Сатана в Горае. Повесть о былых временах

Исаак Башевис Зингер

Сатана в Горае

Повесть о былых временах

Книга I

Глава 1

РАЗРУШЕНИЕ ГОРАЯ

В тысяча шестисот сорок восьмом году, когда полчища злодея Хмельницкого осадили Замостье, но не смогли взять город, окруженный мощной стеной, казаки устроили резню в Томашове, Билгорае, Краснике, Туробине, Фрамполе и в Горае, крошечном горном местечке. Резали, живьем сдирали с людей кожу, убивали детей, насиловали женщин, а потом вспарывали изнасилованной живот и зашивали туда кошку. Многие бежали в Люблин, многие были крещены или проданы в рабство. Горай, славившийся своими мудрецами и праведниками, совсем опустел. Круглая рыночная площадь заросла травой, синагога, в которой солдаты держали лошадей, была завалена навозом. Большинство домов сгорело. Еще не одну неделю после резни на улицах валялись мертвые тела, и некому было их похоронить. Только одичавшие собаки рвали их на куски, да коршуны и вороны кормились человеческим мясом. Малочисленные поляки, оставшиеся в живых, покинули город. Казалось, Горай уничтожен навсегда. Но прошло несколько лет, и жители стали понемногу возвращаться в родные места. Молодые поседели, как старики, раввины и ученые приходили с нищенскими сумами, одетые в лохмотья. Кто-то сбился с пути, кто-то впал в отчаяние. Но так уж устроен мир, со временем все становится так, как было. Одни за другими открывались заколоченные ставни; кости собрали, свезли на оскверненное кладбище и похоронили в общей могиле; потихоньку, робко отворялись двери лавчонок; ремесленники залатали прохудившиеся крыши, подправили печные трубы, оштукатурили стены, забрызганные кровью и человеческими мозгами. Почистили пересохшие колодцы, достали из них останки убитых. И вот уже торговцы стали ездить по окрестным деревням, привозить рожь, пшеницу, овощи и лен. Крестьяне, большей частью православные, до недавних пор боялись появляться в полном бесов Горае, но теперь стали приезжать на телегах, покупать соль и свечи, ситец на женские платья, ватные камзолы, глиняные горшки и мониста. Горай всегда был оторван от мира, на многие мили вокруг тянулись горы и густые леса. Зимой по дорогам рыскали медведи, волки и кабаны. После резни людей стало меньше, и расплодились дикие звери.

Последними, кто вернулся в Горай, были старый раввин Бинуш Ашкенази и глава общины реб Элузер Бабад, когда-то богатейший человек в городе. Реб Бинуш привез почти всю свою семью. Он снова поселился в своем доме у синагоги и сразу начал следить, чтобы в городе ели кошерное, чтобы женщины вовремя ходили в микву, чтобы опять, как прежде, изучали Тору. Двух дочерей и пять внуков похоронил он в Люблине, где жил до возвращения в Горай, но привычки раввина не изменились. Он вставал до восхода, изучал Талмуд при свете сальной свечи, окунался в холодную воду и встречал рассвет молитвой в синагоге. Реб Бинушу было уже за семьдесят, но лицо у него было гладким, седые волосы не поредели, и все зубы были целы. Когда он, вернувшись, впервые переступил порог синагоги — высокий, широкоплечий, с длинной, округлой, курчавой бородой, в бархатном кафтане до пят, меховая шапка на затылке — все поднялись с мест, бормоча: «Благословен Ты, Господь, воскрешающий мертвых». Ходили слухи, что реб Бинуш погиб в Люблине во время погрома. Кисти на турецком талесе реб Бинуша свисали до щиколоток, на нем были короткие белые штаны, белые чулки и туфли. Большим и указательным пальцами он приподнял лохматую бровь, чтобы лучше видеть, осмотрел закопченные, облезлые стены, пустые книжные полки и громко сказал:

— Все пропало… Видно, такова воля Всесильного, придется нам начинать заново…

Реб Бинуш происходил из старинного рода горайских раввинов. Он написал несколько книг, заседал в суде Ваада четырех земель[1], его считали одним из величайших знатоков Талмуда. Когда-то к нему, в захолустный Горай, ездили брошенные жены, чтобы получить разрешение снова выйти замуж: реб Бинуш знал законы до тонкостей и мог найти способ. Не раз приезжали к нему и посланники из больших городов, просили, чтобы он стал у них раввином, и уезжали, ничего не добившись. Реб Бинуш хотел прожить свои годы там, где раввинами издавна были его предки. Теперь он снова жил в своем доме, который чудом почти не пострадал. Сохранились два дубовых шкафа с книгами и рукописями, старые кресла, обитые желтым атласом, медные светильники, доставшиеся от прадедов. На чердаке слоем в локоть лежали исписанные листы пергамента, и говорили даже, что там спрятан глиняный Голем, когда-то, в трудные времена, спасший евреев Горая.

Реб Элузер Бабад привез с собой только младшую дочь. Старшую, замужнюю, казаки изнасиловали, а потом убили пикой. Жена умерла от чумы, а единственный сын пропал без вести, никто не знал даже, где покоятся его останки. Нижние комнаты в доме реб Элузера были разграблены, и он поселился наверху. Когда-то реб Элузер Бабад славился своим богатством. Даже в будни он носил шелковую одежду. Когда в городе играли свадьбу, невесту приводили к его дому и музыканты играли в его честь. В синагоге кантор не начинал без него молитву, по субботам у него на столе была серебряная посуда. Не раз к нему приезжал в карете помещик и закладывал украшения жены за золотые дукаты. Но теперь реб Элузер Бабад стал не тот. Высокое, худощавое тело ссутулилось, как подтаявшая свеча, острая клинышком бородка поседела, изможденное лицо приобрело красновато-кирпичный оттенок. Острый нос облупился, близко посаженные глаза навыкате будто все время высматривали что-то под ногами. Теперь реб Элузер носил старую шапку из овчины и тряпичный халат, подпоясанный веревкой, а ноги обматывал онучами, как бедняки, а то и нищие. В синагоге он не появлялся, сам делал всю работу по дому, убирал, готовил еду себе и дочери, даже ходил на рынок купить на грош укропу. Когда кто-нибудь пытался подступиться с расспросами, что он поделывает, как ему жилось на чужбине, реб Элузер вздрагивал, будто вспомнив что-то ужасное, съеживался, отводил глаза в сторону и отвечал:

— Да ну… О чем говорить? Что было, то было…

Некоторые говорили, что реб Элузер замаливает какой-то давнишний грех. Благочестивая Тема-Рухл рассказывала, что однажды она поздно вечером проходила мимо его дома и увидела в окне, как реб Элузер тяжело шагает из угла в угол, напевая что-то плачущим голосом. Другие шептались, что реб Элузер Бабад тронулся умом, что он спит в одежде и ночью кладет в головах длинный нож, как роженица. Его дочери Рейхеле уже исполнилось семнадцать. Она прихрамывала на левую ногу и поэтому редко выходила на улицу, больше отсиживалась у себя в комнате. Высокая, бледноватая девушка, очень красивая, с длинными, до колен, черными волосами. Поначалу, как только реб Элузер приехал, к нему стали ходить сваты: не пристало девушке ее лет быть без мужа. Но реб Элузер не отвечал ни «да», ни «нет», и сваты устали понапрасну обивать порог. К тому же быстро узнали, что Рейхеле ведет себя как-то странно. Когда гремел гром, она с воплями забивалась под кровать. Если соседские девушки заходили ее навестить, она, слова не говоря, выталкивала их на улицу. С утра до вечера она сидела в одиночестве, вязала чулки или даже читала на святом языке книжки[2] которые привезла с собой. Иногда она заплетала косы и становилась у окна. И скользил над крышами домов взгляд ее огромных, темных глаз, широко открытых, блестящих, будто она видела что-то такое, чего не видят другие.

Несмотря на ее хромоту, мужчины частенько думали о ней, а женщины шептали друг другу на ухо:

— Сирота, бедняжка, да еще и калека…

— Людей сторонится…

Глава 2

РЕБ БИНУШ И ЕГО ДОМОЧАДЦЫ

В Люблине у реб Бинуша не было ни одной свободной минуты. После резни Хмельницкого тысячи женщин потеряли мужей, и судьи не раз отступали от буквы закона, чтобы позволить им снова выйти замуж. В здании, где реб Бинуш и другие великие раввины вершили суд, все время слышался женский плач. Многие женщины ходили из города в город и в записях погребальных братств искали имена своих мужей. Некоторые не хотели выходить замуж за деверя[3] и приезжали жаловаться, что он требует за освобождение от брака слишком высокую плату. То и дело случалось, что после свадьбы объявлялся первый муж: ему удалось вырваться из татарского плена, или еврейская община Стамбула выкупила его из рабства и переправила в Польшу. Возле здания Ваада крутились сваты, подыскивали пары, выпрашивали задаток, нищие хватали прохожих за полы, полусумасшедшие и сумасшедшие хохотали, плакали, пели. Бездомные валялись во дворе, голодные, покрытые коростой, просили милостыню, выкрикивали непристойности. Что ни день, приезжал посланник какой-нибудь общины и рассказывал о бедствиях, причиненных казаками Хмельницкого и шведскими солдатами. Не раз реб Бинуш просил Бога забрать его на тот свет, уже не было сил все это видеть и слышать. А в Горае была благодать. Никого не надо судить, с вопросами приходят редко. Заработок невелик, но зато свободного времени хватает. В помещении раввинского суда, отделенном от других комнат перегородкой, было тихо и спокойно. Жужжала муха, билась в оконное стекло. Скреблась мышь под полом. Сверчок за печкой то начинал стрекотать, то замолкал, как бы прислушивался к эху и начинал опять, будто плакал о какой-то давней беде, которую никак не забыть. Потолок почернел от копоти, на заплесневелых стенах по ночам вырастали грибы, белые, хрупкие и призрачные, будто из другого мира. На столе валялись листы бумаги и гусиные перья. Реб Бинуш часами сидел, погруженный в размышления, хмурил высокий лоб, иногда отодвигал желтую занавеску и выглядывал в окно, словно кого-то ждал. Хотя больше половины городка спаслось и уже вернулось в родные места, человеческая речь или детская возня редко доносились с улицы. Казалось, люди скрываются, боятся, как бы враг не пришел снова.

Реб Бинуш хорошо знал свою общину. Хоть он и был постоянно занят мыслями о вечном, он все держал в голове, всех, даже женщин, помнил в лицо и по именам. Когда реб Бинуш приехал, стояло лето и город слегка оживился. Из леса привозили бревна, скрипели пилы, стучали молотки. Детвора путалась под ногами. Девушки ходили в лес и приносили полные ведра черники и брусники, тяжелые вязанки хвороста, целые корзины грибов. Помещик разрешил ловить в реке рыбу, в каждом доме сушили овощи, делали запасы на год. Когда раввин вечером ходил на молитву, в воздухе стоял запах парного молока и печного дыма, запах человеческого жилья. Реб Бинуш поднимал глаза к небу и благодарил Бога, что Он уберег своих овец, не дал им совсем пропасть, как случилось с другими общинами. Теперь, после Кущей, с приближением холодов, разруха стала более заметной. Разбитые окна заколачивали досками или затыкали тряпьем. У детей не было теплой одежды, и они сидели по домам, перестали ходить в хедер. После дождей по всему местечку стояли огромные, мутные лужи, в них отражались облезлые домишки с кое-как залатанными крышами. Урожай оказался скудным. Собрали немного ржи, но негде было ее смолоть: еврей, который арендовал у помещика мельницу, погиб со всей семьей. Шлюзы разрушились, колесо рассохлось. Зерно толкли в дубовых ступках и выпекали толстые, грубые лепешки. Во многих домах уже позабыли вкус настоящего хлеба.

В довершенье бед в семье реб Бинуша не прекращалась давняя ссора. Она началась еще до резни и то тихо тлела, то вспыхивала с новой силой.

Старший сын раввина, реб Ойзер, был никчемным человеком, невеждой и бездельником. Ему уже было почти сорок, а он вместе с женой и детьми все сидел у отца на шее. Это был высокий, тощий, сутулый человек, быстрый и злобный. Лохматая шапка всегда сдвинута на затылок, рубаха нараспашку, засаленный кафтан расстегнут. Крючковатый нос, похожий на птичий клюв, большие птичьи глаза, соломенная борода будто растрепана ветром. До резни он целыми днями просиживал в шинке или в заезжем доме, играл в шахматы, а то и в кости с такими же, как он сам, непутевыми людьми, и развлекался тем, что собирал всякие сплетни и слухи. О жене и детях он не думал, ни о чем не заботился. В пальцах он постоянно вертел кусочек мела и на всех шкафах и столах в доме делал какие-то расчеты, ставил непонятные черточки и закорючки. Раввин терпеть не мог сына, почти с ним не разговаривал. Вдобавок ко всем своим достоинствам Ойзер любил сидеть на кухне с женщинами, грелся у печки, заглядывал в горшки. Мать гоняла его оттуда веником и кричала:

— Юбочник! Стыд-то какой!.. Пошел отсюда!

Другой сын, Лейви, тридцати с небольшим лет, был полной противоположностью старшего брата: низенький, черный, как цыган, опрятный и чванливый. Округлая бородка расчесана, пейсы щегольски завиты. Он привез из Люблина дорогую одежду и разгуливал по убогому Гораю в шелковом цветастом халате с бархатной оторочкой, женских туфлях с кистями и новенькой, с иголочки, меховой шапочке. Держался он высокомерно, родных сторонился, к отцу заходил редко. Мать души в нем не чаяла, посылала ему в дальнюю комнату всевозможные лакомства, что вызывало бешеную зависть у Ойзера и его детей. К тому же Лейви заполучил в жены единственную дочь богатых родителей. Ее отца в Нароле убили казаки, и она выросла у родственников в Люблине. Молодая жена, Нейхеле, вела себя так же, как прежде, в хорошие времена: до полудня валялась в постели и ждала, пока свекровь не пришлет ей чашку молока с пенкой. Даже то, что она бездетна, она считала своим достоинством, эта невестка Нейхеле. Она носила в будни шелковый чепчик и огромные золотые серьги, ее тонкие пальцы были унизаны кольцами. Худая, болезненная чистюля с маленькой грудью, нездоровым румянцем и заплаканными глазами, она не переставала твердить, что попала в ужасную семью, вечно что-то бормотала тонкими губами, поводила носом, будто принюхиваясь. Комнату, которую ей выделили, она украсила по своему вкусу. На стенах висели салфетки, вышитые по канве: Исаак на жертвеннике, Моисей со скрижалями, Аарон в облачении священника. На кроватях лежали маленькие подушки. Окно было занавешено тяжелыми шторами, и в комнате всегда царил полумрак. Нейхеле, как помещичья дочка, расхаживала в расшитом фартуке, гусиным крылом сметала пыль и паутину, что-то выговаривала своему мужу Лейви, и из комнаты потихоньку расползался огонек раздора.

Жена и дети Ойзера одевались бедно, жили в тесноте, ели на общей кухне вместе со служанками. Кроме них, в доме были дети дочерей раввина, умерших в Люблине во время эпидемии, и еще одна его дочь, оставшаяся в живых, разведенная. Они сообща вели тихую войну против Лейви и его жены, перенося свою ненависть и на жену раввина, за то что она была на стороне Лейви. Кроме того, непрерывно враждовали друг с другом: Нейхеле и ее свекровь, Нейхеле и ее золовка, братья Ойзер и Лейви, сироты-внуки с бабкой, с дядьями, с тетками и между собой. Говорили, что Нейхеле приворожила мужа, поэтому он ее любит и во всем ей потакает. Жена Ойзера клялась, что каждую субботу вечером Нейхеле ходит собирать какие-то травы, а однажды видели, как она заходит в дом колдуньи Кунигунды, что живет на окраине местечка, возле христианского кладбища. В прежние годы раввин пытался примирить домочадцев, знал, что ссоры — это грех, и боялся, что на дом обрушится наказание. Но теперь у старика не было на это сил. Жить осталось недолго, а сделать нужно было много. Предстояло закончить несколько книг. Мало того, ужасы резни и погромов пробудили в нем давние вопросы о вере и знании, о свободе выбора, о праведнике, в котором пребывает зло. Реб Бинуш сидел, запершись, больше не приходил вечером к жене в спальню. Бывало, кто-нибудь из домашних врывался к нему с жалобами и доносами. Тогда реб Бинуш вставал, выпрямлялся во весь рост, его борода шевелилась, как живая, одна рука с грохотом опускалась на дубовую столешницу, другая указывала на дверь.

— Во-о-он! — кричал он. — Не желаю слушать!.. Ничтожества!..

Глава 3

СТРАННЫЕ СЛУХИ

Уже несколько лет в Польше ходили странные слухи.

Реб Бинушу еще в Люблине доводилось слышать необычные известия. Рассказывали, что некто Бурех-Год, сборщик пожертвований из Иерусалима, в своих странствиях пересек реку Самбатион[4] и привез оттуда написанное на пергаменте письмо от десяти исчезнувших колен. Письмо это якобы написал еврейский царь Ахитойв бен Азарья, и в нем говорилось, что конец уже близок. Несколько евреев из Палестины, которые разъезжали повсюду и собирали деньги для тамошней общины, показывали людям отрывки из этого письма.

Величайшие каббалисты Польши и других стран находили в «Зогаре» и прочих древних книгах намеки на то, что дни изгнания сочтены. Резня, учиненная Хмельницким, была муками рождения Избавителя. Высчитали, что они должны были начаться в пять тысяч четыреста восьмом году[5] и продлиться до конца нынешнего, четыреста двадцать шестого года, когда наступит полное освобождение.

Эти вести передавали друг другу тихо, втайне, чтобы не будоражить умы женщин и простолюдинов. Но чернь на свой лад тоже говорила об освобождении, которое ожидает всех евреев.

Почти в каждом местечке был человек, который ходил по домам и рассказывал о грядущем избавлении. Одни кричали, что уже слышат, как трубит рог Мессии. Другие призывали к покаянию, вспоминали собственные и чужие грехи. Третьи в великой радости танцевали на улицах под бой барабанов.

Женщины видели необыкновенные сны: им являлись умершие родственники и рассказывали о чудесах, которые вскоре свершатся. Тут и там, во сне и наяву, видели бедняка на белом осле, слышали голос пророка Ильи: «Освобождение приходит навеки!» Где-то спустилось с неба огромное облако, все евреи с женами и детьми забрались на него и полетели в Иерусалим, а впереди парили синагоги и дома учения. Одна служанка из Быхавы рассказала, что, задремав, увидела огненный дворец, яркий как солнце, а вокруг дворца стояли на коленях и пели евреи в шелковых одеждах и праздничных меховых шапках. Хозяин девушки, ученый человек, сразу понял, что она удостоилась увидеть небесный Храм со служителями. Теперь он возил ее по общинам, чтобы она поведала всем о своем сне. Даже христианские звездочеты и прорицатели сообщали, что на востоке появилась звездочка: она маленькая, но каждую ночь сражается с другими звездами, проглатывает их, становится все больше и будет расти, пока не станет величиной с луну. Конечно, это знамение, что самый малочисленный и угнетенный народ скоро возвысится и будет властвовать надо всеми. Были даже христианские священники, которые утверждали, что видели в небе войну Гога и Магога и победу народа Израиля.

Что-то непонятное творилось в мире. Нищие, бродяги скитались по стране и рассказывали, что в Чехии выпал каменный град, а в Турции во время дождя свалился с неба огромный змей и раздавил несколько городов, при этом погибло множество тех, кто ненавидел евреев. Водоносу из Щебрешина был голос с неба, а в Пулавах рыба выкрикивала молитвы, пока ее чистили для субботнего обеда. Много говорили о случаях, когда кто-то слышал голос, идущий прямо с горы Хорев[6]: «Вернитесь, дети-отступники!»[7] Один грешный лекарь, услышав эти слова три раза подряд, оставил семью, облачился в рубище и пустился в странствия. Стоило ему явиться в какой-нибудь город, он ложился там у дверей синагоги, и все, кто входил или выходил, должны были пинать его и плевать ему в лицо, а он при этом со слезами каялся в своих дурных поступках. Говорили также, что именно сейчас, когда всюду мучают и притесняют евреев, многие стали переходить в еврейскую веру. Все чаще бывало, что христианин тайно делал обрезание и принимал на себя бремя Торы, несмотря на жестокую кару правительства. Все это свидетельствовало о том, что длинной, темной ночи рабства приходит конец и близится время освобождения.

Но больше всего говорили о великом, святом человеке, которого зовут Саббатай-Цви. Несомненно, он тот, кого ждут уже семнадцать столетий, и скоро он должен раскрыться. Одни считали, что Саббатай-Цви — это Мессия из рода Иосифа, и, как написано в святых книгах, он будет убит. Другие утверждали, что Мессия из рода Иосифа — это человек по имени Аврум-Залмен, погибший смертью мученика в Тышовце, а Саббатай-Цви — Мессия из рода Давида[8]. Чего только о нем не рассказывали! Одни говорили, он живет во дворце в Иерусалиме, другие — что он уединился со своими учениками где-то в глубокой пещере. Одни думали, что он разъезжает на коне с шелковым седлом и перед ним всегда бегут пятьдесят рабов, а другие — что он постится от субботы до субботы и истязает свое тело. Кто бы ни приехал, все приносили разные вести. Турецкий еврей, добравшийся до Люблина, клялся, что Саббатай-Цви высок, как кедр, что он носит золотые и серебряные одежды, украшенные драгоценными камнями, и что на его лицо невозможно смотреть: так ярко оно сияет. А пришлый ешиботник проговорился, что Саббатай-Цви перессорился с раввинами и они за богохульство отлучили его от общины. Говорили также о девушке из Польши по имени Сура, которой удалось спастись от казаков. После этого в ней пробудился пророческий дар, она увидела, что станет женой Мессии, и вышла замуж за Саббатая-Цви. В то время как одни утверждали, что она богобоязненна и благочестива, другие судачили, что ей довелось побывать в веселом доме.

Реб Бинуш все это слышал, но помнил слова пророка «Безмолвствует в эту пору благоразумный»[9] и молчал. Все время, пока раввин жил в Люблине, он вел себя так, будто ничего не знает. Еще за много лет до резни реб Бинуш Ашкенази понял, что польские евреи идут неверным путем. Слишком любят копаться в тайном, слишком мало пьют из открытого источника Торы. Пятикнижие и святой язык забросили, в комментарии заглядывают редко. Глуповатые людишки путались в хитросплетениях Талмуда, на тысячу вопросов пытались дать один высосанный из пальца ответ, превращали учение в игру. Ничего толком не знающие юнцы брались изучать «Эц-Хаим»[10], «Сейфер-Разиэл»[11], «Зогар», рассуждали о творении Колесницы[12]. Мужья бросали жен и пускались по свету в поисках духовного очищения, мальчики, которым еще не исполнилось тринадцати, окунались в холодные миквы. Среди евреев развелось множество отшельников, проповедников и чудотворцев. Человек ясного ума, мыслитель, знаток «Мойре-Невухим»[13] и «Кузари»[14], реб Бинуш в душе считал учение Ари ворожбой и заклинаниями, чтобы не сказать кощунством. Еще до резни реб Бинуш следил у себя в Горае, чтобы «зараза», как он это про себя называл, не слишком распространялась. Каббалистические книги в деревянных переплетах он потихоньку уносил из ешивы и припрятывал дома. Он сам проводил уроки и требовал, чтобы ученики как следует усваивали пройденное, а не прыгали с пятого на десятое. Он заставлял их заучивать Пророков и Писания наизусть и даже разъяснял им древнееврейскую грамматику, хотя это считалось в Польше чуть ли не святотатством. Если бы так делал какой-нибудь молодой раввин, его прогнали бы из города палками, но к реб Бинушу Ашкенази относились с почтением. Те, кто постарше, крепкие хозяева, любившие спокойствие и здравый смысл, были согласны с реб Бинушем в том, что касалось «этих умников». Если молодой еврей начинал слишком задаваться и совать нос куда не следует, его могли и выпороть, а то и вовсе изгнать из синагоги, покуда он не приходил босиком и не обещал, что больше не будет считать себя умнее других. Иногда в Горае появлялся каббалист-чудотворец, который цедил вино из стены или исцелял больных, но реб Бинуш не позволял ему надолго задержаться в городе. Если он не уходил сам, его с позором прогоняли. Кое-кто роптал, недоброжелатели твердили, будто реб Бинуш не верит, что «Зогар» написал рабби Шимон бар Йохай. Случалось, кто-то вывешивал в синагоге листок с разными сплетнями о реб Бинуше, но раввин оставался тверд и повторял:

— Пока я жив, Горай не будет служить идолам!..

Обрушившиеся бедствия реб Бинуш воспринял как наказание за то, что евреи свернули с правильного пути. Он был уверен: как только несчастья закончатся, жизнь пойдет по-прежнему. Теперь же, увидев, что его ожидания не сбылись, раввин замкнулся в себе. Провидение направило судьбу мира в другую сторону. Реб Бинуш принял это с покорностью, но не мог понять, чего хотят на небесах, и совсем опустил руки. Каждый день приносил новые известия, все время разные, зачастую противоречивые. В еврейском народе начался раскол, даже величайшие умы не могли прийти к согласию. К тому же одна за другой вспыхивали эпидемии, и реб Бинуш вернулся из Люблина в Горай, в захолустное местечко, затерянное среди гор, полуразрушенное и отрезанное от всего мира. Здесь старик заперся в четырех стенах, как Ной в ковчеге, чтобы пережить недобрые времена. Лишь изредка реб Бинуш выходил за порог, оглядывался по сторонам, останавливал водоноса или мальчишку и спрашивал:

— Чем это кончится, а?.. Чего хочет Всевышний?..

Глава 4

ГОРАЙ ДО РЕЗНИ

Стояла глубокая осень. Уже неделю шел проливной дождь, а по ночам дул такой ветер, будто повесилось сразу семь ведьм. Вода заливала подвалы, размывала штукатурку на стенах, гасила огонь в печах. Деревья в лесу выворачивало с корнем. Где-то обрушился берег реки, и она вышла из берегов, затопила низины. Мельничные крылья поломались, и мука вздорожала. Несколько горайских богачей, которые уже успели сделать запасы на зиму, заперлись в своих домах и перестали ходить в синагогу, чтобы не видеть бедняков и не слышать их жалоб. Зажиточные хозяева дремали под пуховыми перинами, наслаждались вкусной горячей пищей, курили табак, вспоминали прошлые ярмарки и сумасбродных помещиков, соривших дукатами. Опасаясь грабителей, свет по ночам не зажигали, были готовы в любую минуту спрятать добро и бежать. А в бедных домах горшки были пусты, печи остыли. Дороги размыло, никто не приезжал в город. Лишь изредка забредал крестьянин с котомкой за плечами, ходил от одной лавки к другой, по щиколотку увязая в грязи. Долго колебался, продавая горстку муки. Женщины в огромных мужских сапогах и дырявых платках выползали к нему, как черви из земли, рвали у него котомку из рук, торговались, пока беззубые рты не синели от холода.

— Дорого, хозяин! — бормотали они, мешая еврейский язык с украинским. — Дорого, чтоб тебя черти взяли… Казни египетские на твою голову!..

В Горае было неспокойно. Маклер, который еще на Кущи отправился в деревню, до сих пор не вернулся, и поговаривали, что его убили за тридцать грошей, которые были у него с собой. Парень-перекупщик, ночевавший у мужика в амбаре, среди ночи услышал, как крестьянин точит топор, чтобы его убить, и спасся только чудом. Люди слабели, болели и умирали. Синагогальный служка Гринем ранним утром обходил местечко и дважды ударял деревянной колотушкой во все двери, давая знать, что нужно вылить воду из бочек[15] и собираться на похороны. Реб Бинуш пытался поддержать бедняков. Он распорядился, чтобы те, кто побогаче, отдавали им десятую часть хлеба и крупы, бобов, гороху, масла и дров. По вторникам старосты с мешками обходили дома, но нужда сделала людей скупыми, и они стали прятать пищу. Мяса не видели уже давно, весь скот пришлось распродать по дешевке: местный резник погиб, а новый в Горае так и не поселился. Не гонять же скотину за много миль в другой город, чтобы там зарезать.

Горай, старый еврейский город, было не узнать. Когда-то здесь шла спокойная, налаженная жизнь. Мастера и поденщики работали, купцы вели торговлю. Зятья получали в доме тестя пропитание и могли изучать Тору. Мальчики ходили в хедер, а к девочкам приходили учительницы. И за всем присматривали большие люди во главе с реб Элузером Бабадом. Стоило кому-то согрешить, как его тут же вызывали на суд к раввину. А если он не подчинялся решению суда, били палками или приковывали цепью к позорному столбу у синагоги. По четвергам и пятницам нуждающиеся ходили с сумой по домам. По субботам у каждого на столе были свежий хлеб и мясо, рыба и овощи. Для бедной невесты община собирала приданое, девушку выдавали за сироту или за вдовца, и семья не один год могла жить только за счет свадебных подарков. Потом муж начинал заниматься каким-нибудь ремеслом в городе или уезжал на заработки, получив от общины сопроводительное письмо. Не все, конечно, шло гладко. Бывало, муж с женой ссорились и ехали разводиться в Янов, ведь у реки в Горае было два названия, и не знали, какое из них писать в разводном письме. Случалось, человек уезжал и пропадал без вести, а его покинутая жена даже через много лет не могла выйти за другого, потому что никто не знал, умер или жив ее пропавший муж. Каждый раз перед Пейсахом вспыхивала ссора. Пшеницу для мацы община отдавала на откуп кому-нибудь из уважаемых людей, а он подмешивал в муку отруби. Все его проклинали, но через год происходило то же самое. На Симхас-Тойру в синагоге портных всегда случались драки, а погребальное братство напивалось и колотило посуду. Пару раз в год бывали эпидемии, и могильщик Мендл зарабатывал несколько злотых. Но ведь такое происходит всюду. С мужиками из окрестных деревень жили мирно, а в самом городе христиан почти не было: один следил за баней, другой выполнял по субботам разные поручения, да еще несколько жило на окраинных улочках за высокими заборами, чтобы не слишком бросаться в глаза. Правда, перед христианскими праздниками евреи продавали вино бочками.

На ярмарки в город съезжалась вся округа. Ржали лошади, мычали коровы, блеяли козы. Лошадиные барышники, здоровенные еврейские парни, зимой и летом в ватных камзолах и мохнатых овчинных шапках, хлопали по шее разгоряченных жеребцов, покрикивали, как деревенские мужики, низкими, хриплыми голосами. Мясники, с острыми ножами за поясом, с окровавленными руками, тащили за рога упиравшихся быков, уже негодных для плуга. В амбарах, доверху набитых зерном, пировали разжиревшие мыши. Шинкари разбавляли водку целыми ведрами воды. Простолюдины веселились на свой лад. Танцевали с деревенскими девками, сидели в корчме на полу, распевали, присвистывая, похабные песни. Девки визжали, парни бились на кулаках. Чем только евреи не торговали! Цветастым ситцем на женские платья, баранками и калачами, детскими игрушками, сапогами, пряностями и орехами, гвоздями, лемехами и прочим железом, будничной и праздничной одеждой, колотушками для ночных сторожей и масками, в которые гои рядятся на Рождество. Хотя реб Бинуш не раз запрещал торговать тем, что связано с церковью и христианскими праздниками, евреи все равно втихаря продавали трефные молитвенники в деревянных переплетах с позолоченными застежками, восковые свечи и даже лики святых с нимбами. Где-то в задних рядах стояли малочисленные горайские гои, продавали кроваво-красную колбасу и белое свиное сало, похожее на жир, из которого делают свечи. Бывало, заезжий шляхтич зажимал с отвращением нос и бормотал:

— Господи Иисусе, что они жрут… За милю воняет!..

К вечеру крестьяне разъезжались. Пьяные мужики валялись в канавах, бабы вытаскивали их оттуда, ставили на ноги и за ухо волокли домой. Просторная, круглая площадь была полна мусора, конского навоза и уютных деревенских запахов. В еврейских домах зажигали масляные лампы, свечи, лучину. Довольные женщины в широких фартуках с глубокими карманами, поплевав на ладони, чтобы не сглазить, пересчитывали медные монеты и клали их в горшки, а кто-то не считал, ведь благословение не приходит на то, что сосчитано. Много нужд у горайских евреев. Кто-то должен содержать зятя, чтобы он мог изучать Талмуд, кто-то должен купить подарок к свадьбе дочери. Нужны атласные кафтаны и крытые бархатом шубы на праздник, меховые шапки и женские чепчики, чистая мука для мацы, турецкие талесы с длинными кистями, ханукальные светильники из золота и серебра, шкатулки для благовоний, чтобы украсить заповеди. Требовались деньги, чтобы задабривать жестоких и жадных помещиков и уберегать себя от наветов. Не раз приходилось отправлять ходатая в Люблин. Опять же общинные дела. Надо содержать раввина с помощником, казначея, синагогальных служек и ешиботников, богадельню, микву и баню. Сколько раз Горай, эта дыра, выручал деньгами другие общины, пострадавшие от грабежей или пожара!

В те времена реб Бинуш был в Горае царем. С легкими вопросами шли к его помощнику. К самому раввину приходили только с трудными, а также на суд. Реб Бинуш закатывал рукава шелкового кафтана, вникал в дело и выносил приговор строго по закону, не считаясь ни с кем. Нередко по пятницам служка Гринем ходил по городу, стучал в ставни и предупреждал, что миква сегодня нечиста и к женщинам, вернувшимся после омовения, прикасаться нельзя. Случалось, реб Бинуш только потом понимал, что ошибочно признал скотину кошерной, и полгорода било глиняную посуду и прокаливало на огне металлическую, выливало суп и выбрасывало мясо.

Теперь Горай обеднел. Лучших, крепких хозяев перебили, осталась только молодежь да женщины. Хотя в стране и установился какой-то порядок, страх не проходил. Хуже всего было то, что именно сейчас, когда надо было держаться вместе, каждый шел своим путем, не желая поддерживать других. Сколько реб Бинуш ни собирал народ в синагоге, люди дремали или смотрели в потолок. Ничего не получается, никому ничего не надо, даже слова не с кем сказать. Конечно, у реб Бинуша были сыновья, но сейчас он ненавидел их больше, чем когда бы то ни было. Ойзер, пустая голова, целыми днями торчит на кухне оборванный, грязный. Играет с детьми в волка и козу или препирается с матерью, почему она не дает ему поесть того, что он любит. Лейви с женой, злые на весь мир, сидят запершись в своей темной комнате, и кажется, что они, как два огромных паука, плетут ядовитую паутину, чтобы кого-нибудь поймать и высосать кровь…

Глава 5

НЕОБЫЧНЫЕ ГОСТИ

Слухи о том, что времена Мессии приближаются, понемногу пробудили затерянное среди гор местечко.

Некая женщина, уже несколько лет ездившая по стране в поисках пропавшего мужа, рассказала, что вся Польша говорит об избавлении. В пустынях Святой Земли стали расти деревья, приносящие чудесные плоды, в ее соленом море вдруг появились золотые рыбы. Странница ходила из дома в дом. Ее лицо было морщинистым, как капустный лист, но на нем блестели молодые черные глаза. Атласные ленты пламенели на высоком чепце, позвякивали длинные серьги в ушах. Без устали разносила она утешительные вести. В каждом доме пробовала варенье, которое наварили за лето расторопные хозяйки, громко сморкалась, широким шелковым рукавом вытирала слезы, блестевшие на ее увядших щеках и падавшие на широкополую бархатную шубу. От женщины пахло пряниками и весельем, дальними еврейскими городами и добрыми известиями. О Стране Израиля она рассказывала так, будто только что оттуда вернулась, говорила, что Святая Земля, еще недавно тесная, узкая, как ссохшаяся шкура оленя, с каждым днем становится все больше, все просторней. Мечети проваливаются сквозь землю, и турки бегут оттуда или принимают еврейскую веру, пока не поздно. Даже польские паны стали оказывать милость евреям, засыпать их подарками, ведь они тоже слышали, что сыновья Израиля скоро возвысятся над всеми народами. Женщины толпой ходили за странницей, не уставая расспрашивать ее, и она отвечала, вставляя словечки на святом языке, как мужчина. Она молилась в синагоге во весь голос, и стали даже поговаривать, что она носит талес. Богачи давали ей золотые монеты, и она аккуратно, не спеша завязывала их в платок, будто собирала деньги не для себя, а для кого-то другого. Когда реб Бинуш узнал о ней, он послал служку, чтобы тот привел женщину к нему, но было слишком поздно: она уже сидела в санях, готовая к отъезду. Ее укутали платками, укрыли ноги соломой. Дали в дорогу пирога и кувшинчик вишневой наливки. Ее длинный, горбатый нос покраснел от мороза и благочестия. Женщина сказала:

— Передайте раввину, что мы с ним, даст Бог, встретимся на Святой Земле… У ворот Храма…

Странник, который из года в год появлялся в Горае еще до резни, поведал, что на Волыни евреи от радости танцуют на улицах. Домов больше никто не покупает, а шубы и тулупы повыбрасывали, ведь в Стране Израиля всегда тепло. Свадьбы откладывают, чтобы сыграть их в Иерусалиме. В Нароле все учат Иерусалимский Талмуд, а в Модлибожице один богач раздал беднякам все свое добро.

Еще один пришелец, который не ел мяса, не пил вина, спал на голой скамье и босиком ходил из города в город, рассказал, что в Малой Польше объявился пророк по имени Нехемья. Он одевается в рубище, а когда пророчествует, падает ниц, и никто не может выдержать его голос. Он предсказывает, что скоро евреи соберутся со всех концов света и начнется воскресение мертвых. Величайшие раввины и мудрецы верят ему и относятся к нему с почтением.

Но самый большой переполох произвел в Горае сборщик пожертвований, сефардский еврей.

Это было в середине зимы, вечером. За день ветер намел на улицах высокие синеватые сугробы, как в поле. Вороны прыгали на коротких лапах, клевали замерзшую кошку, негромко каркали, взлетали, хлопая крыльями, снова садились. На кое-где уцелевших оконных стеклах выросли морозные деревья, кривые, будто поломанные бурей. Над низкими крышами вросших в землю домов поднимался белый как молоко дымок, вился, буравил небо. Голубые и зеленоватые звезды сверкали, легко подрагивая в бесконечном пространстве. В перламутровых кольцах, переливавшихся всеми цветами радуги, желтела луна, словно глаз, который сверху наблюдает за миром. Евреи спешили на молитву. Вдруг послышался звон колокольчика, и на площадь выехали широкие сани. Из саней вылез человек с заиндевевшей бородой и длинными пейсами. На нем была красная феска и шуба с хвостиками. Черными блестящими глазами он посмотрел по сторонам и спросил:

— Где тут синагога?

Когда он вошел, дневная молитва закончилась, собирались читать вечернюю. Он остановился у порога, стянул меховые сапоги и остался босиком. Затем снял шубу, под ней оказался длинный кафтан с черными полосами. Пришелец был подпоясан белым шелковым кушаком с кистями. Он долго омывал руки и ноги из медной кружки, молился на арамейском языке. Потом спокойно поднялся на биму[16], повернулся к восточной стене и нараспев сказал:

— Евреи, я принес вам добрую весть! Из святого города Иерусалима!..

Весь Горай тут же узнал о необычном госте. Народ кинулся в синагогу, началась давка, парни и девушки забирались на столы, чтобы лучше видеть. Наконец толпа затихла, навострив уши. Пришелец заговорил дрожащим голосом, будто его душили слезы.

— Евреи, — начал он, — я только что приехал из нашей Святой Земли… Мои братья послали меня, чтобы я сообщил вам: великий змей, обитающий в водах Нила, подчинился Саббатаю-Цви, Мессии, нашему царю… Скоро он раскроется и наденет корону султана… Евреи с реки Самбатион уже готовы к войне Гога и Магога… С неба спускается лев, на нем уздечка — скорпион о семи головах, огонь вырывается из его ноздрей. Мессия въедет на нем в Иерусалим… Мужайтесь, люди, готовьтесь!.. Благо тому, кто это увидит!..

В синагоге стало тихо. Было слышно, как единственная муха жужжит и бьется о стекло. Женщины ломали руки, всхлипывали, будто не зная, плакать или смеяться. Евреи стояли, открыв рты, вытаращив глаза. Но вот толпа зашевелилась, поднялся шум, как на молитве в Рош а-шана, когда начинают трубить в рог. Посланник смотрел по сторонам горящими черными глазами, словно кого-то искал.

— Великие чудеса творятся в Иерусалиме… Огненный столп поднялся от земли до неба… А на нем черными буквами написаны имена Всевышнего и Саббатая-Цви… Прорицательницы видели на голове Саббатая-Цви корону царя Давида. Горе тем, кто не верит! Они уже на пороге ада…

— По-мо-ги-и-и-те! — раздался внезапно крик, будто кого-то придавили. Толпа вздрогнула. Кричал хромой Мордхе-Йосеф, каббалист, постоянно постящийся, вспыльчивый и злой человек с огненно-рыжими волосами и густыми, как щетка, бровями. На молитве он бился головой о стену, бывало, падал на пол, как делали в старину, и рыдал во весь голос. Мордхе-Йосеф произносил речи над умершими, накануне Йом-Кипура истязал себя в синагоге. Когда он впадал в ярость, мог ударить не только молодого, но и старика, и все боялись с ним связываться. Сейчас, коренастый, неуклюжий, с растрепанными пейсами и зелеными глазами, он пытался вскарабкаться на стол, испуская сдавленные вопли. Несколько человек подняли его и поставили на ноги. Реб Мордхе-Йосеф стукнул костылем. Его засаленный кафтан был расстегнут, рыжие патлы развевались, как на ветру. Он хрипло, с воодушевлением заговорил:

— Люди, что ж вы молчите? Идет избавление!.. Мы спасены!..

Вдруг он хлопнул себя по лбу и пустился в пляс. Стучал дубовый костыль, заплетались кривые ноги в тяжелых сапогах. Хватая ртом воздух, он все выкрикивал одно и то же слово, которое никто не мог разобрать. Посланник смотрел на него во все глаза. А реб Мордхе-Йосеф плясал, полы кафтана трепались в воздухе, талес раздувался. Он поднял лицо к потолку, так что ермолка чудом держалась на голове, вытянул в стороны руки со скрюченными пальцами, будто что-то ловил. Женщины завизжали, кто-то попытался его схватить. В тот же миг раздался глухой стук: реб Мордхе-Йосеф всей тяжестью рухнул на пол и затих. Синагога качнулась вместе с народом, вместе с запотевшими стенами. Кто-то крикнул:

— На помощь! Он без сознания!

Глава 6

РЕБ МОРДХЕ-ЙОСЕФ

По вечерам реб Бинуш обычно молился дома. Как только он услышал, что произошло, он тотчас отправился в синагогу. Но там уже никого не было, после речи посланника все быстро, как после поста, разошлись по домам, чтобы скорей передать родным радостное известие. Некоторые отправились с посланником на постоялый двор, другие отнесли домой реб Мордхе-Йосефа. Там его долго растирали снегом, кололи булавками, щипали, пока он не пришел в себя. Он полулежал на ветхой кровати, его поддерживали под руки, а он с рыданиями в голосе рассказывал, что, пока он был в забытьи, Саббатай-Цви явился к нему и воззвал: «Вставай, Мордхе-Йосеф бен Ханина, потомок священников! Ты еще будешь приносить жертвы в Храме!» В тесный домишко с земляным полом набилось несколько десятков мужчин и женщин. Свечи не нашлось, и старая жена Мордхе-Йосефа зажгла на треножнике несколько сухих веток. Они трещали, постреливали искрами, в красном свете тени танцевали на неровных известковых стенах, прыгали по низким балкам, положенным вдоль и поперек. В углу на куче тряпья сидела единственная дочь Мордхе-Йосефа, слабоумное, уродливое существо с телячьими глазами. В отблесках пламени мокрая борода Мордхе-Йосефа сверкала, как расплавленное золото, зеленые глаза светились, как у волка. Он прорицал, словно умирающий, который в последний раз обращается к своим близким:

— Яркий свет прольется на землю!.. В тысячи раз ярче солнечного!.. Злодеи и насмешники ослепнут, только избранные спасутся…

Реб Бинуш не спал всю ночь.

Ставни в его комнате были заколочены, в двух гнутых латунных подсвечниках горели толстые свечи. Реб Бинуш тяжелыми шагами ходил из угла в угол, иногда останавливался, прислушивался к шороху за стеной. Ветер пытался сорвать крышу, стонал, как человек. Деревья потрескивали от мороза, протяжно выли собаки. На секунду звуки затихали, потом все начиналось опять. Реб Бинуш вытаскивал из шкафа одну книгу за другой, смотрел, листал, искал признаки того, что должен прийти Мессия. И хмурил от досады высокий лоб, потому что одна фраза опровергала другую, в разных книгах сообщались разные приметы. Время от времени раввин садился за стол, с силой прижимал ко лбу холодный ключ, чтобы прогнать сон, но все же через минуту начинал похрапывать. Он тут же вскакивал с багровым отпечатком между глаз. Снова шагал по комнате, натыкаясь на мебель, и две его тени метались по потолку, скользили по стенам, будто боролись друг с другом. Хотя печь была жарко натоплена, в доме тянуло холодом. Когда поутру служка Гринем пришел подбросить дров, реб Бинуш посмотрел на него так, словно не узнал сразу, и приказал:

— Приведи сюда посланника!..

Сборщик пожертвований спал в заезжем доме, и Гринему пришлось его будить. Было очень рано, в небе еще стояли звезды. Шел снег, мелкий, сухой, как соль, ветер горстями бросал его в лицо. Реб Бинуш натянул шубу и вышел на улицу встретить посланника. Раввин поднял бобровый воротник, спрятал руки в рукава. От холода он переминался с ноги на ногу, крутился на месте. И вот среди сугробов, как среди барханов пустыни, показалась облепленная снегом фигура. Дорога то вздымала ее, то скрывала, затем фигура появлялась снова, будто плыла по волнам. Реб Бинуш поднял глаза к светлеющему небу:

— Господи, помоги!

Никто так никогда и не узнал, что говорил реб Бинуш, что отвечал ему посланник. Узнали только одно: в то же утро, ни с кем не простившись, сборщик пожертвований уехал на тех санях, на которых прибыл. День уже был в разгаре, когда прошел слух, что посланник исчез. Гринем сам рассказал об этом в синагоге, будто по простоте душевной, но хитро улыбаясь и щуря глаз. Реб Мордхе-Йосеф, который, как обычно, пришел на рассвете и сидел в углу, изучая «Сейфер-Йециро»[17], смертельно побледнел. Он сразу смекнул, чьих рук это дело, и его волосатые ноздри раздулись от гнева.

— Евреи, это все Бинуш! — закричал он и поднял костыль, будто хотел кого-то ударить. — Это Бинуш его прогнал!..

Реб Мордхе-Йосеф был давним недругом раввина. Он ненавидел реб Бинуша за ученость, завидовал его известности и никогда не упускал случая сказать о нем что-нибудь плохое. При каждой ссоре перед Пейсахом он подначивал народ перебить реб Бинушу стекла, кричал, что раввин думает только о себе, а до города ему дела нет. Но больше всего реб Мордхе-Йосефа злило, что раввин запрещает изучать каббалу, и он всегда называл его просто по имени, без слова «реб». Сейчас Мордхе-Йосеф стучал кулаком по столу, разжигая пламя ссоры.

— Бинуш ни во что не верит! — кричал он. — Злодей среди народа Израиля!

Один из прихожан, человек раввина, подбежал к Мордхе-Йосефу и отвесил ему две затрещины. У того потекла кровь из носа. Молодые повскакивали с мест, хватая пояса. Кантор стучал по столу, пытаясь навести порядок, но никто не обращал на него внимания. Молитва была прервана. Евреи с филактериями на головах, с широкими кожаными ремнями, намотанными на руку, заговорили все разом. Высокий, почти до потолка, черноволосый человек с редкой бородкой раскачивался, как дерево на ветру, и кричал:

— Что делается! Кровь в синагоге!

— Бинуш — безбожник! — заревел Мордхе-Йосеф, наклонился и вдруг бросился с костылем вперед, как на врага. — Вырвать его! С корнем!

По его ярко-рыжей бороде бежали струйки крови, глубокие морщины прорезали низкий, желтоватый, как из пергамента, лоб. Реб Сендерл, тоже давний враг раввина, подхватил:

— Не может реб Бинуш, этот маловер, идти против всего мира!

— Сволочь! — крикнул кто-то, и было непонятно, о ком он: о раввине или о его противниках.

— От таких все наши беды!

— Из-за их грехов!

— Скотина!

— Горе нам, евреи! — махал кулаками Мордхе-Йосеф. — Эта сука Бинуш не верит в Мессию!..

— Саббатай-Цви — лжемессия! — вдруг крикнул кто-то тонким мальчишеским голосом.

Все обернулись. Это был Ханина, молодой парень, уже успевший жениться и развестись, из тех, кто недавно поселился в Горае. Высокий, близорукий, с продолговатым бледным лицом и пучками рыжеватых волос на подбородке, он жил за счет общины и был одним из лучших учеников реб Бинуша. Его кафтан всегда был расстегнут, камзол тоже, так что виднелась тощая, волосатая грудь. Он стоял, опершись на стол, моргал маленькими, подслеповатыми глазами, глупо улыбался и ждал, что сейчас кто-нибудь подойдет и начнет с ним спор. Тогда-то он и покажет свои знания. Мордхе-Йосеф давно недолюбливал Ханину за то, что тот помнит наизусть сотни страниц Талмуда и вечно лезет, куда не просят. Он подскочил к Ханине с неожиданным проворством калеки, который настолько разозлен, что позабыл о своем увечье.

— И ты туда же, падаль вонючая? — взвизгнул он. — А ну, хватайте его!..

Несколько сторонников Мордхе-Йосефа подбежали, схватили Ханину за лапсердак и потащили. Ханина вопил, вырывался, крутил головой на длинной шее, махал руками, как утопающий. Кафтан повис на нем клочьями, ермолка упала на пол, всклокоченные пейсы болтались на коротко остриженной голове. Он сопротивлялся, как мог, но его держали крепко и месили кулаками, как тесто. Сам Мордхе-Йосеф — не упускать же такой случай! — тоже помогал тащить Ханину, вцепившись ему в ногу и не забывая плевать в лицо. Ханину повалили на стол, завернули полу кафтана. Мордхе-Йосеф был первым, кто его угостил.

— Вот тебе раз! — сказал он, закатал рукав, как мясник, и отвесил такой удар, что бедный Ханина тут же разрыдался как ребенок.

— Вот тебе два! — выкрикнул Мордхе-Йосеф и ударил снова.

— А вот тебе три! — отозвался кто-то, и затрещины градом посыпались со всех сторон. Ханина захрипел, закашлялся и затих.

Когда его сбросили со стола, лицо Ханины было сплошь синим, рот в крови. Принесли ведро воды и окатили его с головы до ног. Ханина дернулся, вытянулся и остался лежать на полу, как мертвый. На людей напал страх. Единственная женщина, которая молилась за перегородкой, разрыдалась, припав к зарешеченному окошку. Мордхе-Йосеф отошел, хромая, стукнул костылем о пол. Его лицо в обрамлении рыжих волос было белым как мел.

— Имя нечестивых сгниет![18] — сказал он. — Пусть знают, есть еще Бог на свете…

Глава 7

РЕБ ЭЛУЗЕР БАБАД И ЕГО ДОЧЬ РЕЙХЕЛЕ

Реб Элузер Бабад редко бывает дома. У него появилась привычка ходить по деревням. Он надевает старый ватный сюртук, напихивает в башмаки соломы, в одну руку берет мешок, в другую посох и отправляется в путь. Как нищий, отбивается палкой от собак, ночует у крестьян в амбарах и на сеновалах. Одни думают, он ходит собирать давнишние долги. Другие утверждают, что он пытается искупить какой-то грех, терзающий его сердце. Рейхеле, его дочь, остается дома одна. Целыми днями она сидит у печи на низенькой табуретке и читает книжки, которые привезла с собой. Говорят, она прекрасно знает древнееврейский язык. Ходят даже слухи, что в Люблине она брала у врача уроки латыни. Горайские женщины пытались с ней подружиться, приходили в гости, но она встречала их неприветливо, никогда не предлагала сесть. Молодые женушки, почти все на сносях, заглядывали к ней, пытались ее расшевелить, играли в бабки, заводили разговоры о свадьбе, о семейной жизни. Некоторые приносили шкатулки с украшениями, чтобы немножко похвастаться, или даже клубки шерсти и спицы, чтобы показать свое мастерство, но Рейхеле, когда к ней входили, ни разу не поднялась навстречу гостям, не обтерла для них грязную скамью. Она путала их имена и держалась так спесиво, что женщины стали над ней смеяться. Как-то раз, когда гостьи уходили, последняя обернулась на пороге и сказала:

— Чем ты так гордишься, Рейхеле? Твой отец был большим человеком, но теперь-то он нищий!..

Но ведь Рейхеле больная, бедняжка, поэтому ей многое можно простить. Маленькая женщина, которая каждый четверг ходит по домам и месит тесто для субботней халы, говорит, что Рейхеле ест совсем чуть-чуть, как птичка, и что кровотечения у нее раз в три месяца. Она спит допоздна, а на ночь подпирает дверь колом, чего-то опасаясь. Вдова, которая живет по соседству с реб Элузером, рассказывает по секрету, что Рейхеле никогда не выходит на двор по нужде…

Рейхеле родилась в Горае за несколько недель до резни. Когда казаки осадили Замостье, мать схватила ее на руки и бежала из города. После долгих странствий они добрались до Люблина. Когда Рейхеле было пять лет, ее мать скончалась. Реб Элузер со всей семьей переселился во Влодаву, но Рейхеле осталась в Люблине у своего дяди-вдовца. Дядя был резником. Он был высокий, с густыми бровями над злыми красными глазами, с черной бородой до пояса, угрюмый и молчаливый. В тесном сарайчике, где он резал скот и птицу, всегда стояла лохань с кровью и летали куриные перья. Днем там было темно, как в сумерки, по вечерам горела тусклая масляная лампа. Во дворе крутились мясники с ножами за поясом, в кафтанах, покрытых бурыми пятнами. Зарезанных кур швыряли на влажную землю, и они махали крыльями, будто, уже мертвые, пытались взлететь. Заколотые телята со спутанными ногами клали друг на друга головы и еще долго подергивали раздвоенными копытцами. Однажды Рейхеле видела, как два мясника, все в крови, свежевали козу, а потом она лежала, ободранная, с удивленно выпученными глазами, оскалив белые зубы, будто в улыбке.