…и просто богиня

Нет, Даша и в глаза ее не видела. Но все знает.

— Я чувствую.

Думаю, она проверяет телефон Маши, обшаривает карманы, и забирается в ее электронный почтовый ящик.

— И что вы собираетесь делать? — спросил я, но тут в спальню прошла Маша.

— Пойдем, надо ехать, — сухо сказала она, одарив меня подобием улыбки.

И она тоже похорошела, подумал я. Может, весеннее солнце виновато? Седьмого было промозгло и мрачно, а восьмого все залило солнцем. Окна казались грязнее обычного, а в квартире, к визиту гостей отмытой кудесницей Надей, было видно каждую пылинку.

— Восьмого марта всегда так, — сказала Марьяна-маленькая, которая к тому времени тоже явилась: засияла, свежая, румяная, крепенькая, как садовый фрукт. Ей досталось интернет-стихотворение, в котором упоминались мужчины, бегущие по улицам с мимозами.

Есть девушки, к которым я сразу проникаюсь симпатией. Да, и не я один. На джазовом концерте, куда мы недавно ходили вчетвером, Марьяну-маленькую сопровождал хмурый мужик — он все норовил поцеловать ее голое предплечье, а когда не целовал, то любовно — неожиданно нежно для здоровенных лапищ — придерживал. Думаю, это и был тот богач, которому Марьяна-маленькая уже много лет приходится содержанкой. Все официальные праздники она отмечает без него.

О чем бы мы с ней ни заговорили, я, не умея прятать мыслей, вечно сворачиваю на надежность, уверенность в завтрашнем дне…

— Да, вечно, как на пороховой бочке, — на этот раз ответила она, а дальше преподнесла чудо-чудное, диво-дивное.

У нее, веселой хохлушки, папа, оказывается, араб. С ним ее мать познакомилась в своем маленьком украинском городе. Араб уехал, оставил бабу беременной, а отец выгнал ее из дому. Сейчас мать живет вместе с Марьяной-маленькой в Москве. Подрабатывает нянькой.

— А в остальном я ее обеспечиваю, — она качнула черной туфелькой с длиннющим каблуком. Подошва у туфельки была ярко-красной и смотрелась необычайно эротично.

Последней пришла Лена, художница. Еще утром она позвонила и сказала, что опоздает на полчаса. «Приходи, когда сможешь», — сказал ей тогда я.

Смогла она часам к четырем.

— А это Лена, — представил я новую гостью всем, кто ее не знал. — С ней недавно случилось чудо. Она проснулась и поняла, что потеряла голос. Ее лечили-лечили; она снова проснулась, а голос вернулся. Ну, расскажи!

Лена сказала: покрасила волосы в черный цвет, она с 25 лет полностью седая, как мама умерла, так и поседела, мамы нет уже давно, дочке 12, выросла девочка, в школе учится хорошо, любит фотографировать и учит японский язык… В общем, до чуда Лена так и не добралась. Коля припомнил похожую историю с одним знакомым американцем — вроде бы, вирусное заболевание, которое дало осложнение на голосовые связки.

Лена — объективно некрасивая, у нее большая голова и маленькое тело, она напоминает мне Чипполино. Только в черных кудрях. Но у нее замечательное чувство цвета, она художница и умеет подбирать ткани так, что просто загляденье. На свой женский праздник она пришла в черно-белых летучих лохмотьях, а проволочной жесткости волосы сцепила черно-белой рваной тряпочкой, напоминая, как всегда, о существовании театра и чудесных его возможностях. Сегодня Лена выглядела доброй феей.

Курящих почти не было. Только одна Зина. Она ушла на кухню и сидела там на диванчике с сигаретой и бокалом белого вина.

— Почему он тебе прислал эсэмэску на праздник, он тебя один раз видел, а мне нет? — говорила Зина; я застал конец ее разговора с Колей. — Я ему сама говорила «Я тебе не друг, а любовница». А он мне говорил, что я ему именно друг. Друг, блядь. Ну, друг.

Я понял, что говорят они об истории полугодовой давности. Перед рождеством было дело.

— Отпусти его, — сказал я, уже достаточно пьяный, чтобы давать советы. — Не держи, не думай про него. Оставь.

Зина сказала, что скоро поедет на юг. С другим. А сегодня уже муж приехать должен. Пора уже.

Скоро и персиковая Аня засобиралась.

— С подругой еще встречаюсь, — сказала она, накидывая цветастый платок на голову и вталкивая ноги в красные резиновые сапоги.

— Я б такие тоже носил, — сказал я.

— У меня после развода бесконечный шопинг. Остановиться не могу.

Уходя, Аня сказала, что позовет на хачапури.

— Или на концерт. На выбор.

Я сказал, что лучше на хачапури, потому что кавказская кухня мне незнакома.

А Марьяна-большая в тот же вечер прислала записку на мобильник.

— «Это был самый счастливый день в моей жизни», — прочел я вслух под шум посудомоечной машины, лежа на диване перед уже убранным столом. — Преувеличивает, как всегда.

— Мы же не знаем, куда она дальше пошла, — сказал Коля, который сидел в кресле и смотрел в свой ноутбук; лицо его было освещено призрачным светом.

— У Ани — развод, у Даши с Машей — драма, Марьяна расходится со своим, другая Марьяна живет, как на пороховой бочке, Ленка болеет, Зину любовник бросил. А они все равно счастливы.

— Почему ты так думаешь?

— Иначе почему они все были такие красивые?

— А Ника не пришла. И даже не предупредила, — в голосе Коли мне послышалась обида.

— У нее муж есть, — сказал я. — В очереди за женским счастьем он вне конкуренции.

Посчитав, я сообразил, что гостей на празднике было не восемь, а семь. Но потом меня осенило.

— Но ведь была же еще и Клара! — воскликнул я. Обожаю прямолинейные ходы — и ничего не могу с собой поделать.

«Клара ушла, но дух ее всегда с нами», — написал я еще в приглашении, посулив гостьям, помимо всего прочего, «красивое хождение туда-сюда, гоголь без моголя и демонстрацию солидарности».

— А еще мы твоей маме звонили, — сказал Коля. — И Марьяны маму поздравляли по телефону.

— Их много было, в общем-то, — согласился я. — Больше, чем восемь. И не сосчитать.

Если и следующей весной буду жить в Москве, обязательно снова приглашу любимых женщин в гости. И назову праздник также, как в этот раз: «Завтрак без Клары».

РИТА

СЛОВО В СЛОВО

Записал, как услышал. Как услышал, так и записал. Мне кажется, слово в слово.

— Я помню, что была жара. Я лежала, голая, на балконе. У него квартира на последнем этаже, а бортики высокие, меня не видно, а мне видно было видно только небо, белесое от жары. Я лежала, голая, без одежды — в шезлонге, который сама вытащила из кладовки. Постелила на него плед с дивана. Ему бы не понравилось, но я была одна.

Я слушала радио. Включила радиостанцию, которая передавала побольше разговоров, только не про политику. Дремала, слушала, как кого-то привезли, кто-то выиграл, кто-то получил. Радио говорило громко, думаю, голос его раскатывался по всему двору, до самого низа колодца. Но я никого в доме не знала, мне было все равно. Я лежала, голая, поджаривала себя с ног до головы под солнцем июля. Был июль, я была одна. Радио говорило — сулило, рассказывало — и странным образом ободряло.

Я была одна. Я только что ушла от мужа. Собрала чемоданы и ушла. Он бы меня и дальше терпел, Сергей — порядочный человек, а я, хоть и порядочная сука, но не до такой степени, чтобы любить одного человека, а жить с другим. Я ушла, и первое, что сделала, приняла душ, вытащила на балкон шезлонг и легла — в чем мать родила.

Это была не моя квартира. Это была квартира его — Олега — человека, которого я любила, но от Сергея я ушла не из-за него, как не по его вине чувствовала себя в полном одиночестве — я ушла, потому что оказалась нигде. Я позвонила Олегу и сказала, что мне придется жить у него, хотя мы никогда не говорили о том, что будем делать дальше, и будем ли. Он сказал «живи, но я приеду только через месяц, сама же знаешь». Я взяла у его уборщицы ключи и с двумя чемоданами вселилась в его большую квартиру в центре Москвы, откуда, если приглядываться, можно увидеть зубцы Кремля, похожие на нижнюю челюсть зверской пасти. Его квартира была похожа на аккуратный склад, как всегда бывает с жильем, которое заводят только для ночлега, а не для семьи, и сама я чувствовала себя багажом, который сдали в камеру хранения и забыли. Случайностью — голым фактом: я, балкон, солнце, радио говорит, я одна, и я знаю, что за мной никто не придет.

Я чувствовала себя красивой. У меня длинные ноги, после тридцати я немного округлилась, что мне подошло, у меня исчезли ямы под скулами, а руки стали более женственными — их можно было уже не прятать. Волосы у меня слабые, тонкие, но я их немного крашу и коротко стригу, мне идет этот тополиный пух. Я набрала тот самый объем себя, когда мне не нужно ничего бояться, оправдываться — можно не ждать, не требовать, не просить — не быть, иными словами, такой, какой я была. Можно лежать, чувствовать, как накаливается эпидермис, и собираться с духом.

Я ушла от бедного мужа к богатому любовнику, но с одним не рассталась, а другого не повстречала. Сергей занес мне чемоданы, огляделся, сказал «сойдет», и ушел. Когда добрался до дому, то отзвонился — мы всегда так делаем, также поступили и сейчас. Олега я любила, а Сергей был мне моей частью, как рука и нога, я не могла и не собиралась хлопать дверью, судиться с ним из-за барахла, которое мы нажили за наши пять лет кочевья по съемным квартирам. Я взяла свои трусы и лифчики, косметику и шампуни — я немного нажила с Сергеем, ни он, ни я не были тряпишниками. У меня есть пара милых шляпок и перчаток в тон. Две сумочки, на зиму и на лето. Олег говорит, что я стильная, но он ничего не понимает. Любая женщина заметит, что тряпье старое, пускай, в моду никогда не входившее. Я люблю платья колоколом, с бантиками на груди, брючки три четверти, блузки-разлетайки. А теперь еще открываю руки — мне уже не стыдно, прутиков уже нет. Я красивая — я могу даже голой лежать и мне не стыдно перед собой; беспристрастное око, которым я неотступно слежу за собой, довольно — я похорошела.

Мне мешает, что Олег богат, у него квартира с зубчатым Кремлем, я устала оправдываться, что полюбила его, а не его возможности, ведь мне даже не понадобилось его разводить, он развелся давно, а замуж за него я выходить не хочу, как не хочу и разводиться с Сергеем. Я потом подумаю, что мне делать в такой комбинации. Я точно знаю, что Сергей у меня будет, даже если у него — я уверена, очень скоро — появится новая подружка, которая оценит его лысеющую головенку, его виноватую улыбку, сутулость, убежденность, что все, что с ним происходит, это чудесный дар, и меня ему подарили, а теперь, вот, взяли обратно, зачем он принес мне чемоданы, почему отзвонился, когда пришел домой? Он набрал не мой мобильный номер, а номер квартиры, где мне предстояло жить дальше. То есть он где-то записал этот номер, его набрал, интересно, как сохранил он его в своей адресной книге — «ёбарь Риты»? Или просто по имени — «Рита»?

Они знакомы друг с другом. Я сказала Сергею, что влюбилась и прошу прощения, он попросил их познакомить, я сказала «зачем?», но свела, мы сидели в полосатом кафе на Новом Арбате. Сергей и Олег были очень вежливы друг с другом, пили пиво и разговаривали, а я совершенно не нервничала. Красное вино пила. Мне было приятно видеть их рядом — у меня было спокойно на сердце.

Сергей сказал, что понимает мой выбор. У него даже ресницы его, белые, не задрожали. Он признал, что я имею право, мне даже показалось, что он за меня обрадовался — хотя у нас с Сергеем была полноценная семейная жизнь, мы вместе жили. Ездили в отпуск, спали друг с другом не только в смысле спанья. Но я сказала, что влюбилась, и он запросто порвал финишную ленточку — мы пробежали с тобой, все здорово, рад.

Олегу Сергей понравился. Он сказал, что нормальный парень — и больше ничего. Неужели из-за меня нельзя даже подраться? Если бы они подрались, если бы Сергей раскровянил рожу и мне, я могла бы уйти, дверью шваркнуть, подать на него в суд, отсудить у него последние трусы (Олег мне бы помог, я знаю, он адвокат, и имеет связи), но один позволил мне уйти, другой позволил мне остаться и может быть именно потому я — тогда, на балконе — чувствовала, что совершенно одна. Самостоятельная величина, нагая голая ева, которая обожралась запретных яблок познания. Они оба одобрили мой выбор, они его признали. Они дураки, а я — голая, — он захлопнул рот и полез за сигаретой.

Он актер. Ему захотелось полета. Вот и рассказал.

— И что было потом? — заволновавшись, спросил я.

Он достал сигареты, нашел зажигалку, щелкнул, закурил, пыхнул дымными кольцами.

— А скоро приехал Олег, всего через месяц, она поменяла занавески, купила красную вазу и передвинула диван — сделала квартиру немного своей. Он сказал, что ему нравится — вежливо, на полутонах, в которых не было слышно осторожности — он уважает чужой выбор, уважил и выбор этой избалованной суки. Но она была недовольна, она думала, что он живет с ней из вежливости. «Почему мне кажется, что на моем месте мог быть кто угодно другой, — думала она. — Любая другая, которая — но не я — тоже, слегка навеселе, могла бы подмигнуть ему, сидящему в одиночестве, указать на свободный стул и сказать: „Это ваше место, девушке в бантиках неприлично ужинать в ресторане одной“. Мужики, почему вы не жалеете нас? Почему вы думаете, что мы знаем больше, чем вы? Почему вы позволяете нам решать за вас? Почему вы любите — как вы любите? Берете, что дают, и довольны, или отдаете, и тоже довольны — вы нас из ребра, мы вам яблоко, вам кажется, что нормальный бартер». Надо бы сделать какой-то вывод, — он замолчал, ему стало скучно. Или выветрилось вино.

— И это все? — я не люблю недосказанностей. Я хочу знать, зачем мне рассказывают историю, иначе какой мне от нее толк?

— Ну, влюбилась, — немного раздраженно бросил он. — Бросила бедного и вышла замуж за богатого. Или взяла богатого и зажила втроем. Или убила богатого ради бедного. Или бросила богатого. Не это главное. Главное, что красивая голая баба лежит на балконе. У нее пиздострадания. Все как надо.

— Болтовня, — я был разочарован, но запомнил и записал.

Слово в слово.

Потом я, может быть, роман про Риту напишу. Или повесть. Все будет хорошо. Будет красиво.

ЛЕНА

У Лены свидание. Завтра.

Подруга позвала в ресторан. У подруги жених, а у жениха — приятель. Подруга шепнула Лене — та затрепетала, как умела. Лицо, обычно похожее на перевернутую бледную каплю, разукрасилось неровными пятнами — красный островок появился даже в самой острой части капли, на подбородке.

Лена волнуется. Говорит скупо и даже резко. Рот собран в крохотную точку.

Лена вяжет. Что-то большое, ярко-зеленое лежит у нее на коленях. Рабочий день в самом разгаре, но Лене не до работы, сидит она в своем углу, образованном из двух столов; склонилась над спицами так сильно, что грудь ее, слишком большая для маленького тонкого тела, практически лежит на коленях.

А колени полотном закрыты. Оно, вроде бы, недвижимо, но это если смотреть на него, не отрываясь; а если, эдак, раз в час, то видно, что растет понемногу: пальцы замысловато передвигают меж длинными спицами толстую нить, которая складывается из двух, а те тянутся из недр ярко-голубой сумки, похожей на разбухший кошель.

Лена сидит, вяжет. Рабочий день в самом разгаре, но ей никто не мешает — я не знаю, почему. Сейчас, когда я вспоминаю эту сцену, то воображаю себе священнодействие. У Лены свидание, она вяжет себе платье, в котором должна войти в новую жизнь.

— А ты жениха-то хоть видела? — подтруниваю я, к священнодействиям равнодушный.

— Да, — отвечает она, но я отчего-то знаю, что врет.

Не видела. Подруга — большая белая моль, уверенная в своей красоте — сказала Лене, что та должна идти. «Моль» любит беспроигрышные варианты. Она всюду таскает за собой Лену, потому что считает ее неконкурентоспособной.

Хотя я бы из них двоих выбрал Лену. Грудь у нее, конечно, непомерно большая, зато у нее изящная, длинная шея, какие называют лебедиными. Она вяжет платье, в котором завтра пойдет в ресторан, а сейчас на ней что-то открытое, виден красивый переход от шеи к плечу, величавый и одновременно трогательный; а на шее, ближе к затылку, растут мелкие темные волоски. У Лены бальная шея, чтобы там про нее ни говорила бледная моль.

Лена склонилась над вязанием. Труд даже не сосредоточенный, а яростный. Мне нравится Лена. У нее и руки красивые — такие руки бывают у женщин на портретах эпохи Возрождения. Но чтобы найти жениха самой, без участия «моли», одних только рук и трогательной длинной шеи, наверное, недостаточно.

— Успеешь? — спрашиваю я.

Только головой слегка качнула.

Лена вяжет платье, это ее первый опыт. Прежде она вязала кофты — и просторные балахоны, и майки с вырезом, и пиджаки.

Вязание Лены любят хвалить. В особенности моль, которая работает тут же, на этаже, в двух шагах от нашей конторы, в небольшом турбюро. Я слышал, как она восторгалась серым френчем Лены — с букетиком розовых цветочков возле горла-стоечки.

Я бы на месте Лены вязать не стал: проще и верней было бы купить готовую вещь, а время провести с большей пользой — ну, что ж хорошего, сидеть крючком день-деньской?

— А кто он? — спрашиваю я.

— Военный-офицер.

— Майор? — называю наугад.

— Нет еще, но его скоро должны повысить в должности.

Надо же, «моль» уже обо всем поинтересовалась.

— Сколько ему лет?

— Под тридцать.

«А почему еще не женат?» — этот вопрос просится с языка, но я его проглатываю. Мало ли почему бывают неженаты будущие майоры?

— Курит?

— Да. Курит. Зато почти не пьет.

Я хочу спросить, красив ли он, но это лишнее. Если Лена идет в ресторан с «молью», то ясно же, кому предназначаются красавцы.

Итак, некрасивый будущий майор.

— Квартира своя, — добавляет она, не поднимая головы.

— Наверняка, казенная.

— Им сертификаты дают, — говорит она.

Я не уточняю — мне пора уже работать, я-то на свидание не иду.

На следующий день та же картина: Лена крючком, длинные спицы, полотно зеленое на коленях.

— Не готово еще?

— Два раза распускала, не спала всю ночь.