Помоги проекту - поделись книгой:
Многие прятали лица за шарфами и специальными масками, такими, как у бойцов ирландской армии, которые до сих пор в Англии считались продуктом, запрещенным к продаже. Егор об этом узнал от друзей-фанатов, ездивших по какому-то блату в Великобританию на футбол. Милиционеры с громкоговорителями ретировались в сторону Красной площади, откуда подходили все новые участники акции.
— Даешь шествие! — доносилось со всех сторон. — На Лубянку! На Манеж!
Толпа всколыхнулась, общий её вес сместился в сторону ОМОНа, перекрывавшего проход на проезжую часть. Полетела сигнальная ракета, загорелась красными искрами и пропала в дыму от файеров. Задние ряды неумолимо толкали тех, кто впереди, прямо на ограждения. «Космонавты», а именно так называют активные части специальных войск за их большие каски и защитное снаряжение, с места не сдвинулись, очевидно, что приказ был только один — не пропускать.
«Русские, вперед!», призывала толпа, а вернее, принуждала стоящих в стороне Манежа людей к движению. Некоторые шли резво, другие тормозили изо всех сил. Егору ни черта не было видно, он оказался окружен людьми, подпирающими его со всех сторон. Если придется драться, то как освободить руки, когда приходится держать их «по швам», словно армейский новобранец?
А, между тем, ОМОН уже двигался по кругу, приказа уже два: «оцепить», «не дать пройти». Команды передавались по рации откуда-то со стороны Красной площади. Егору ничего не было видно и, хуже всего, ничего не было понятно. Кто-то из особо нетерпеливых митингующих пробрался в первые ряды, поближе к стражам правопорядка, чтобы…
— Файер! — охнул один из старших членов «фирмы» Егора, стоявший впереди него. — Они кинули файер в ОМОН!
Дубинки с готовностью метнулись вверх. Егор не видел, кого и где бьют, он это УСЛЫШАЛ. Над Манежной площадью раздались крики, перемешанные с лозунгами и нецензурной бранью. Толпа толкала свои первые ряды прямо под удары ОМОНовцев, которые, возможно, даже не могли разобраться, атакуют их эти люди или нет.
— Русские, вперед! За наших, против ментов! — орали откуда-то сбоку. На кого-то подобные призывы подействовали ободряюще, и скоро митингующие вырывали избитых людей из рук милиции, а потом нападали на самих представителей власти.
Егор видел, как ОМОНовцы с трудом удерживали строй, чтобы не пропустить поток толпы в сторону Манежа. Егора много толкали, так что в какой-то момент он уже настолько отдалился от места, где все начиналось, что с трудом смог сориентироваться. Никого из его ребят рядом не было, зато высилась огромная елка, поставленная московскими властями в преддверии новогодних праздников.
Внезапно, ОМОН вклинился прямо в толпу людей, заставив митингующих броситься врассыпную и отойти на несколько шагов назад. По инерции Егора утянуло за всеми, да и вовремя, кто-то недалеко от него получил милицейской дубинкой в бок. Тут же откуда-то в ОМОН полетели стеклянные бутылки, зелеными и коричневыми осколками разрываясь на асфальте. Егор закрыл глаза, опасаясь стекол, но тут же пожалел об этом, «волна» людей чуть не сбила его с ног, а милиция снова попыталась совершить набег на недовольных протестантов.
В очередной раз загорелась сигнальная ракета, её пустили специально в сторону спецназа. Это вызвало шквал новых ударов дубинками и ответную агрессию. Три человека вырвали ОМОНовца из строя, начав его избивать. Егор не видел, что с ним произошло, одного из его товарищей в тот же момент тащили к милицейскому фургону для задержания. Помогать было бесполезно.
Ситуация уже грозила перерасти в полный хаос, как, вдруг, все стихло. Каждая из сторон, словно, взяла небольшую паузу, чтобы разобраться со своими пострадавшими. ОМОН, очевидно, принимал новые инструкции, заодно оттаскивая побитых толпой бойцов подальше от места развития событий. А вот в полку участников акции, кажется, все прибывало. Егор оглянулся, увидев, как пополнение в виде легко одетых, плохо побритых мужчин движется со стороны Красной Площади.
— Мы позвонили всем, кому можно, чтобы собирались и ехали помогать, — донеслось до Егора. Говорил серьезный, хмурый мужик в порванной куртке, из-под которой виднелась футболка и большой крест. — Господи Боже, помоги нам, грешным. За русских!
Поток «подмоги» явно заставил ОМОН прийти в себя, митингующие не только отказывались расходиться, но и ожидали подкрепление. Где-то сбоку заработала рация, и вот уже милиция перекрывала проходы на Манежную площадь, отрезая всех, кто не успел оказаться хотя бы у памятника, чтобы участвовать в акции.
— Окружили, — истерично всхлипывает девочка, так самая, в приличном пальто. Она много мелькала сегодня на Манежной, ни раз попадаясь Егору на глаза. У девочки руки были в крови, видимо, она падала на асфальт, когда народ попер на ОМОН в сторону Манежа. — Они снова идут!!!
Милиционеры начали движение внезапно, первыми прервав образовавшуюся паузу. С дубинками наперевес, «космонавты» двигались железным строем, больше не удалось выхватить оттуда никого, чтобы придать народному суду за «злоупотребление властью по отношению к мирным гражданам». А граждане были совсем уже не мирные.
Елочные игрушки, казавшиеся бутафорскими, издали, оказались острыми и тяжелыми. Одно за другим, украшения с елок летели в ОМОН: новогоднее безумие, кровавые праздники с размахом на национальной почве. Наконец, и Егор оказался достаточно близко для того, чтобы получить дубинкой в плечо, а потом в живот. С трудом уползая из-под жестких ботинок ОМОНа, он поднял осколок, наугад бросив его в сторону обидчиков.
— Граждане, соблюдайте законность! — раздраженно рявкнули из громкоговорителей, а потом в толпу полетел слезоточивый газ. Егор снова заметил ту девушку в ярком пальто. Она терла глаза, стоя на коленях на асфальте, который местами был красным, там, где люди отплевывались кровью из разбитых носов и губ.
«ОМОН — предатель русского народа!», скандировала Манежная площадь, задыхаясь от зеленоватых испарений.
Питер, менее 8 месяцев до дня Х
Юля сидела на крохотной кухне, рассматривая пол в черно-белую клетку. Напротив неё закипал электрический чайник, полностью прозрачный, так что видно было, как в нем поднимается от спирали нагревания каждый пузырек. Вода на свету казалась удивительно чистой и прозрачной, словно бы не на границе с Ленинградской областью сидишь, а на валлийских холмах, готовишь традиционное английское чаепитие.
— Я надеюсь, ты припахал к ремонту свою новую девушку? — с самым доброжелательным видом интересовалась Юля, когда на кухню вернулся самый старший мужчина в этой квартире, ни смотря на то, что сам он младше Юли почти на год.
Дима только ухмыльнулся, оставляя вопрос без ответа, но мысленно, скорее всего, послал её к чертовой матери, потому что шутки в адрес девочки, с которой он встречался, с перерывами, уже месяца 4, озвучивались Юлей каждые 5 минут. Не могла она удержаться от упражнений в остроумии, глядя на неё можно было подумать, что его личная жизнь только ради этих упражнений и затевалась, больше не для чего.
— Нет, ну, правда? Или она слишком занята на общественных работах? — не унималась Юленька. — Конечно, детский труд у нас законодательно запрещен, но ради будущего любимого мужа ведь можно?
— Какого мужа? — Дима оглянулся, будто на кухне еще кто-то был, кроме них двоих. — Это ты замуж собираешься, а не я, у меня всего лишь ремонт кухни, очень даже неплохо получилось.
— Хорошо получилось, — кивну Юля, не педалируя тему с замужеством, так как это было его делом. — Приятно приходить сюда раз в полгода, может, в следующий раз вернусь в пентхаус?
— Сомневаюсь. Кухню мы отбили без проблем, но звать сюда таджиков для капитального ремонта, это значит надо еще звать нациков, чтобы сначала таджики убрали квартиру, потом нацики убрали таджиков… — загибал пальцы Дима, передавая ей свободной рукой чайную кружку.
Дима имел тот склад характера и жизненную позицию, которую в лучше случае назвали бы асоциальной, а в худшем — экстремистской. Впрочем, в 21-м веке, когда границы понятия экстремизма окончательно размылись, а обществом правила толерантность, таких людей как только не именовали, от гопников до un enfant de revolusion, в зависимости от количества образования и числа имевшихся административных правонарушений.
Периодически, Диме, как и большинству человеческих особей, страстно хотелось «убить всех людей», однако в отличие от простого обывателя, у него были достаточно четкие представления о том, как именно это можно сделать. Обыкновенных представителей общества присутствие таких, как Дима, обычно очень напрягало: за словом в карман не лезет, на все имеет свое мнение, причем переубедить его практически невозможно, даже с белой льняной рубашкой одевает кожаные перчатки с металлическими вставками, на случай, если придется драться. Да и рубашки-то от него не дождешься, в любое время года лучшей одеждой у него считается темный свитер, «косуха» или камуфляжные штаны. Одним словом, не прекрасный принц, причем он сам это понимает и очень собой гордится.
Юля с Димой общалась уже 3 года, давно забросив попытки его переделать. Для этого, в свое время, ей пришлось засунуть свои православно-интеллигентские корни подальше, Диме не было интересно в ней ни то, ни другое. Зато он с удовольствием говорил о книгах, холодном оружии и зачем-то знал французский. В какой-то момент их общение стало для Юли невыносимым, потому что все её мнения и попытки донести некую «светлую и великую» идею разбивались об нездоровую долю упрямства и инфантильности.
Через пару лет после знакомства инфантильность улетучилась, упрямства поубавилось, зато пришел цинизм, причем не только у Димы, но и у самой Юли. С того дня общаться им стало проще некуда. Лучше всего это получалось на трезвую голову, тогда как у большинства людей было с точностью до наоборот.
— Самое странное то, что раньше меня очень напрягали вот эти твои заявления, — призналась Юля, рассматривая лежащую на столе коробку с плавленым сыром со вкусом шоколада. — А теперь ничего.
— Это потому что ты все меньше ездишь по Европе, — спокойно ответил Дима, проследив её взгляд и открывая крышку коробки. — И толерантности в тебе все меньше, это нормально. Мозг как бы сам начинает работать, когда перестаешь купаться в этом бреду про то, что все люди — братья. В твоей Англии это на каждом шагу.
Юля, молча, кивнула. Буквально за несколько дней до приезда она лично билась в истерике из-за одного случая, произошедшего на их выпускном курсе и затронувшего её саму, как старосту. Университет славился своей юридической библиотекой, в которой было достаточно копий академической литературы для написания курсовых студентам с потока в 100 человек. Поток, само собой, состоял не только из англичан и её самой, на курс поступило более 40 % студентов из Африки и Китая. И если китайцы казались ей биороботами, направленными на самосовершенствование во имя величия Поднебесной, то африканцев Юля периодически не понимала совсем.
В разгар сезона сдачи курсовых работ, когда те, кто начал «творить» вовремя уже перешли от вступлений к основной теме, а те, кто поленился раньше, решили, что пора срочно начинать писать, из библиотеки начали пропадать книги. Совершенно случайно выяснилось, что ценные тома в своем шкафчике прячет африканская девушка 24-х лет, которую на курсе никто, кроме её соплеменников, не замечал, такая она была тихая и спокойная.
— Чем дело-то кончилось? — вернулся к теме Дима, когда они заговорили о случае с учебниками.
— Ну, видимо, повинуясь той самой ужасной толерантности, о которой ты так много говоришь, — усмехнулась Юля. — Наши студенты решили не «сдавать» её в деканат. Одна девочка подошла к ней после лекций где-то на автомобильной парковке и спросила, зачем она прячет книги, мол, они же всем нужны для занятий.
— Она, конечно, расплакалась, извинилась и отдала Уголовный кодекс? — деловито поинтересовался парень, прикончив к тому моменту полутора литровую кружку кофе со сгущенкой.
— Будешь смеяться, но нет, — поежилась Юленька. — Она накинулась на подошедшую сокурсницу там же, на парковке, чуть ли не с кулаками, обвинив её в расизме, преследовании «black people» и прочей ерунде. Ни девочка, ни я так и не поняли, почему белым нельзя воровать книги из библиотеки, а черным можно.
— Потому что толерантность, — скривился Дима. — А вот дать бы пару раз по…
— Спокойствие, — подняла руку Юля. — Бить женщин по лицу не является отвержением толерантности, это обыкновенное хамство.
— Можно дать по заднице, но трогать черные задницы — это расово неверно, — пожал плечами парень и ушел курить.
Юля посидела пару минут на кухне в одиночестве, размышляя, почему двое молодых людей вообще говорят на такие темы. И все же Дима оставался одним из немногих, кому вообще было, что сказать по поводу толерантности — понятия, которое обсуждать было не принято, чтобы не было повода уличить самих обсуждающих в её отсутствии. Зачем вообще говорить об очевидном? Все люди — братья, превосходство одной расы над другой — международное преступление после Великой Отечественной войны. И все верно, но почему тогда жителям России иногда так трудно любить приезжих господ из дружественных Федерации стран? Когда-то давно Дима ответил ей на этот вопрос по-научному сухо. «Возможно потому, что 58 % преступлений в России за последние годы было совершено приезжими?».
Из размышлений Юлю вырвал звук открывающейся входной двери в коридоре. Из темноты, шаркая ногами, показался светловолосый, широкоплечий парень. Юля редко видела брата Димы одетым, приходящим с улицы. В те редкие разы, когда девушка все-таки приходила в гости в эту квартиру, его брат либо еще спал, либо только проснулся, либо уже уходил неизвестно куда. А еще он был совершенно не похож на своего старшего брата, не имея ни то что природного магнетизма Димы, но и хоть какой-либо классической харизмы.
— Привет, уродец, — радостно поприветствовал родственника Дима. — Ты уже заметила моего брата — дебила, Юленька?
— Опять она здесь? — поднял брови тот. — А если я все Ляле расскажу?
— Не надо, у неё и так нервы ни к черту, — пробормотал Дима.
— Не так уж часто я тут и бываю, — справедливо заметила Юля.
— Так редко, что не знаешь, что ЭТО стало антифашистом и теперь тайно хочет убить меня во сне, — пожаловался Дима, собирая чашки со стола и убирая плавленый сыр в холодильник. — А еще он мясо не ест больше, питается детской кашей на воде, но это и хорошо, мне теперь пельменей больше достается.
— Ну и семейка у вас, — прикусила губу Юля, наблюдая, как братья шутливо выясняют отношения у плиты.
Для уничтожения очередной сигареты Диме снова пришлось переместиться из квартиры на лестничную площадку. Облокотившись на перила, они с Юлей стояли в подъезде, слушая, как в шахте движется вверх и вниз лифт.
— Я, кстати, уезжаю сегодня, — словно невзначай вспомнил Дима.
— Куда? — удивилась девушка, до которой обычно всегда заблаговременно доходили слухи обо всех его передвижениях, в основном от общих знакомых.
— В Москву, — закурив второй раз подряд, ответил он. — Дня на 2, не больше. На халяву смотаюсь, проведу время с лучшими умами нашего поколения.
— С каких это пор на халяву? — по-прежнему ничего не понимала девушка, которой на лестнице было неуютно. — «На собаках»[7] что ли?
— Нет, на автобусе, — продолжал издеваться Дима, с таинственным видом.
— Объяснишь уже или нет? — возмутилась Юля. — Я сейчас вообще домой пойду.
— Стоп, стоп, стоп, — он преградил ей дорогу привычным жестом, так он заставлял её остаться подольше чуть ли не с первой их встречи. — Вместе поедем. Ты домой, я — на автовокзал. Кстати, неплохо бы уже собраться, а то Ляля трезвонить начнет.
— Так вы с Лялей едите? — дошло до Юли. Моментально девушке стало смешно. — Романтическое путешествие на автобусе?
— Она едет от организации, а я с ней и, следовательно, на халяву, — пояснил, наконец, Дима.
— Да ладно? Это эти что ли, которые нынешнюю власть любят?? — не поверила Юленька, хватая его за рукав. — Она у тебя и вправду с ними тусуется??
— Почему нет? — провокационно поинтересовался парень.
— Да потому что ты их не переносишь, что за идиотизм? — в шоке, Юля вернулась в квартиру. — Ты совершенно нетерпим, как ты миришься с этой активностью?
— Это же она активист, а не я. А у меня, между тем, есть отличный шанс попасть туда, куда просто так не пускают, и вдоволь поиздеваться на этими школьниками, — он остановился в коридоре, внимательно посмотрев на неё. — И не надо подозревать меня в политической активности, — с этими словами Дима развернулся и ушел в комнату одеваться.
— Ой, вот не рассказывай сказки! — в след ему прокричала Юля.
Действительно, когда-то давно ни в какой политической активности Дмитрий не участвовал, считал это делом бесполезным, ниже собственного достоинства. Его разносторонние взгляды, видимо, препятствовали возможности определиться с выбором какой-либо единственной партии. Да и куда возьмут такого парня, читающего «Mein Kamphf» за авторством Адольфа Гитлера, который, вроде бы, является поруганием всего, за что боролись наши деды, но при этом готового размазать по стене любого, кто подвиг этих самых дедов рискнет оспорить? Но Юля слишком редко приезжала из-за границы, поэтому при каждой встрече ей были лучше, чем другим очевидны постепенные изменения в его жизни.
Дима являлся членом Пиратской Партии, основной идеологией которой является свободный доступ граждан к информации, какого бы рода эта информация ни была. То, что начиналось с громкого судебного процесса в Америке над «пиратами», бесплатно распространяющими видео и аудио в Интернете, закончилось серьезной политической активностью во всем мире. Россия, как государство, граждане которого особенно ценят возможность скачивать медиа-файлы даром, больше всех остальных «волновалась» за исход правовых разбирательств. «Пираты» в США уже давно получили свои судебные решения, но деятельность Пиратской Партии на этом не закончилась. Внимание её членов перешло на вопрос свободы информации в целом, включая цензуру средств массовой информации, степень прозрачности правительственных отчетов перед гражданами, и многие другие аспекты, касающиеся российского человека в 21-м веке. И пусть Дима не сидел на еженедельных заседаниях, Юля понимала, что политическая активность с его стороны началась уже давно, сколько бы он это ни отрицал.
— Я тебе отпишусь из Москвы, как все прошло, — у Димы уже звонил телефон, на другом конце абонент с нетерпением ждал встречи.
— Не надо, — рассмеялась Юля, покидая его квартиру, чтобы он мог поговорить спокойно. — Мне политика не интересна, ты же знаешь.
Москва. День Х ближе на 24 часа
Лизонька тщательно расчесала волосы, убрав челку под белый обруч. В зеркало на неё смотрела симпатичное, здорового вида лицо с сияющими глазами. Даже «синяков» не было, так как с утра ей удалось выспаться, в университет можно было не идти. Лиза не первый раз пропускала лекции, но её всегда отпускали без проблем, стоило назвать причину пропуска.
Погода была переменчивая, девушка решила не рисковать здоровьем и одеться теплее. В коридоре на вешалке висела сине-белая курточка с логотипом на груди. Куртку в Москве с каждым днем узнавало все больше и больше людей, что являлось прямым доказательством полезности и масштабности акций, в которых участвовала Лиза. Сунув в карман два телефона, один личный, а другой — от организации, для срочной связи, девушка села на тумбочку и занялась натягиванием сапог на ноги. За этим занятием её застала бабушка Наталья Федоровна, появившаяся из кухни со сковородкой в руке.
— Может, хотя бы позавтракаешь? — спросила старушка, вытирая свободную руку о передник.
— Некогда, бабуля, надо бежать, — отказалась Лиза, влезая в бело-синюю куртку.
— Сумку возьми! — всполошилась Наталья Федоровна. — Куда без вещей-то?
— Неудобно на акции с сумками, обойдусь без неё, — покачала головой Лиза. — Все, что нужно, организация мне предоставит, ты же знаешь, — добавила она, улыбаясь.
— Что там у вас за организация такая? — с некоторым недоверием поинтересовалась бабушка, на памяти Лизы, раз в 9-й или в 15-й.
— Хорошая организация, — девушка встала с тумбочки, подошла и крепко обняла бабулю за плечи. — В неё входят сознательные молодые люди, патриоты. Ну, как пионеры, бабушка, только лучше, потому что без обязаловки со стороны властей, а по собственному желанию.
— Не знаю, а мне пионеры нравились, — пожала плечами Наталья Федоровна, сама когда-то состоявшая в этой организации. — Может, если за коммунистов проголосовать, снова вернут красные галстуки деткам.
— Ты что!! — от ужаса и возмущения у Лизы перехватило дыхание. — Хочешь, чтобы у нас все отняли, как отнимали бедные раньше у богатых людей, наживших все непосильным трудом? Стабильность свою променять хочешь на какие-то галстуки?
— Так за кого ж голосовать-то тогда? — искренне недоумевала пожилая женщина.
— За действующую власть, конечно же. Ведь компетентные люди страной управляют, не жулики какие-нибудь, — авторитетно заявила Лизонька, открывая дверь на лестничную клетку. — Верь мне, бабушка, я знаю. Мне практически из первых уст все докладывают, я тебе потом о стольких положительных результатах расскажу, которых наша страна при этой власти достигла, ты с ума сойдешь.
— Куда хоть идешь-то?? — всполошилась Наталья Федоровна, когда Лизонька уже спускалась вниз по улице.
— С коррупцией бороться! — прокричала девушка, исчезая из виду.
— Ну, это дело хорошее… — покивала старушка, закрыла дверь и вернулась на кухню, включив телевизор погромче. Лизоньку и её знакомых ребят, с которыми она состояла в одной организации, уже несколько раз показывали по телевиденью, да еще и по «Первому каналу». Наталья Федоровна точно знала, что по телевизору показывают только самое важное и насущное, потому что народ заслуживает быть информированным обо всем, что происходит в стране. Борьба с коррупцией — первостепенная задача действующего правительства, поэтому старушка не сомневалась, что Лизонька, снова, сегодня появится на экранах всей страны.
Девушка, тем временем, уже успела покинуть свой двор и выйти на Лодочную улицу. Можно было сократить путь дворами, чтобы оказаться прямо на Сходненской, но Лизе нравилось ходить по центральным тротуарам. Погода выдалась замечательная, яркое солнце было затянуто дымкой ровно настолько, чтобы не резать глаза, в городе пахло весной, настроение было замечательное во всех отношениях. Скоро будет ровно 5 лет с тех пор, как Лизонька переехала в Москву из Норильска, но девушке всегда казалось, что она всю жизнь прожила в этом городе.
Москва — столица Российской Федерации, административный центр её Центрального федерального округа, а так же город федерального значения! Причастность к Москве, по мнению Лизоньки, была решающим фактором в успешном развитии человеческого потенциала в России. Нет, не в том смысле, что в других частях страны самореализоваться невозможно, а в том, что столько всего замечательного происходит в этом городе, иногда воображения не хватает, чтобы осознать масштаб грандиозности. На летучках в организации им рассказывали, что всего год назад Москва, по мнению парочки «жирных» иностранных журналов, поднялась на 25-е место среди глобальных городов, вносящих значительный вклад в развитие мировой цивилизации. Значит, жизнь становится только лучше и лучше, а она, Лизонька, своим переездом, возможно, помогает этому улучшению. Почему бы и нет? Вот в организации говорят, что стране нужен каждый честный гражданин, который за свое усердие в поддержке стабильности, впоследствии, получит выгоду и для себя лично. Билет в Рай, VIP пропуск в общество лучших людей планеты, которые с удовольствием поделятся с молодыми активистами секретами успешности. Сама Лиза ни с кем из великих еще не виделась, но перед глазами постоянно стояли «наглядные примеры» молодых людей, стремительно добивающихся признания и карабкающихся вверх по жизненной лестнице — региональные руководители и даже районные координаторы. А еще были люди совсем недосягаемые, такие как Илюша и, конечно же, Василий Григорьевич, который хоть и оставил движение официально, но от своих ребят никуда не делся, всем и каждому он был, как отец родной. Лиза не сомневалась, что сегодняшнюю акцию эти двое согласовали вместе.
— Лиза!!! — заорал кто-то с другой стороны улицы, перекрикивая уличное движение на углу Лодочной и Сходненской. Девушка собиралась свернуть к метро, чтобы оттуда на «Кузнецком мосту» перейти на Лубянку, откуда до центра уже рукой подать. — Еленина!!!
Девушка обернулась, бросив взгляд на противоположную сторону дороги. Там, остановившись в неудобном месте на повороте, яростно мигал фарами небольшой автомобиль «Пежо», из окна которого высовывались три головы. Одна из них принадлежала районному координатору движения, Леше Николаеву. Лизонька смутилась и помахала в сторону машины. Леша ей понравился с первой же летучки, с тех пор прошло несколько лет, а координатор с каждым днем становился только симпатичнее. Если бы членам движения разрешили, наконец, развешивать на улицах свои плакаты, Николаев мог бы стать лицом организации, естественно, после Илюши и Василия Григорьевича, который даже для своего возраста, по мнению Лизоньки, был очень даже симпатичным мужчиной.
Поделиться книгой: