Помоги проекту - поделись книгой:
Константин Кропоткин
«…и просто богиня»
Модели счастья
Спасибо, что вы выбрали сайт ThankYou.ru для загрузки лицензионного контента. Спасибо, что вы используете наш способ поддержки людей, которые вас вдохновляют. Не забывайте: чем чаще вы нажимаете кнопку «Спасибо», тем больше прекрасных произведений появляется на свет!
Наташе, Лене, Анжеле, Инне Владимировне, Вере Петровне, Кате, Саше, Инне, Лаванде, Алле, Свете, Вере, Ларе, Маше, Еве, Лизе, Анне, фрау Штеффенс, маме, Отилии, Т. Толстой, А. Смирновой, фрау Шредер, фрау Кнопф, Чико, Марии, Николетте, Луизе, Кьярелле, Елене, Малке, Альбине, Неле, Тане, г-же Рынской, Анюте, Любе, Марте, Нескажукому, Монике, Зазе, Кухонной Нефертити, но, главным образом, Наташе.
СЧАСТЛИВЫЙ ДЕНЬ
ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ
— Я вот что подумал, — сказал я утром, часов в девять. — У нас будут восемь женщин, но они не только женщины, а восемь моделей. Восемь моделей счастья.
— Почему? — спросил он. Назову его «Колей». Я с ним вместе праздник задумал. А почему проживаю вместе, пока не скажу.
— Смотри, — сказал я. — Ника замужем. Живет за городом с мужем и дочкой. У Зины муж и три любовника. Маша и Даша — ну, они друг с другом счастливы. Марьяна-большая ездит к своему в гости в Ленинград, он у нее парадно-выходной. Марьяна-маленькая при богаче гейшей. Лена одним только творчеством и живет, не знаю, есть ли кто у нашей живописицы. А Аня — она получается восьмая — недавно развелась.
— И это ты называешь счастьем?
— Если б она его измены всю жизнь терпела, то вот это было б горе… — я задумался. — Мне не нравится только, что их восемь. Если я расскажу кому-нибудь, что пригласил на восьмое марта восемь женщин, и они предъявили мне восемь моделей счастья, то меня выставят на смех. Надо избегать прямолинейных ходов. Но я же не виноват, что девятая уехала маму проведать.
— Так ты и не рассказывай.
— А зачем я тогда в магазин сходил, накупил еды три короба? Зачем ты торт печешь? Зачем я накрутил бумажек с поздравлениями разной степени идиотизма? Зачем вино, вон, стоит в холодильнике?
— Ну, мы хотим, чтобы было весело.
— Так и я того же хочу! Чтобы было весело не один раз, а много раз. Ты, вот музыку собираешь, а я слова.
— Я тебя понимаю, — сказал он. Но я в этом не уверен.
Первой пришла Аня — та, которая развелась. Она живет недалеко. Скинула мне на руки черно-белую шубку, пояснив, что это «хорь». Прошла к столу и села в солнце. Волосы у нее рыжие, а яркое солнце их еще и вызолотило, отметив и персиковые пушинки на щеках.
— Тебе к лицу развод, — сказал я. — Наверное, активируются какие-то резервы организма.
— Нет, просто последние полтора года мы жили так плохо, что дальше может быть только лучше, — по обыкновению певуче сказала она.
Я ей не поверил: мы пили с ней чай за пару месяцев до того, как она мужа выгнала; Аня цвела и делилась мелочами, которые казались мне верными приметами счастливой семейной жизни. О том, что муж ее крутит роман со своей сотрудницей, Аня еще не знала.
— В браке она была счастлива, а когда развелась, еще и похорошела, — сказал я, параллельно думая, что хорошо бы воткнуть эту фразу ее в какой-нибудь прекрасный текст про современную любовь.
Вторым номером, минут через десять, то есть где-то около полудня, пришла Марьяна-большая.
— Мне подарок преподнесли ночью, — прощебетала она, выпрастывая свое крупное тело из кашемирового пепельного пальто.
— Здорово, — сказал я. — Впереди еще целый день, а ты уже с подарком.
— Мы расстаемся, — синие глаза ее сияли, крашеные черным кудри лохматились, а лицо было, на мой вкус, бледновато.
— Больше не будешь ездить в Ленинград, — я вздохнул. — А попозже он не мог сообщить эту прекрасную новость?
— Я знала, что этим закончится. Мы смеялись всю ночь, — и по таким случаям можно, оказывается, щебетать.
Стали пить вино и кофе, икру на черный хлеб намазывать. С сервировкой мы с Колей постарались: длинный-предлинный стол был заставлен и фарфоровыми тарелками, и кружками кофейными, и бокалами для белого вина; в стеклянной вазочке почивала красная икра, обложенная льдом, на блюде курчавился миндальной стружкой бисквитный торт, а в плетеной корзинке возлежали булочки и круассаны из ближайшей кондитерской. И еще рыба была, и тарелка с колбасно-мясными ломтями. И вегетарианские соусы в судках.
— Не думал, что от расставания можно похорошеть, — эта мысль меня все не покидала. Аня развелась, Марьяна-большая рассталась. И обе прекрасно выглядели.
— Когда это произошло, друзья сразу отправили меня к психотерапевту, — нараспев рассказывала Аня. — У меня тоже родители развелись. Мне тогда было двенадцать, а не четыре, как моему сыну. Отношения с отцом у нас были плохие. И вы знаете, поговорив с психотерапевтом, я села и написала отцу письмо. Всего две строчки, которые я должна была написать, наверное, двадцать лет назад. И стало так легко!
— Мы же все несем из семьи, — с азартом поддержала Марьяна-большая, не забывая с аппетитом кушать. — Как только ты перестаешь действовать, как поступили бы твои родители, то значит, проблема решена.
Марьяна-большая всегда все знает, на любой вопрос у нее есть аргументированный обстоятельный ответ: и на вопрос, почему обрела, и на вопрос, почему утратила…
Следующей явилась Зина в ярком бирюзовом кушаке.
— Красивый ремень, — сказал Коля, который подарил ей этот аксессуар на последний день рождения.
— А-то, — сказала она и с зычным «здрасте» промаршировала к столу. — Того, — повелела она. — Этого, — а еще протянула бокал.
Мы с Колей кинулись ухаживать за Зиной. Каждый на свой лад.
Коля плеснул вина, а я протянул тарелку с бумажными полосками, свернутыми валиком.
— Выбирай, — потребовал я Зине в тон.
— Что это? — в удивлении раскрыла она свои темные цыганские глаза, обычно полуприкрытые.
— Поздравления. Я пока по заграницам ездил, русский язык забыл совсем. Позаимствовал, вот, у коллективного разума.
— Из интернета, что ли?
— Я тоже хочу! — закричала Марьяна-большая.
— И я, — не захотела отставать от нее Аня.
— Будет, всем все будет, — пообещал я и в подтверждение своих слов потряс блюдом и впрямь полным бумагой до краев.
— Что пожелать тебе восьмого марта? От жизни каждый хочет своего. А мы желаем тебе в жизни счастья, чтоб понемногу было, но всего… — раскрутив свой валик, громко прочитала Зина.
— Тебе подходит, — сказал Коля.
— Это что ты имеешь ввиду? — сказала Зина с ленивой усмешкой (а Зина всегда говорит с ленивой усмешкой, отчего кажется, что она не живет, а пребывает в перманентном отдыхе).
— Торжество разумного компромисса — мой любимый жизненный принцип, — поспешил сказать я, не желая, чтобы разговор нечаянно завяз в сложных отношениях Зины между мужем, с которым она развелась, но живет вместе, любовником, с которым трахается на работе, а также отпускным любовником и свежеиспеченной влюбленностью. — Анечка, а у тебя что? — я и персиковой гостье предложил блюдо с чужими поздравлениями — основное блюдо, как нечаянно выяснилось.
Аня выбрала самый маленький валик. Может быть, так она свою вежливость обозначает.
— Пусть же в этот день, восьмого марта, жаворонок песню вам споет, лучик ласковый пригреет жарко, и цветок любви ваш расцветет, — звонко прочла она, воздев бровки.
Я засмеялся. Нет, не так. Я заржал — громко и почти по-лошадиному.
— Я б такое ни в жизнь не сочинил. Просто прелесть. «Жаворонок любви».
— Цветок любви, — поправила меня Аня, к слову, редактор по профессии.
— А ты бери самую большую, — предложил я Марьяне-большой.
— Нет, я возьму, что в руку попадет, — она отвернула лицо, а рукой принялась нащупывать в тарелке заветную бумажку.
Попалась ей чепуха, конечно — ничего другого я к празднику и не приготовил.
— Пусть праздник ваш будет красивым, а жизнь веселей и щедрей, цветите всем близким на диво от нежной заботы мужей, — нарочито пискляво прочла она и добавила. — Ага, чужих мужей.
Аня прыснула. Познакомились они только что, но общий язык явно нашли.
Марьяна-большая продает книги, она — маркетолог, а Аня книги редактирует. Но друг с другом они вот только сейчас познакомились. Не так уж и тесен московский книжный рынок.
— Хочу жить в Индии, — сказала вдруг Марьяна-большая.
— Тебе бы пошло, — подхватил я. — У меня одна знакомая, она аюрведой занимается, тоже жила в Индии. Ей там слона мыть доверяли.
— Ну, слона мыть я, конечно, не буду, — сказала Марьяна-большая.
— Говорят, особая честь.
— У меня другие планы. Нет, у меня уже нет других планов, — поправила она сама себя и рассмеялась: звонко, рассыпчато.
Вот так они всю ночь и смеялись, подумал я.
— Подожди, он же у тебя ленинградец был, а не индус, — напомнил я.
— Зато с чернявой душой.
Коля на празднике больше молчал, но скучно ему не было. Он все время был чем-то занят: разливал вино, бегал с судками, музыку менял.
— Влюбленная женщина, — пояснил он однажды, покрутив у усилителя колесико, — Барбра Стрейзанд.
— О! — издала звук Аня, сделав рот пухлой буковкой.
— Эта песня напоминает мне об одной смешной приятельнице, — сказал я. — Ее семнадцатилетний мальчик соблазнил. Она очень любила эту песню. Интересно, некоторые песни, как консервы — они сохраняют наши воспоминания. Я когда слышу эту песню, то вспоминаю каждый раз, как ездил к ней на дачу давным-давно. А Коля — молодец. Однажды с подругой слетал на концерт Стрейзанд в Бостон. На два дня.
— На четыре, — сказал Коля.
— Все равно, ведь через весь же мир. Прекрасно! На четыре дня на другой материк. Обожаю такое декадентство. Сколько я концертов видел? Много. Ну, немного, но достаточно. А, вот, чтобы ради певицы к черту на рога лететь — такого не было. На всю жизнь запомнится.
Коля счастливо заулыбался. Как просто делать людей счастливыми в солнечный праздничный день под хорошее вино и вкусную еду.
— Я люблю Новую Англию, — сказала Аня. — У меня там двоюродный брат живет.
— Неплохое он выбрал место, — сказала Зина, которая в Америке никогда не была. Наша поддельная цыганка чаше в Азию ездит — Бали, Таиланд, Вьетнам…
— Я хочу, чтобы мой сын поучился за границей, — сказала Аня.
— Недавно брал интервью у одного финансиста, — вступил я. — Он сказал, что молодым специалистам обязательно нужна зарубежная практика. Лет пять-семь. Они могут и остаться, а могут вернуться назад.
— Ага, вернутся они, — хмыкнула Марьяна-большая.
— Вернутся, — сказал я, в данном случае чувствуя свою уверенность уместной, я же приехал, хотя и не планировал поначалу, к тому же и пузырьки игристого белого, уже заскакали по всему телу. — Я знаю людей, которые уехали за границу и счастливы. Я знаю людей, которые вернулись и счастливы. А еще больше я знаю людей, которые уехали и чувствуют себя на чужом месте.
Да. Был праздник. Всем было хорошо. Свободно. Каждый говорил, что хотел. Ел и пил в свое удовольствие.
— Я всю ночь работала, приехала в три часа, только проснулась — сразу к тебе. У тебя есть кофе? Только крепкий. Одну чашку. Маленькую. Я много кофе не пью, у меня от него в груди шумит, — с этими словами, произнесенными звучным шепотом, вошла Даша. Как обычно, на высоченных каблуках-копытах. В черном облегающем свитере, в котором она выглядела практически голой.
— Здрасте, — сказала хрупкая бледная Маша, входя следом за ней.
— Так и пришла? — расцеловываясь с красоткой Дашей, спросил я. — Не холодно? Ты ж почти голая.
— Мы ж на машине, — прошептала она с торжеством. Машина у них новая, большая. Они ее по очереди водят. «Теперь у меня все есть», — говорит Даша.
На прочих гостей она не столько посмотрела, сколько осмотрела их. Когда Даша так себя ведет, мне кажется, что я слышу, как бряцают металлические доспехи.
— Я мяса не ем, — сказала она.
— Ешь фрукты, — сказал я. — А кофе тебе сейчас принесут, — на кухне уже загудела кофемашина под управлением Коли.
Поздравлений из тарелки не захотела ни Даша, ни Маша.
— Я не верю, — сказала Даша, а Маша просто промолчала, в этот момент еще больше напоминая насупившегося мальчика.
Беседы стали дробиться, как это бывает в самый разгар праздника: Марьяна-большая интересовалась у Коли его зарплатой. Аня что-то спрашивала у Зины, а та бубнила в ответ. Я повел Дашу в спальню, где висят новые фотографии, сделанные в Андалузии: маковые поля, старики на мраморных ступеньках рядком, медово-желтый собор в Кордове…
— Как ты? — спросил я. — Все в порядке?
Когда мы разговаривали в прошлый раз — это было еще осенью — у нее закончилась интрижка с каким-то «лбом». «Лоб» был женат, хотел бросить семью ради Даши, но Даша не захотела; была им сильно бита, но все равно не захотела. «Мне нужен был хуй, я его получила. Хватит», — объяснила тогда она.
— Я Машке во всем призналась, — сказала Даша.
Я подумал, что зря. Скелеты лучше оставлять в гробах. И гробов не трогать — много едкой пыли.
— Я спать не могла. В глаза ей смотреть не могла. Я сломала сама себя. И мне надо было себя восстановить, — в словах Даши было слишком много патетики. Актриса, что с ней взять.
— А теперь все хорошо?
Нет, нехорошо. Маша уезжала в командировку в Сочи, там познакомилась с какой-то девкой, теперь переписывается с ней, звонит, болтает с ней часами, девка даже приезжала в Москву.
— И все это на твоих глазах?
Поделиться книгой: