, усадил его в роскошное кресло и созвал своих людей на трапезу в честь гостя. Шинкарь-саббатианец принес бочонок кислого вина, простоявшего в подвале больше пятидесяти лет. Нейхеле поставила на стол пироги, грецкие орехи и варенье. Собравшиеся напевали новые мелодии, которые святой Саббатай-Цви услышал в райском саду и передал народу. Реб Гедалья привычно налил себе вина в высокий серебряный бокал, сложил на широком бархатном поясе толстые волосатые руки и принялся рассказывать новости.
Он рассказал, что в Германии евреи и христиане видели, как к берегу пристал корабль. Все его снасти были из белого шелка, матросы говорили на святом языке, а на реющем флаге было написано: «Двенадцать колен Израиля». В Измире три дня кряду слышали голос с неба: «Дорогу Моему помазаннику Саббатаю-Цви!» Пост десятого тевета стал праздником, днем веселья. Так повелел Мессия, и всюду, где знали о его приказе, в этот день ели мясо, пили вино и трубили в рог. В общинах Гамбурга, Амстердама, Праги мужчины и женщины танцевали на улицах со свитками Торы в руках, на свитках были серебряные короны. Музыканты играли, били в барабаны и бубны, по улицам носили белый свадебный балдахин. Отныне в субботу потомки священников благословляют народ, как в былые времена, и три раза в день кантор поет со всей общиной: «Господи! Силой Твоей радуется царь»[27]. Во всех странах появляются новые пророки. Чернь и вместе с нею даже христиане падают ниц и молят Бога, благословен Он, чтобы Саббатай-Цви, Его помазанник, освободил избранный народ. Те, кто гневил Всевышнего безверием, теперь раскаиваются, плачут горькими слезами, одеваются в рубище и странствуют по городам, чтобы искупить свои грехи и призвать к покаянию весь народ. Разбогатевшие выкресты бросают все, что они нажили, и падают в ноги раввинам, чтобы те позволили им вернуться к народу Израиля. Уже отстраивается Иерусалим, возрождается его красота. А во многих городах и вовсе перестали умирать…
Еще много чего рассказал реб Гедалья. Чем дольше он проповедовал, тем радостнее становились лица гостей, тем больше людей набивалось в комнату. Нейхеле и другие женщины, подававшие угощение, плакали от счастья, целовались, обнимались. Мужчины кивали головами, прислушивались, боясь пропустить хоть слово. Всех охватил трепет перед грядущими великими временами. Благочестивый реб Гудл попытался протиснуться поближе, взглянуть в лицо реб Гедальи, но застрял в толпе. Кто-то упал в обморок, его вытащили на улицу. Глаза ешиботников сверкали от воодушевления, пейсы развевались, как живые, лбы блестели от пота. Лейви хотел устроить трапезу только для своих, без лишнего шума, но в городе узнали о необычном госте. Парни и девушки осадили дом, заглядывали в окна, любопытная чернь ломилась в двери, толкалась у входа, чтобы скорей узнать новости, которые принес реб Гедалья. Вот он оперся на плечи двух ешиботников, взобрался на стол и повернулся к двери, туда, где толпился народ. Его прекрасный облик тут же приковал к себе внимание, и полилась простая ласковая речь.
— Не толкайтесь же, братья мои! — заговорил он мягким отеческим голосом. — Я остаюсь с вами… Даст Бог, мы еще долго будем радоваться…
Его появление успокоило Горай. День стоял морозный, солнечный. Сверкающий снег слепил глаза, земля и небо слились в едином блеске. Пахло Пейсахом и добрыми вестями. Узнав, что в местечке теперь есть резник, перекупщики, не мешкая, пустились по деревням покупать скот и птицу. Уже на другой день отовсюду слышалось блеяние, кудахтанье и петушиный крик. На кухнях снова запахло мясным бульоном. Из кладовок доставали заплесневевшую мясную посуду, горшки, шумовки, ножи. У полуразвалившихся, не один год пустовавших мясных лавок снова собирались хозяйки, и мясники разрубали топором кости, вырезали из туш легкие и печень. На заборе висели окровавленные шкуры, сохли на ветру. Даже христиане повеселели, ведь теперь они могли покупать по дешевке жир и те части, которые евреям не дозволены в пищу. На третий день, когда реб Гедалья явился в синагогу, все увидели, что он молится по-особому: молитвы он не читал, а пел. На его турецком талесе в трех местах были искусные вышивки: наверху, внизу и посредине. Ермолка была расшита золотом, как на праздник. Нюхательный табак реб Гедалья носил в табакерке из кости, а курительный в серебряной коробочке, и трубка у него была из янтаря. Он ласково щипал детей за щечку и нахваливал их отцов. Ученых людей он поражал своими знаниями, неученых веселил шуткой. После молитвы он послал за квартой водки и медовым коржом, сам нарезал угощение ножиком с перламутровой рукояткой, наделил каждого по его возрасту и положению, никого не забыл. Ко всем реб Гедалья обращался по имени. Разлив водку, он поднял пухлую теплую ладонь и пожелал:
— Чтоб нам встретиться в Иерусалиме… У ворот Храма…
Приезд реб Гедальи вдохнул в Горай новую жизнь. Город воспрянул духом. Вся компания во главе с Лейви тотчас позабыла мрачного Иче-Матеса, полностью доверившись реб Гедалье. Жена раввина Нейхеле восторгалась им в женской части синагоги и посылала ему пироги на субботу. Даже упрямые старики не выступали против него в открытую, они тоже нуждались в чашке мясного супа и делали вид, что ничего не видят и не слышат. Реб Мордхе-Йосеф стучал в синагоге костылем о пол, размахивал кулаком и кричал:
Поделиться книгой: