Помоги проекту - поделись книгой:
Реб Зайдл-Бер звали дядю, и Рейхеле боялась реб Зайдл-Бера. Второй жены он не взял, детей у него не было. Хозяйство вела его теща, старуха без малого ста лет, глухая, с желтым, как воск, морщинистым лицом, усеянным пучками мерзких рыжеватых волос. Каменный дом, в котором они жили, был очень древним, с толстыми стенами и маленькими окошками под сводчатым потолком. Он стоял на окраине, возле кладбища. В доме была низкая, глубокая, как пещера, арка, узкая дверца в воротах выходила в тупик. Под аркой, на изрытой, ухабистой земле, валялось всякое тряпье, гусиные крылья, гнилые мешки. У реб Зайдл-Бера было две комнаты. В задней спал он сам, там стояла широкая кровать под балдахином из облезлого красного бархата, конторка и книжный шкаф. Когда дядя не был занят работой, он сидел в своей комнате на круглой, как у сапожника, табуретке, правил ножи на большом, плоском оселке, проводил единственным острым ногтем на указательном пальце правой руки по зеленоватым лезвиям, прислушиваясь длинным, волосатым ухом, не осталось ли зазубрины. Или же мычал, глядя в книгу, или дремал, уткнувшись лбом в кулак. В передней комнате стоял бочонок с водой, чтобы мыть посуду, и два длинных стола, мясной и молочный. В углу был веник, под ним высилась горка мусора. Старуха готовила на огромной печи, шуровала в ней длинной кочергой и не переставая бурчала себе под нос. Когда Рейхеле пыталась выскользнуть поиграть во двор, старуха костлявой рукой хватала ее за волосы и шипела, как змея.
— Сиди, бесстыжая!.. — И она щипала ее до крови. — Чтоб ты сдохла, черт бы тебя побрал…
Рейхеле была упрямым ребенком. Она не хотела терпеть бабкины притеснения, а та колотила ее поленом. В бадье с помоями всегда размокала розга, которой бабка секла девочку за плохое поведение. Каждую пятницу бабка мыла Рейхеле: хватала ее и совала головой в горячую воду, а Рейхеле кричала что было сил. Чтобы девочка сидела дома и не рвалась на улицу, старая нагоняла на нее страху.
Она рассказывала, что через ворота туда-сюда летают души мертвецов и ищут, в кого бы вселиться. Она надевала на девочку широкий передник, чтобы в нее не вошел дибук, и вешала ей на шею льняной мешочек с волчьим зубом. Уходя куда-нибудь, старуха подпирала дверь колом. Сквозь узкое, пыльное окошко проникало слишком мало света, и в тесной комнате в черепке с маслом все время горел фитиль. Постоянно слышался шорох и мышиная возня, будто невидимая рука шарила в темноте. Иногда печь начинала дымить, и тогда приходил трубочист, залезал наверх, засовывал руку во вьюшку. Огромные белки сверкали на его перекошенном, черном, как у беса, лице. Бабка стояла внизу и махала кулачком.
— Выше! — кричала она по-польски скрипучим голосом. — Выше! Еще выше!
Когда трубочист был в доме, Рейхеле пряталась под кроватью. Она боялась его щеток, боялась толстых, закопченных веревок, смотанных в клубки, она бледнела, когда слышала, как в дымоходах осыпается сажа. Бывало, трубочисты приходили вдвоем: высокий, усатый, похожий на жука, и другой, низенький. Один поднимался на крышу, второй залезал головой в топку. Когда он что-то кричал напарнику, его голос звучал, как из могилы. После них на полу оставались черные следы босых ног. Входил резник с ножом в руке. Его задубевший, облепленный перьями кафтан хрустел, когда он наклонялся, чтобы не удариться о притолоку.
— Сколько дала этим сукам?
— Грош и еще горсть отрубей, — шамкала старуха беззубым ртом, выпячивая нижнюю челюсть.
По вечерам Рейхеле было страшно. Она спала с бабкой на одной кровати. Дядя в соседней комнате хрипел во сне, будто его душили. Старуха долго молилась, бродила из угла в угол. От нее пахло горелыми перьями и мышами. Иногда она задирала на девочке рубашку, ощупывала ее горячее тело мертвой рукой, пыхтела с какой-то грязной радостью:
— Теплая какая… Огонь-девица!..
Лежа под одеялом в темноте, она рассказывала истории о диких зверях, о драконах, о разбойниках и колдуньях, которые живут в могилах, о людоедах, которые поджаривают детей на вертеле, о великане с одним глазом во лбу, который всюду ходит с еловым бревном в руке и ищет пропавшую принцессу. Засыпая, старуха бормотала непонятные, отрывистые, бессмысленные слова. У Рейхеле волосы шевелились от страха, она будила ее, что было сил трясла за плечо:
— Бабушка, что ты говоришь? Я боюсь, бабушка…
Глава 8
РЕЙХЕЛЕ В ЛЮБЛИНЕ
Когда Рейхеле было двенадцать лет, старуха умерла. Три дня умирала она в передней комнате на деревянной кровати. Маленькая голова старухи была повязана красным платком, лицо застыло, как у покойника, подбородок заострился, выпученные глаза с огромными белками смотрели не мигая. Это было перед Йом-Кипуром. Из сарайчика во дворе слышалось кудахтанье кур, женские голоса. Почти никто не заходил в комнату, все были заняты. Только зять, реб Зайдл-Бер, иногда забегал, с ног до головы вымазанный кровью, борода растрепана, покрасневшие глаза моргают под густыми бровями. Он вынимал из-за пазухи гусиное перышко, подносил к ноздрям умирающей, чтобы увидеть, дышит она или нет, всматривался опытным взглядом и каждый раз вздыхал:
— М-да… Пора бы ей уже…
Он был зол, дядя Зайдл-Бер, как всегда перед Днем искупления: он режет и режет, а женщины выводят его из себя спешкой и болтовней. К тому же у Рейхеле пригорало все, что она пыталась приготовить, она была совсем измучена. От страха Рейхеле не тушила ночью фитиль, сидела, закутавшись в шаль, не могла уснуть. Как всегда, нудно пиликал сверчок за печкой, словно чего-то требовал. Дядя храпел в кровати, бормотал во сне, будто разговаривал с кем-то невидимым. Рейхеле знала, что дом до самого потолка полон нечисти. Вещи шевелились в углах, по стенам, как призраки, скользили тени. Иногда верхняя губа умирающей приподнималась, и казалось, что старуха улыбается жуткой улыбкой. Однажды она высунула из-под одеяла руку, помахала ей в воздухе и судорожно сжала пальцы, будто что-то поймала.
Умерла старуха утром, накануне Йом-Кипура. Пришли женщины в широких фартуках, проворно нагрели воды для обмывания. Дом наполнился густым паром, мокрыми тряпками и соломой. Одна из женщин открыла сундук, достала оттуда погребальное облачение, которое старуха приготовила для себя загодя. Другая принесла черные носилки. Рейхеле отправили к дальней родственнице Зайдл-Бера. Похоронили наскоро, реб Зайдл-Бер прочитал поминальную молитву. Вечером он послал за племянницей. Когда она вернулась домой, пол уже был подметен и посыпан песком. Горели три свечи, воткнутые в ящик с землей. Посреди комнаты стоял дядя в белом халате и суконных туфлях, на голове — белая шапка с бахромой, расшитая золотыми нитками. Черная борода, еще влажная после миквы, тщательно причесана, качаются пейсы, длинные, как женские косы. Сейчас он выглядел точь-в-точь как один из праведников, про которых Рейхеле читала в книжках. Зайдл-Бер возложил руки ей на голову и нараспев произнес:
— Да сделает тебя Всесильный подобной Сарре, Ревекке, Рахили и Лее. Будь же благословенна, дитя мое, храни тебя Бог!..
Рейхеле хотела ответить, но дядя распахнул дверь, так что свечи чуть не погасли, и стремительно вышел из дома. Рейхеле осталась одна посреди комнаты и с удивлением огляделась, будто оказалась здесь впервые. Сквозь окошко под потолком смотрело небо, красное как кровь, и доносились крики сотен людей: по узким улочкам Люблина в закатном солнце спешили евреи в белых халатах, словно мертвецы в саванах. Все женщины были в белых платьях со шлейфами, шелковых пелеринах, все надели жемчуг, золотые цепочки. Переливались брошки, качались, сверкали тяжелые серьги. Те, кто в этом году овдовел или потерял детей, метались, раскинув руки, будто кого-то ловя, рыдали, охрипшими голосами выкрикивали, как безумные, одно и то же. Соседки, которые весь год ссорились, теперь обнимались и не отпускали друг друга, как будто прощались и не могли расстаться. Молодые женщины шагали быстро и решительно, в одной руке сжимая молитвенники в золоченых переплетах, другой поддерживая шлейф платья, они смеялись сквозь слезы, бросались друг другу на шею. Четыре служанки несли на носилках столетнюю старуху, которая уже не могла идти сама. Ее золотистое платье сверкало в закатных лучах, как огонь, драгоценные камни на высоком чепце играли всеми цветами радуги, атласные ленты трепетали на ветру. Маленький горбатый старичок с белой развевающейся бородой стоял, опираясь на костыли, протягивал, как слепой, бледные, дрожащие руки и благословлял прохожих, всех, от мала до велика. На синагогальной улице повсюду стояли столики с мисками для пожертвований. Безногие, немые, парализованные сидели на низеньких табуретках, пересчитывали серебряные и медные монеты, которыми народ искупал свои грехи. Кающийся Ерихем, из года в год босой, в расстегнутой рубахе, стоял у дверей синагоги и рыдал, ломая пальцы:
— Простите меня, евреи! Прости-и-и-те!..
Но здесь, на окраинной улочке, за толстыми стенами, Рейхеле слышала только слабые отзвуки. Она долго не двигалась с места, стояла, напрягая слух, и ее зрачки становились все шире. Чтобы вечером перед Йом-Кипуром она осталась одна, такое было впервые. Каждый год бабка приглашала подружек Рейхеле побыть с девочкой. Прижавшись друг к другу, они сидели за столом, заплетали косы, перешептывались. Ночь на Йом-Кипур — страшное время. Не раз бывало, что помещики врывались в еврейские дома и насиловали девушек. Если наклонится свеча, надо было бежать искать гоя, чтобы он ее выпрямил. Нередко случались пожары, и маленькие дети погибали в огне. Все помнили, как в большой синагоге кто-то крикнул, что в городе пожар, люди кинулись к выходу, началась давка, и многих затоптали. Кроме того, известно, что в канун Йом-Кипура воздух полон душами тех, кто не может получить прощения на том свете. Однажды Рейхеле с подружками видела, как такая душа проплыла перед пламенем свечей и исчезла в печи… После этого огоньки долго дрожали и коптили.
Теперь, в ночь на Йом-Кипур, всего лишь через несколько часов после того, как из дома вынесли покойника, Рейхеле осталась одна-одинешенька. Она хотела бежать на улицу, звать людей, но боялась открыть дверь. Хотела закричать, но крик застрял в горле. Не помня себя от испуга, Рейхеле бросилась на кровать, зажмурила глаза, сжалась в комок, накрылась с головой одеялом. Из-за стены доносился слабый шум. Звук шел, как из-под земли, и ей казалось, что поют молитву. Рейхеле поняла, это молятся мертвецы. Она знала: кто это услышит, не доживет до конца года.
Рейхеле уснула. Во сне ей явилась бабушка, оборванная, растрепанная, будто за ней гнались. Платок на голове испачкан кровью. Она совала девочке в лицо пучок соломы и кричала:
— Рейхеле!.. Рейхеле!..
Рейхеле вздрогнула всем телом и проснулась в холодном поту. В правом ухе звенело, сильно болело в груди. Хотелось плакать, но слез не было. Страх понемногу отпустил. Она слышала, как кто-то ходит по дому, шарит в углах, тихо произносит отрывистые слова. Горшки на печке и на столах двигались, приподнимались в воздух. Ящик со свечами крутился и пританцовывал. Стены были багровыми, все вокруг кипело, бурлило, трещало, будто дом был объят пламенем…
Когда дядя Зайдл-Бер вернулся ночью из синагоги, он увидел, что Рейхеле лежит без сознания, с остекленевшими глазами, с крепко стиснутым ртом. Реб Зайдл-Бер поднял крик, прибежали соседи. Разжали девушке зубы, влили в рот несколько капель вина. Женщина, которая хорошо знала, что делать в таких случаях, стала ногтями царапать Рейхеле лицо, с силой дергать ее за волосы, пока девушка не застонала и не начала дышать. Но до конца она уже никогда не оправилась.
Первое время она не могла говорить. Потом речь к ней вернулась, но полностью она так и не выздоровела. Реб Зайдл-Бер хотел жениться на Рейхеле, ведь она была красавица, да еще и знатного рода, и он ухаживал за ней, как за собственной дочерью. Он нанял для нее служанку, испробовал все лекарства, все средства. Ее пытались лечить заговорами, растирали тело мочой, ставили пиявки. Рейхеле была так слаба, что не могла сидеть, и приходилось ее поддерживать. Чтобы она позабыла пережитые страхи, реб Зайдл-Бер покупал ей книжки и даже втайне занимался с ней Торой. Доктор-поляк, который приходил пускать ей кровь, немного научил ее читать по-латыни. В конце концов девушке стало лучше. Она снова могла ходить, но приволакивала левую ногу. Внезапно реб Зайдл-Бер умер, и Рейхеле вернулась к отцу, реб Элузеру Бабаду. К тому времени он уже потерял и жену, и сына…
С тех пор Рейхеле стала не такой, как все. Странный недуг поселился в ней навсегда. Люди шептались, что Рейхеле одержима бесом. В Горае реб Элузер совсем от нее отдалился, все реже возвращался домой из своих странствий по деревням. Когда с ним пытались заговорить о его единственной дочери, сироте, он виновато опускал глаза и испуганно отвечал:
— Что ж тут поделаешь?.. Нет совета и нет разума…[19]
Глава 9
КОРОБЕЙНИК ИЧЕ-МАТЕС
В Горай явился коробейник с полным мешком книг и лапсердаков, филактерий и ермолок, оберегов от дурного глаза, мезуз и поясов. Обычно коробейники — люди суровые, не любят, когда роются в товаре, а покупать не собираются. Потихоньку, по одному подходили ешиботники, с любопытством смотрели, что там на лотке у торговца. Поплевав на пальцы, осторожно, чтобы его не рассердить, листали книги. Но пришелец, кажется, был человек не злой. Позволил им перебирать и ощупывать товар сколько душе угодно, спрятал руки в рукава и молчал. Коробейники странствуют по свету и знают все новости. Евреи подходили, здоровались за руку, спрашивали:
— Как вас зовут?
— Иче-Матес.
— Что новенького слышно в мире, реб Иче-Матес?
— Все хорошо, слава Богу.
— Говорят что-нибудь об избавлении?
— Конечно, повсюду…
— Может, реб Иче-Матес, вы какое-нибудь письмо принесли?
Ни слова не отвечает реб Иче-Матес, будто не слышит, и все тотчас понимают, что об этом не надо говорить открыто.
— Вы же тут еще побудете, а?
Реб Иче-Матес маленького роста, с округлой соломенной бородкой, на вид ему лет сорок. Облезлая фетровая шляпа надвинута на влажные глаза, тонкий нос покраснел от насморка. Он одет в ватный кафтан, такой длинный, что полы подметают землю, на поясе — красный кушак. Ешиботники уже вовсю копаются в книгах, как в своих собственных, вырывают страницы, а коробейник молчит. Мальчишки играют с талесами, примеряют расшитые ермолки. Оказалось, у него в мешке, на самом дне, лежит свиток в деревянном футляре, рог и мешочек с беловатой землей из Страны Израиля. Почти никто ничего не покупает, но все роются в товаре, и кажется, нарочно пытаются вывести торговца из себя. А он стоит, будто окаменел. Скажет кто-нибудь святое слово — чуть дрогнут его рыжеватые усы. Спросят о цене — он приставит ладонь к уху, как глухой, и задумается, глядя в сторону.
— Это? — говорит он наконец тихим, хрипловатым голосом. — Давайте, сколько не жалко…
И придвигает жестяную кружку, будто не продает, а собирает пожертвования.
Вечером Лейви, сын раввина, пригласил торговца на ужин. Он, Лейви, втайне на стороне отцовских противников. У него собираются каббалисты, только избранные, ведь все чуют, что коробейник должен рассказать что-то важное. Пришел и реб Мордхе-Йосеф, враг реб Бинуша. Нейхеле, жена Лейви, закрывает ставни, запирает дверь на замок, чтобы не подглядывали дети Ойзера. Гости рассаживаются вокруг стола. Нейхеле подает тоненькие лепешки с луком, ставит бутылочку водки. Реб Иче-Матес съедает только кусочек хлеба, проглатывает не жуя. Затем велит собравшимся укрепить душу, выпить по стаканчику. Все уже видят, что реб Иче-Матес — человек непростой, ученый. Все его слушаются. Лбы блестят от пота, в глазах надежда. Близятся лучшие времена! Реб Иче-Матес расстегивает кафтан, вынимает из-за пазухи пергаментный свиток. Это письмо Авраама Яхини и Шмуэля Примо[20] из Святой Земли. Оно подписано сотнями раввинов, большинство из них — сефарды с необычными именами, звучащими, как имена мудрецов Талмуда. Становится тихо-тихо, даже сыновья Ойзера, которые подслушивают за дверью, боятся шелохнуться. Потрескивает фитиль в глиняном черепке, дрожат, качаются тени на стенах. Нейхеле стоит у печи и жжет лучину. Вечно бледные щеки разрумянились, как яблочки, она смотрит на мужчин и ловит каждое слово.
Реб Иче-Матес сидит ссутулившись и говорит тихо, почти шепотом. Одну за другой открывает он величайшие тайны. Он рассказывает, что искры святости заключены в оболочку и силы ада стучатся в нее, потому что иначе они не могут существовать. Но Саббатай-Цви ведет с ними войну, скоро все искры вернутся к своему источнику, и тогда настанет царство Божье. Больше не будет заповедей, материя станет духом, и из верхнего мира, из-под небесного трона, опустятся новые души. Не надо будет есть и пить, не надо будет плодиться и размножаться, жизнь будет проистекать из святого имени. Больше не будут изучать Талмуд, останется только тайная Тора. День будет долог как год, мир наполнится божественным светом. Ангелы будут петь хвалебную песнь, с праведниками и праведницами будет говорить сам Всевышний. И наслаждению не будет границ…
Коробейник Иче-Матес сыплет цитатами из «Зогара», называет имена ангелов, зачитывает по памяти отрывки из «Сейфер-Гилгулим»[21] и «Сейфер-Разиэл», ему знакомы все небесные чертоги. Ясно, что в город пожаловал великий праведник, но пока это должно оставаться в тайне. Пусть он переночует у благочестивого реб Гудла, который сидит тут же за столом, а утром будет видно. Реб Гудл берет гостя под руку и уводит к себе домой. Он хочет уступить великому человеку свою кровать, но реб Иче-Матес желает спать на печи. Реб Гудл расстилает тулуп, дает гостю подушку, а сам уходит в другую комнату, где стоят кровати. Но он не может сомкнуть глаз. Всю ночь с печи доносится монотонное бормотание. Реб Иче-Матес учит Тору, и в комнате светло, будто светит луна, хотя там и окна-то нет. Рано утром реб Иче-Матес слезает с печи, поливает на пальцы водой и хочет незаметно уйти в синагогу. Однако благочестивый реб Гудл даже не раздевался на ночь. Он тихо приближается к гостю, берет его за локоть и шепчет:
— Я все видел, реб Иче-Матес…
— Что вы такое видели! — отвечает реб Иче-Матес и опускает плечи, как под тяжелой ношей. — Молчание приличествует мудрецам…[22]
В синагоге реб Иче-Матес снова раскладывает товар и ждет покупателей. После молитвы он оставляет мешок в углу и ходит по Гораю из дома в дом, проверяет мезузы. Ведь коробейники часто еще и каллиграфы. Найдет изъян, тут же подправит гусиным пером, возьмет грош и пойдет дальше.
Так он ходит по городу, пока не попадает в дом Рейхеле. Мезуза у Рейхеле очень старая, даже плесенью покрылась. Реб Иче-Матес вынимает из кармана щипчики, вытаскивает гвозди, разворачивает листок пергамента, подходит к окну и смотрит на свет, все ли в порядке. В одном месте имя Бога вообще стерлось, в другом не хватает буквы. У реб Иче-Матеса начинают дрожать руки, он строго спрашивает:
— Кто живет в этом доме?
— Мой отец, реб Элузер Бабад, — отвечает Рейхеле.
— Реб Элузер Бабад? — переспрашивает Иче-Матес и трет ладонью лоб, пытаясь вспомнить. — Он ведь, кажется, глава городской общины?
— Когда-то, — говорит Рейхеле, — был главой общины, а теперь нищий…
И вдруг громко, визгливо рассмеялась.
Чтобы еврейская девушка так громко смеялась, реб Иче-Матес слышит впервые. Он смотрит на нее широко расставленными, застывшими глазами, холодно-зелеными, как у рыбы. У Рейхеле косы распущены, как у колдуньи, в волосах перышки и солома. Одна щека красная, будто она ее отлежала, другая бледная. Она стоит босая, в старом красном платье, сквозь прорехи видно тело. В левой руке глиняный горшок, в правой — пучок соломы, которым она оттирала сажу. Прядь упала ей на лицо, из-под волос безумным блеском искоса сверкают черные зрачки. Иче-Матес понимает: что-то тут не так. Он спрашивает:
— Вы замужем или еще нет?
— Не замужем, — не смутившись, отвечает Рейхеле. — Жертва Господу, как дочь Иеффая…
У реб Иче-Матеса мезуза выпала из рук. Сколько он живет на свете, такого ему слышать не приходилось. Он чувствует, как холод разливается у него в животе, будто кто-то притронулся ледяной ладонью. Колени коробейника дрожат. Бежать отсюда! Но он тут же понимает, что это не выход. Он садится на сундук, вынимает линейку, чернильницу, очиняет стеклышком перо, обмакивает его в чернила и… вытирает о ермолку.
— Нехорошо это, — говорит он неуверенно. — Господь не желает, чтобы люди приносили себя в жертву… Надо замуж выйти…
— Никому я не нужна, — отвечает Рейхеле и, прихрамывая, подходит к нему так близко, что он ощущает запах ее тела. — Разве что сатана в жены возьмет!..
И снова рассмеялась, но вдруг запнулась, всхлипнула, и огромные слезы побежали из глаз. Горшок упал на пол и разлетелся на черепки. Реб Иче-Матес хочет что-то сказать, но язык прилип к гортани. Все кружится перед ним: шкаф, стены, пол, потолок. Он снова берет перо, но рука дрожит, и на пергамент падает клякса. Реб Иче-Матес наклоняет голову, морщит лоб, моргает. И вдруг понимает, что кроется во всем этом. Он сжимает кулаки, смотрит на побелевшие ногти и тихо говорит себе под нос:
— Такова, значит, воля Божья…
Глава 10
РЕБ ИЧЕ-МАТЕС ПРИСЫЛАЕТ СВАТОВ
И вот реб Иче-Матес посылает к Рейхеле своих людей. Пусть скажут: жених — вдовец, человек простой, все имущество — один ватный кафтан для будней и праздников, лапсердак на голое тело, суконные штаны, талес да филактерии. Но Создатель милостив, питает все живое от буйвола до гниды. За сорок дней до того, как Рейхеле родилась, на небесах постановили: дочь реб Элузера — в жены Иче-Матесу. Так что ж тут раздумывать? Пусть она скорее скажет «да», и созовем гостей на помолвку, а за подарками дело не станет.
К Рейхеле отправились каббалист реб Мордхе-Йосеф, сын раввина Лейви и его жена Нейхеле. Реб Мордхе-Йосеф, постукивая костылем о пол, говорил, что реб Иче-Матес — святой, постится от субботы до субботы. Большая честь стать женой такого человека. Лейви покусывал нижнюю губу и не спускал с девушки глаз. В конце концов Нейхеле выпроводила мужчин и взяла все в свои женские руки. На плечах у нее была турецкая шаль, на голове шелковый платок, как в субботу. Тяжелые золотые серьги покачивались в ушах, проколотых во многих местах — сразу видно, дочка богатых родителей. Нейхеле с важным видом уселась на скамью и указала девушке место напротив. Затем громко высморкалась, вытерла пальцы о подол и заговорила так:
— Гордиться, Рейхеле, тебе нечем, твой отец — простой человек. Он оставил тебя на милость Божью… К тому же ты, бедняжка, больная… Люди о тебе судачат, смеются… Нашелся охотник, так покрывай голову. А если не уживетесь, всегда можно написать двенадцать строчек…[23]
Растерянная Рейхеле закрыла лицо ладонями и плачет над своей несчастной судьбой. Ее длинные волосы почти касаются пола, вздрагивают узкие плечи. Нейхеле говорит, а Рейхеле все всхлипывает, дрожит, не может ответить. Но Нейхеле привыкла и к стонам рожениц, и к рыданиям невест. Она дает девушке выплакаться и поднимается со скамьи.
Умная, холодная улыбка играла на губах Нейхеле, когда она потом говорила мужчинам:
— Что ж, вовсе она не сумасшедшая и далеко не дура. Пусть только реб Элузер вернется, а мы свое дело сделаем…
И вот каббалисты, друзья реб Иче-Матеса, собирают несколько грошей и посылают гонца отыскать реб Элузера и привести домой. Проходят дни, а от посланника ни слуху ни духу. Начинают уже шептаться, что не иначе как ни посланника, ни реб Элузера нет в живых. Есть в одной деревне колдун, он заманивает к себе людей и отрубает им головы…
Тем временем реб Иче-Матес сидит в темной комнате у благочестивого реб Гудла и ждет. Целый день он раскачивается над «Зогаром». Поздно вечером, когда все засыпают, он крадучись выходит из дома и направляется к бане между богадельней и старым кладбищем. У дверей богадельни стоят прислоненные к стене носилки, ждут покойника. В лунном свете белеют покосившиеся надгробия, похожие на огромные грибы. Реб Иче-Матес заходит в баню, зажигает лучину и поднимает ее, как факел. Стены покрыты копотью. Кошки с горящими в темноте глазами прыгают по полкам, шныряя бесшумно, как бесы. Холодные, почерневшие камни грудой лежат на печке, будто после пожара. Реб Иче-Матес снимает одежду. Худощавое тело густо поросло рыжеватым волосом. Оно покрыто блошиными укусами и синяками от самоистязаний. Реб Иче-Матес медленно спускается по каменным ступеням, входит, не дрожа, в ледяную воду, без всплеска окунается с головой и исчезает на несколько минут. Наконец из воды появляется рыжая макушка, будто выныривает какое-то животное. Так он окунается двадцать семь раз подряд и идет домой читать ночную молитву.
До утра реб Иче-Матес ходит по комнате, предоставленной ему благочестивым реб Гудлом. Масляную лампу не зажигает, чтобы не сердить хозяйку. Он посыпает голову пеплом и шагает из угла в угол, молится, рыдает о разрушенном Храме, взывает к Всевышнему. Между молитвами ненадолго останавливается и затихает, словно ловит слабые звуки из других миров, слышные только ему, реб Иче-Матесу. На улице дует ветер, стучится в ставни, приносит крик больного ребенка и материнский плач. Реб Гудл просыпается в своей постели, будит жену и говорит шепотом:
— Это большая честь для нее, для Рейхеле… Реб Иче-Матес — святой человек… Да, может, она и сама праведница…
Прошло уже больше недели, а реб Элузер и посланник как в воду канули. Стоит крестьянину забрести в Горай, у него начинают выспрашивать:
— Может, Иван, ты знаешь что-нибудь об Элузере, хозяине этого дома? А может, встречал где-нибудь Лейба Банаха, он скупает конские хвосты?
Но мужик сдвигает на затылок овчинную шапку, трет лоб, смотрит в небо, пытаясь вспомнить, и говорит:
— Нет, не видал, не слыхал…
И уходит, оставляя в грязи глубокие следы.
Еще одна женщина в Горае осталась без мужа, еще одной сиротой стало больше. Об этом говорят на каждом углу, только реб Иче-Матес ничего не знает. Никто ему не рассказывает, не хотят его огорчать. Жена Лейба Банаха, посланника, уже справляет траур. Рейхеле все глаза выплакала. Женщины крутятся вокруг нее, утешают, готовят в маленьких горшочках еду, перешивают для нее старые платья. Праведница Хинкеле ночует у девушки, оберегает ее от бесов.
Рейхеле больна. Она почти не пробует кушаний, которые ей приносят, не занимается домашними делами. Часами она мечется по комнате, как по клетке, заглядывает во все углы. То ни с того ни с сего слезы брызнут у нее из глаз, как капли дождя с дерева, то вдруг она рассмеется так громко, что звук отдается эхом во всех пустых комнатах огромного дома. Вечером, перед сном, она завешивает окна старой одеждой, ей страшно лунного света. Но бледные лучи проникают сквозь щели, по облезлым стенам движутся серебристые пятна. Рейхеле, в одной рубашке, слезает с кровати, прислушивается к шороху мышей за печкой. Бывает, на улице глухо закаркает проснувшаяся ворона. Как-то на рассвете Рейхеле почудилось, что заснеженные каштаны перед домом вдруг расцвели среди зимы…
Не раз Рейхеле слышала по ночам мужской смех. Как только Хинкеле засыпает, Рейхеле дергает ее за рукав.
— Хинкеле, не сердись, — говорит она виновато. — Что-то мне неспокойно…
— Вот погоди, выйдешь за реб Иче-Матеса, и все у тебя будет хорошо, — отвечает Хинкеле. — Он святой человек, его тебе небо послало, чтобы он тебя спас…
— Хинкеле, милая, я так его боюсь! — твердит Рейхеле, и ее голос дрожит. — Глаза у него мертвые…
— Тьфу, полоумная! — начинает злиться Хинкеле. — Врагам бы моим все эти ночные страхи, чтоб им пусто было… Ладно, иди сюда, ложись рядом. Я заговор знаю…
Рейхеле ложится возле Хинкеле, и та произносит заговор. Вскоре праведница Хинкеле начинает посвистывать длинным носом, но тут тряпка, которой завешено окно, падает на пол, и в доме становится светло как днем. Все видно, горшки на печи, паутину на потолке, картинку на стене: оскаленные львы с задранными кверху мордами и высунутыми языками. У Хинкеле один глаз приоткрыт, другой крепко зажмурен. На него падает тень, и кажется, что он вытек. В уголках рта праведницы собрались морщинки, будто она смеется во сне. Рейхеле села, уткнулась в колени лицом и ждет, когда закричит петух. Кости ноют, голова отяжелела, и мысли жужжат в голове, как мухи. Девушка выпрямляется, пустыми глазами смотрит в окно, в снежную, зеленоватую, светлеющую даль, и, вздрагивая, как от укусов, шепчет:
— Сил моих нет! Господи, забери меня к Себе…
Глава 11
ПИСЬМО ИЗ ЛЮБЛИНА
Прибыл гонец из Люблина, привез реб Бинушу Ашкенази письмо на святом языке. Письмо было написано на листе бумаги мелким бисерным почерком и запечатано круглой черной печатью.
«С величайшим почтением мудрецу и праведнику, на коем держится мир и дом Израиля, светочу Торы, украшению и гордости нашего поколения, могучему молоту, сокрушающему горы, нашему учителю и наставнику реб Бинушу Ашкенази, да не угаснет вовеки свет его мудрости, да проживет он долгие годы, и да хранит его Всевышний. Аминь.
Слух дошел до меня, и задрожал я всем существом своим, боль поразила меня, как роженицу, и возопил я криком великим и горестным, ибо пришли люди грешные и бесстыжие и сказали: „Порвем путы, сбросим с себя тяжкое бремя святой Торы и Всевышнего, благословен Он“. И оперлись они на треснувший посох. Грешен тот человек и других сподобляет на грех, как Иеровоам, сын Навата. Саббатай-Цви его имя, да будет он вычеркнут из книги жизни. Уже давно возвещает он, что близятся времена Мессии. И воссияли новые пророки, звездочеты и толкователи снов, и говорят: „В пять тысяч четыреста двадцать шестом году явится наш избавитель, перейдет реку Самбатион и возьмет в жены тринадцатилетнюю дочь учителя нашего Моисея, а затем приедет на льве, поведет великую войну со всеми народами и восстановит разрушенный дом Давида“. Сам же я, ничтожный, никогда не прислушивался к ним, не верил их речам, для которых нет оснований в словах наших мудрецов, благословенна их память. Эти речи почерпнуты из „Зогара“ и других подобных сочинений, о коих я лучше умолчу, чтобы не обжечься их пламенем, ибо их укус подобен укусу лисы и скорпиона. Великое смущение посеяли эти речи в шатрах Израиля по всей Польше, поскольку свежа еще память о бедствиях, причиненных убийцей Хмельницким, да сотрется имя его, и прочими злодеями. Никогда не испытывал народ Израиля таких страданий, с тех пор как мы были изгнаны из нашей страны. Повсюду пробудились торопливые, легкомысленные люди, неспособные отделить зерна от мякины, и попали в сети, которые этот злодей для них расставил. Но туда попало и множество мудрых, или же они замкнули свои уста из страха. Ведь твоя милость знает, что немало времени проходит, прежде чем наших ушей достигают известия из стран, находящихся под властью турок, и эти известия столь туманны, что невозможно понять, где в них кончается правда и начинается ложь. Однако же изо дня в день плодятся новые слухи, неясные и пугающие, от которых сердца размягчаются, как воск. Есть свидетельства, что Саббатай-Цви произнес имя Всевышнего, а также овладел именами бесов и теперь может с помощью колдовства изменять установленный в мире порядок, дабы поверили в него и в его учение. А свои послания он подписывает: „Я, ваш бог Саббатай-Цви“. Горе тем, кто это видит и слышит, ведь это величайшее богохульство, и о таких, как он, сказано: „Иссякнет огонь в аду, но не иссякнет в них“. Я, ничтожнейший из ничтожных, пытался выяснить, где кроется корень этих бедствий. Но кто, желая найти жемчужину в груде песка, может пойти против черни, готовой заживо проглотить любого, кто заронит сомнение в ее извращенной вере? Кто знает, не стремится ли Саббатай-Цви стать идолом, подобно Мухаммеду и прочим, исказившим слово Божье и осквернившим мир? Мы, мудрецы Польши, защитники поколения, могли бы повести войну во имя Всевышнего, выступить, вооружившись Торой, против сего человека и его учения и сражаться, пока он не будет уничтожен. Но, к нашему величайшему огорчению, у нас пока нет против него убедительных доказательств, и мы вынуждены ждать, что принесет нам грядущий день. И хотя многие великие мудрецы и праведники сбились с пути, я клянусь, что Саббатай-Цви — не избавитель, которого мы ожидаем всем сердцем уже без малого две тысячи лет, ибо его уста изрекают ложь. Он — обманщик и совратитель, который говорит: „Я уничтожу Якова и опустошу его жилище“. Но он потерпит сокрушительное поражение, ибо кто поднялся на вечность Израиля и устоял? Ужасен будет его конец, ведь на его голову падут все бедствия и все проклятия, которые Иисус Навин обрушил на Иерихон. Да будет на то воля Божья. Аминь.
Я бы не стал все это писать, поскольку, как я сказал выше, не настало еще нам время выступить, однако случайно до меня дошла весть, что в вашу благословенную общину прибыл человек по имени Иче-Матес. Человек этот — нечестивец и лжец, который притворяется праведником, как делают все ему подобные. Он роет яму молодым и старым, показным благочестием ловит людей в свои сети. Говорит, что постится от субботы до субботы, без конца совершает омовения (правда, не может избавиться от собственной мерзости), всячески истязает свое тело, но все это обман, которым он уводит праведных с прямого пути и повергает в глубочайшую бездну безверия, как об этом сказал царь Соломон: „Все, кто туда попал, больше не вернутся на путь истинный“. И не Божественной силой воздействует этот человек, но силами ада и колдовством. Он разговаривает с мертвецами и водит дружбу с дьяволом, как выяснили великие этого мира, наши цари — раввины. Всюду, где ступает его нога, он раздает лекарства и амулеты, исцеляет больных и изгоняет бесов, как поступают чудотворцы и те, кто вошел в Божественный сад и вышел с миром. Но истинные ученые, посвященные в тайную Тору, исследовали его амулеты и нашли, что он использует в них имена чертей и нечистых духов, да сохранит нас от них Всевышний. Амулеты Иче-Матеса не только не помогают, но становятся причиной того, что невинные дети, еще не познавшие греха, и богобоязненные люди умирают от непонятной болезни. Те, кто носит его амулеты, заключаются в нечистую оболочку, поэтому волосы на их голове слипаются и твердеют, как кора, а потом эта оболочка срастается с душой и оскверняет ее. Не раз раввины, мудрые и благочестивые, предупреждали этого Иче-Матеса, ибо нельзя наказывать, не предупредив, но он глумится над словами праведников и рычит, как злобный пес. Он ста пятьюдесятью способами пытается очиститься от скверны, но втайне служит сатане и его жене Лилит и приносит им жертвы. Бесам служит он, а не Господу. В кармане Иче-Матес носит поддельные письма великих раввинов, а его уста источают ложь. Говорит он гладко, но яд капает у него с языка. А чтобы причинить еще больше зла, этот лжепророк надел на себя личину скромности, корень которой в разврате, как сказано в святых книгах. В каждом городе он соблазняет женщину, соединяется с ней узами брака, но его намерение — осквернить ее и обесчестить. После свадьбы женщины удаляются от него из-за его дурных привычек, ведь он сам попал в сети собственного колдовства и лишился мужской силы: он строит дом, но этот дом не будет стоять… Однако же он не дает им развода, но бросает их, и слезы текут у них по щекам, их плач сотрясает небо, но ничто не может им помочь. Горе ему и его несчастной душе, и да будет он проклят вовеки веков.
И я прошу твою милость: не смотри на сосуд, но исследуй его содержимое. Не допусти, чтобы злодей пустил корни в твоей благословенной и славной общине, подобной чистейшему маслу и ароматным благовониям. Не верь его лжи, вырви его с корнем! Порази его, изгони зло, как сделали, с Божьей помощью, в других благословенных общинах. Ведь нет в нем ни капли святости, но он с головы до ног покрыт гнойными ранами и отвратительными язвами. Сорви с него маску, освяти имя Всевышнего и воздай грешнику по заслугам, да падет на его голову кровь, которую он пролил! Да сотрется память о нем, а ты отгородишься от злого соседа и избежишь несчастья. Изгони его с великим позором, как поступили великие раввины в других городах. Пусть он знает, что есть Судия над миром, что не покинут народ Израиля. Ведь вода уже поднялась до горла, нет больше сил терпеть обманщиков и лжепророков, которые хотят уничтожить наших ученых и праведников. Слишком мал лист бумаги, не все я смог сказать, однако мудрый поймет сам. Да поможет нам Бог и очистит мир от змеиного яда. На этом, с болью в сердце, я заканчиваю свое письмо.
Ничтожнейший из ничтожных, недостойный быть прахом под ногами мудрецов, жалкий червь, позор нашего народа, Янкев, сын праведного реб Нухема, благословенна его память. Некогда был я главой раввинского суда в святой общине Пинчова, ныне же обитаю в святой общине Люблина, да хранит ее Бог».
Глава 12
РЕБ БИНУШ НАЧИНАЕТ ВОЙНУ
Реб Бинуш готовится к войне. Он приказал Гринему выяснить, чем занимается коробейник Иче-Матес, а также вывесить на заборе синагоги запрет читать послания, которые привозят из других городов. Раввин велел, чтобы все, у кого есть амулеты, принесли их ему. Он должен их посмотреть, до него дошли сведения, что в этих амулетах использованы имена бесов, а также имя Саббатая-Цви. В субботу после утренней молитвы реб Бинуш произнес в синагоге речь, привел стих «Не будите и не тревожьте любовь, доколе не пожелает она»[24], напомнил, что торопиться с освобождением — грех, рассказал о лжеизбавителях, явившихся раньше срока, и о бедствиях, которые претерпел из-за них народ Израиля. А чтобы ешиботники, которые увлеклись каббалой, не могли собираться по ночам, как они делали это в последнее время, раввин приказал запирать вечером синагогу и баню.
Теперь реб Иче-Матесу негде совершать омовения перед ночной молитвой. Он идет на реку, захватив топор, чтобы прорубить лед. Его сопровождают двое ешиботников, освещают фонарем скользкий, ухабистый путь. В руках у реб Иче-Матеса «Сейфер-Йециро», чтобы отгонять бесов. Он молча раздевается и ныряет. Чтобы он, не дай Бог, не потерял прорубь, ему дают в руку конец веревки. После омовения он не сразу надевает одежду на продрогшее тело, он еще катается в снегу, перечисляя свои грехи. Реб Иче-Матес кается даже в том, что мать испытала из-за него боль, когда рожала.
— Лицемер, — говорит о нем реб Бинуш.
У старого раввина неспокойно на душе. С тех пор как саббатианцы укрепились в Горае, реб Бинуш часто кричит на родных, злится на женщин, которые приходят с вопросами. Он перестал здороваться с гостями, старается не появляться на общественной молитве, будто от кого-то скрывается. Высокая фигура ссутулилась, как под тяжелой ношей. Появилась привычка дремать средь бела дня, чего раньше никогда не было. Ночью реб Бинуш будит домашних, чтобы кто-нибудь поправил ему постель, он не может уснуть, у него болят все кости. Как только начинает темнеть, он приказывает закрыть ставни. Он пишет письма, но не отправляет их, и они валяются на столе и на полу. Ему приносят с кухни обед, но еда остывает, а он к ней не притрагивается. Он забросил занятия с учениками и приказал вынести из спальни свою кровать, как делал во время каких-нибудь бедствий: голода или эпидемии. Его лицо побледнело и покрылось морщинами. В последнее время раввин сильно сдал. Однажды он просидел целую ночь, составляя завещание, а утром сжег его в печке. В другой раз он созвал десять человек из своих сторонников и объявил им, что остается при своей вере, а все, что он скажет на смертном одре, не имеет никакого значения. Затем реб Бинуш записал это гусиным пером на пергаменте и потребовал, чтобы свидетели поставили подписи. В городе много дней судачили об этом, никто не мог понять, зачем раввин это сделал. Потом в сборнике предсмертных молитв кто-то нашел, что сатана с обнаженным мечом в руке является умирающему и требует, чтобы тот отказался от Бога. Стало ясно: реб Бинуш готовится к смерти.
Поделиться книгой: