Помоги проекту - поделись книгой:
— Возможно.
— А еще родня.
— Родня по мыслям ближе.
— Но не всегда крепче.
— Но ты же прилетел.
— О, от меня не так-то легко избавиться. Вопрос можно?
— Валяй.
— Рысь. Ему чуть больше тридцати только и уже кандидат на демиурга?
— Младшего.
— Большое различие со старшим?
— Как у старшего с Творцом.
— Мой мозг не способен это сравнить. Ты бы на примере муравьев и слонов.
— Не упрощай.
— Значит, он стал Отшельником для собирания энергии и теперь копит ее тихонько под куполом для рывка?
— Почти так.
— Так дед берег это место для него?
— Возможно.
— Тем не менее бонус этого места оказался таким, что на место одного из Пятнадцати не нашлось никого сильнее.
— Именно.
— И сильно я получу за сорванный купол?
— Соразмерно содеянному.
— А ты, значит, за баланс?
— Кто, если не я?
Смысловые пакеты закончились. В реальном мире прошло секунд двадцать, две трети из которых заняло ожидание нападения между невербальными диалогами.
— Ладно, давай руку, пойдем, — обронил Скорпион вполне вербально.
— Зачем руку? Я давно вроде не маленький. Или ты так рад меня видеть, что решил проявить братские чувства в такой крайней форме?
Скорпион, смеясь, взял Сему за руку. По брату соскучился не меньше, чем по матери.
— Не тупи, Сема. Просто так быстрее. — Он положил вторую руку на голову Когтя, и все трое исчезли.
Тигрица Марта задумчиво посмотрела из кустов на опустевшее место и тихо вздохнула.
Запах другого тигра остался витать в воздухе и манить, как медведя мед.
Серая птица лишилась управления и разрезала небо одинокой дымной линией. Металлический монстр класса «боинг» последней модели больше не подчинялся ни первому пилоту, ни второму. Экипаж не мог объяснить отсутствие связи с землей. Силовой кокон окутал корпус махины, и все двигатели вышли из строя. Все, что оставалось делать самолету без управления и мощностей, — падать. Чем он и занимался, становясь все ближе и ближе к поверхности спокойного океана. Светлого и солнечного, какой и должна быть дорога в рай после падения…
Кислородные подушки и спасательные жилеты не спасли пассажиров от гибели. Самолет, упавший с высоты более чем десяти километров, с такой силой ударило о водную гладь, что корпус развалился на несколько частей. Хвост и задняя часть успели вспыхнуть недожженным в баках керосином, прежде чем пошли ко дну. Но этот прощальный всполох ритуального огня вряд ли кому повредил — люди погибли при столкновении. Силовое поле добавило мощи, приложив конструкторское изделие о поверхность с утроенной силой.
Непотопляемый мусор из салона всплыл и закачался на волнах. Всякая мелочь: части кресел и обломленное с двух сторон крыло с внутренними пустотами — медленно расползались по океану, подгоняемые течением. Среди мусора всплывали тела тех, кто успел надеть жилеты. Кровь быстро растворялась в соленой воде, и акулы за десятки километров уже знали, где будут пировать.
Над одной из тонущих частей корпуса материализовалась тело, нелепо шлепнулась о воду и ухватилось за тонущий кусок металла. Крик смешался с бульканьем в воде:
— Будь ты проклят, Мертво! Ты за это ответишь!
Этот странный пассажир, кривясь от боли в отшибленной при падении спине, набрал в грудь больше воздуха и нырнул в морскую гладь. На поверхности показался спустя три с половиной минуты. И не один.
Парень с татуировками скорпиона и орла на предплечьях вытащил брата из воды и затащил на обломок крыла, которое не собиралось тонуть и выглядывало из воды, забитое полостями воздуха внутри.
Было неудобно давить на грудь, примостившись на крыле, которое плохо держится на воде и грозит перевернуться, а то и вовсе пойти ко дну, едва начнется хоть малейший шторм. Вихрастый дрожащими руками подтянул к себе тело брата, обхватил его грудь и сдавил. Затем еще раз, крепче.
Из легких блондина брызнула вода. Затем тело странно затрясло, словно от электрического разряда. От рук к груди пошло тепло. Диафрагма сжалась, надавливая на легкие, разряды запустили остановившееся сердце. Отдельным потоком энергия устремилась к мозгу, чтобы лишенные кислорода клетки не спешили умирать. Без контроля со стороны хозяина они безвозвратно умрут, и тогда спасение напрасно. Тело жить будет, откачанное, а вот бывшее сознание угаснет.
Губы черноволосого побелели, словно от обезвоживания или слабости, а спасенный открыл глаза. Зрачки расширились — не мог дышать. В легких по-прежнему оставалось немало воды, а, чтобы закашляться, требовался воздух, который никак не хотел проходить внутрь. Паника возобладала над спасенным.
Эта невербальная команда тараном прошлась по сознанию. Блондин остановился, усмиряя страх. Скорпион схватил его за шею, подтянул к себе и прокачал в легкие немалую порцию воздуха. Искусственное дыхание позволило вытолкнуть из легких остатки воды.
Спасенного стошнило остатками завтрака и морской водой. Желудок отчистился, забрав последние силы. Обессиленный Леопард распластался по крылу и отключился. Рядом отключился истощенный спасатель.
Океан, словно в раздумьях, кидал кусок крыла по волнам, намереваясь то ли потопить, то ли выбросить на берег. Старики Посейдон и Тритон еще не решили, что делать с жертвами искусственной катастрофы.
Сема очнулся посреди поля. Тело не ощущалось, морской плот был где-то далеко. Блондина после клинической смерти выкинуло в дебри родовых снов или астральных наведений. Сема, в отличие от Скорпиона, в этом не слишком разобрался. Судя по рассказам брата, это была проекция прошлого. А по ощущениям так и вовсе словно стороннее наблюдение.
«Неужели каждый момент прошлого сохраним? И вселенная помнит все, что когда-либо происходило? Но для кого эта память? Или прошлое и будущее так же неразрывно связаны, как все в зримом и незримом мире? Если все связано и предопределено, Творец когда-нибудь устанет от бесконечных повторений бесконечных комбинаций прогнозируемого мироздания. Или когда Великий в депрессии, за дело берется Хаос?»
У стен незнакомой крепости, на большой поляне, друг напротив друга замерли противоборствующие рати. Одна, что больше, сплошь состояла из конных. Всадники были облачены в легкие, кожаные доспехи. Через плечи были перекинуты короткие луки и ятаганы, да редкие булавы были подвязаны у седел, рядом с округлыми щитами. По школьному курсу и рисункам в учебниках Леопард признал степняков. То ли хазары, то ли половцы, а может, и вовсе печенеги. Свита лучших телохранителей сгрудилась вокруг чернявого предводителя. Он посмеивался и что-то говорил им. Видимо, предстояли переговоры, но на случай их неудачи войско вооружалось и готовилось к битве. Луки легли поперек седел, и тулы за плечами были полны коротких стрел.
Вторая рать была более знакома глазу: длинные волосы торчат из-под яловидных шлемов, широкие плечи несут кольчугу, в руках топоры, мечи, булавы, реже луки. Русовласые, светловолосые, хмурые русичи. Частью конными, частью пешими. В небо взмывает стяг с изображением бородатого мужика в ореоле света и нимба. В центре войска хмурый, бородатый князь в неполных доспехах. Шлем и сбруя сияют золотом, глаза странно пустые — витает мыслями где-то далеко.
Сема захотел получше рассмотреть русичей, но тут от обоих войск отделились представители-дипломаты. По трое. Один впереди и двое чуть поодаль. Сема не особо удивился, когда оба главных дипломата приблизились к тому месту, где он стоял, и застыли в пяти шагах друг от друга. Первым заговорил моложавый степняк с серьгой с красным камнем в ухе.
Сема понял каждое слово.
— Печенежский князь мудр. Не обнажая мечей, решит он исход битвы. Велит он Владимиру: «Выпусти ты мужа своего, а я своего, пусть борются». Как наш победит вашего, данью откупитесь.
Седой воевода, правая рука Владимира, загудел густым басом:
— Не престало собаке велеть Красному Солнышку. Как наш богатырь поборет вашего, по конурам попрячетесь.
Моложавый засмеялся:
— Кто богов своих предает, силы теряет. Так и вы, русичи, слабы теперь.
— Не слабей степных псов, что и крова своего не имеют. Мы же дома имеем и будем защищать их, не жалея животов.
— Нет при вас больше Святослава, погубит вас Владимир. Сегодня богов меняете, завтра ножи друг другу в спины вонзите. Погубит вас далекий бог незнаемый. Как можно мертвому кланяться?
— Больно длинный у тебя язык — жизнь укоротит. Чего попусту молоть? Пусть все решит поединок. Выбирай оружие, а там и посмотрим, наш распятый возьмет или ваши живые.
— Мой князь выбирает битву без оружия. Пусть могучие воины борются один на один. Сам на сам, по-вашему.
— Быть посему, — отрезал воевода, и дипломаты развернули коней.
Сема, как бесплотный дух полетел следом за воеводой.
«Владимир? Византийский агент уже надоумил принять христианство и в мнимом величии князь рассорился с побратимами? Эх, а ведь еще с десяток лет рука об руку на Константинополь ходили. Оттолкнул от себя степняцкую конницу, что как острие копья служило прошлым князьям. Бр-р… и когда это я начал рассуждать, как Скорпион?»
Воевода, добравшись до Владимира, с ходу бросил:
— Бороться желают. Выбирай кого из дружины, кто в борьбе умел.
Едва слова воеводы прокатились по строю, как со стороны печенегов вышел в поле могучий богатырь, поперек себя шире. Голая грудь, волосатая, как у медведя, перевита жилами. Вышел в поле, покачиваясь. Умелый глаз зрел поступь могучего борца. Видно по тому, как переступает — словно медведь перекатывается. Одет в одни лишь портки, ноги босые. Выглядит великаном. Степняк не только выделялся среди собратьев, но и возвышался почти на голову над рослыми русичами.
Сема расслышал пробежавший по рядам шепоток дружины:
— Богумир…
— Знатный борец…
— Со Святославом на Царьград ходил…
— Воротился без царапины…
— Заговорен, не иначе…
— Из печенегов едва ли не единственный воротился…
— Эх, в дружине Святослава знатные борцы сгинули…
— Волхвы бы указали на борца, да нет больше божьих посланников…
К князю пробился сухонький старичок, залепетал, кланяясь:
— Княже, вели слово молвить!
— Ты почто, холоп, на колени не падаешь?! Али не христианин?! — взревел стоящий подле князя бородатый лысый мужик в черной рясе, жирный, как не престало человеку, что должен держать себя в узде. Конь под ним едва спину не прогибал.
Старичок упал в ноги коню, достал из-за пазухи деревянный крест, лопоча:
— Как можно, святой отец, христианин. Как есть, христианин. И ноги распятью целую и на коленях перед старшими… Бог поставил людей в разные условия: одним кланяться, другим поклоны принимать. Одним слушаться, другим поучать, слово Божье нести нам, неучам малограмотным.
Сема услышал звуки сплевывания среди рати, недовольный шепот. Родные боги издревле другому учили — почитанию мудрых, равенству и уважению к тем, кто проявил доблесть, кто делами своими заслужил похвалу и честь. А грамоте волхвы учили всех желающих, коли было к тому стремление. Но то ли не слышат старые боги, то ли Дый на глаза повязку набросил. Не видят, что с внуками их делается, и позволяют учителям-волхвам на кострах гореть да под лезвиями кровью истекать, когда в диспутах с чернорясенными у тех слова заканчиваются.
Не все еще приняли нового бога и свыклись с унижением. На лицах читалось, что князь теперь всех вокруг в грязь вбивает, а новую свиту свою превозносит. На лице князя, который недовольно посмотрел на сплевывающих, читалось, что в бой радетели старой веры пойдут в первых рядах. Так скоро и сгинут, забираемые в Ирий детьми Рода. Если вначале в дружине христиане были в диковинку, то со временем состав обновлялся.
— Говори, раб… божий, — без эмоций ответил Владимир.
— Сын мой меньшой, борец добрый. С детства положить на землю его никто не мог. Вели ему бороться. Твоего слова не ослушается. А коли не веришь, испытай его.
И старичок, подскочив с колен, подбежал к строю и выхватил за руку ничем не выдающегося мужа. Был парень в светлой рубахе и кольчуге поверх нее. Отдернул он руку старика и отбросил с презрением:
— Не отец ты мне, прихвостень иудейский. Умер отец мой, а тебя леший привел. Нашел бы того лешего — как есть убил бы.
По строю прокатился здоровый, раскатистый смех. Плечи подтянулись, спины расправились. Словно светлее стало.
Священник новой веры поднял к небу здоровый золотой крест, инкрустированный драгоценными камнями, заорал, брызжа слюной:
— Ты борец? Да этот старик больший борец, чем ты!
Дружина снова поникла.
— Испытай его, великий княже, — процедил сквозь зубы старик с земли.
— Ведите быка. — Ровным голосом приказал Владимир, поглядывая на нетерпеливых степняков. Те начинали разогреваться недовольными выкриками. Ждать не любили.
Гридни стеганули коней к стенам Переяславля, и через некоторое время смерды уже вели в четыре руки здорового черного быка. Глаза быка были красны, размах рогов поражал.
Поделиться книгой: