Помоги проекту - поделись книгой:
Егор с силой потряс баллончик с краской, тварь китайского производства отказывалась нормально работать. Толи от холода, толи от неровного нажима, но распылителя надолго не хватило: он врезался в держащий его штырь и больше назад уже не поднялся. Парень раздосадовано сунул баллончик в карман, отойдя на несколько шагов назад.
Белый забор, отгораживающий линию электропередач у Кронштадтского бульвара, состоял из бетонный плит неровной формы. На таких хорошо было рисовать “свастику”, плиточный рельеф сам подсказывал, куда направлять распылитель, чтобы получилось ровно, а не как у малолеток, наспех рисующих на заднем дворе школы. В этот раз, правда, свастику строго запретили, потому что “никаких признаков принадлежности” быть не должно. Просто люди пришли показать свое отношение к одной незначительной проблеме.
Надпись на заборе гласила “Кто ответит?”, недалеко от Егора один из товарищей по фан-клубу рисовал на таком же заборе фразу “Не простим”. Парни, молча, переглянулись, товарищ спрятал лицо за красным фанатским шарфом и, молча, скрылся в потоке людей.
Никакой организации не было в помине. За несколько дней до акции выяснилось, что власти сбор согласовывать не собираются, Егор даже думал, что отменят все до лучших времен, например, на 40 дней после убийства или даже на “через год”, но активизировались новостные порталы, место и время акции разнеслось по блогам, сопровождаемые короткими инструкциями. Молчать. Флагами не размахивать. Это народный сход.
Сам Егор опоздал, явился не к полудню, а к 12:15, когда на бульваре было уже не протолкнуться. От неразговорчивых, мрачных девушек, стоявших рядом с метро “Водный стадион” удалось узнать, что уже в 11:45 Кронштадтский бульвар кишил молодежью. Найти своих оказалось нетрудно, вереница фанатов растянулась почти по всему бульвару, они несли красные шарфы и гвоздики, чтобы возложить на место, где убивали тезку. Откуда-то сбоку донеслось “добивали”, Егор разницу между понятиями знал.
Мимо пронеслись “конники” из доблестной милиции, с лицами, на которых читалась озадаченность. Российские правоохранительные органы всегда готовятся к худшему, когда это касается массовых контактов с защищаемым ими народом, а тут такая толпа и почти все МОЛЧАТ.
Никакого хулиганства не планировалось, по-другому Егора бы предупредили. Была только просьба сделать надписи “по пути”, чем он и продолжил бы заниматься, если бы не чертов “паленый” баллон. Осознавая свою бесполезность, парень в молчании шел по бульвару к месту сбора, где уже росла гора из цветов рядом с заботливо оставленной кем-то фотографией убитого.
— Уроды… — рыдала рядом с Егором какая-то девочка, лет 14 на вид. — Такого парня не стало.
— А ты его знала? — тихо спросил он.
— Н… нет, — девочка запнулась, подавившись слезами, однако посмотрела на него очень серьезно. — Просто как представлю, что это мог бы быть мой брат. Или, допустим, ты.
— А я-то тут причем? — отшатнулся Егор.
— Он просто такси ловил, чтобы по своим делам ехать, можно сказать мимо шел, — пояснила малолетка. — А тебя я теперь узнаю, если вдруг убьют.
Желания умирать у Егора не было, однако он сомневался, что народный сход хоть как-то увеличит его шансы на выживание в этой стране. Правительство любого государства считает своим долгом сочувственно покивать при виде толп молодых людей, молча идущих на чью-то могилу, но на этом их долг заканчивается. Случись завтра то же самое с самим Егором или, может, с малолеткой, которая сейчас обогнала его, продолжая реветь, придет ли к месту убийства какой-нибудь премьер министр, падая на колени и ударяя себя кулаком в грудь? Пожалуй, что нет. К тезке же не пришел, а убитый — куда лучше самого Егора, вроде, нормальный был парень.
К шествию постепенно примешивались местные жители — праздно шатающиеся алконавты, случайные прохожие и даже несколько мамочек с колясками, насторожено жавшихся по краю процессии. Большинство, заметив новостные камеры, появившиеся, как всегда, из ниоткуда (Егор даже не понял, давно ли их снимают), отворачивалось и вжимало голову в плечи. Полученная русскими людьми свобода собраний для некоторых еще со времен СССР прочно осталась чужеродной.
Внезапно, прямо навстречу объективам “вынырнула” взъерошенная тетка в светлом, застиранном пальто, с ребенком наперевес и горящими глазами. Оглядываясь на проходящую мимо молчаливую толпу, она затопталась на месте перед носами у репортеров, призывно косясь в их сторону. Журналисты её активность проигнорировали, тихо снимая процессию со стороны.
— Такие молодцы ребята, за всю страну скорбь выражают, — не дождавшись реакции, проникновенно завела тетка. Репортеры очнулись от гипноза, навеянного картиной шествия, обернувшись к местной жительнице. — Мы так мало внимания уделяем нашим детям, а ведь стоило бы их оберегать и защищать. Теперь вот мальчик погиб, а наше правительство, возможно, очнется и…
На плечо толкающей речь дамы легла тяжелая рука. Взрослый мужчина в фанатском шарфе, сняв с головы кепку и обнажив лысый череп, серьезно посмотрел говорившей в глаза на несколько секунд.
— Замолчите, женщина, — наконец, произнес он. — Не надо вот этого вот. Идите лучше домой.
С этими словами фанат развернулся и быстро зашагал дальше, до места траурного возложения цветов оставалось совсем недалеко. Тетка в шоке не смогла вымолвить ни слова, очнувшись только тогда, когда журналистов и камер рядом с ней уже не было.
Над Кронштадтским бульваром не возвышалось ни одного флага. Даже красные фанатские шарфы не могли бы служить опознавательным знаком, так как быстро перекочевали к импровизированному мемориалу, созданному на месте трагедии внутри автобусной остановки. Людей в темной зимней одежде можно было бы спутать с пассажирами, ожидающими общественного транспорта, если бы их не было так много.
— Передайте, пожалуйста! — к Егору хором обратилось сразу три девушки, лица закрыты разноцветными платками. Они протягивали красные гвоздики. Перехватив охапку поудобнее, парень протиснулся к остановке, насколько смог, только потом отдав букет для возложения тем, кто стоял еще ближе. Вокруг него все передавали цветы, по толпе ходили листовки об ужасах национального угнетения. От мысли о том, что смерть одного человека может спровоцировать озабоченность вопросами национальности, заставляла волосы на руках Егора вставать дыбом под синей курткой.
— Кто здесь знал его? — периодически разносилось откуда-то со стороны. — Кто знает, есть ли подвижки по делу?
— Какая разница? — недоумевали другие. — Эта акция вместо похорон, для демонстрации скорби, а не для обсуждения деталей дела.
— Да, за этим вам к правительству, — нервно хохотнул кто-то в толпе. — Только ведь пока президент лично не придет, не посмотрит, не скажет…
— Да он и не президент вовсе, — буднично констатировала какая-то девушка.
Рядом с Егором на подходе к завешанной шарфами остановке стояли четверо молодых людей, среди которых одна девушка куталась в дорогое пальто и несколько затравлено прижимала в груди сумку. Среди граждан, одетых преимущественно в темные, удобные вещи, эта толстушка смотрелась странно. Квартет обсуждал дальнейшие действия собравшихся, хотя к организаторам шествия они точно отношения не имели.
— Народ на Манежную площадь собирается… — донеслось до Егора.
— Зачем? — настороженно спросила девушка. — Такая акция красивая, сейчас бы разойтись.
— Ну, сказал же кто-то, что все вопросы к правительству, — пожал плечами её собеседник. — Бог в помощь, конечно, только вот ничего у них не выйдет.
— Наши идут, и мы пойдем, — мрачно сказал высокий русоволосый молодой человек. — Знаете же, что заранее уже с походом на Манежную определились. Давайте, своим ходом только.
Москва, еще на 2 часа меньше до дня Х
Михаил огляделся, поднимаясь на эскалаторе со станции “Александровский сад”, заметил своих ребят, кивнул и сошел с движущихся ступенек. Сзади на него чуть не налетела Катя, которую он подхватил и передвинул в бок, чтобы не мешалась. Приводить сюда студентку РГУ Нефти и Газа было откровенно глупо, среди медленно стягивающихся к Манежной площади людей не было ни одного человека из её обычного окружения: в случае чего и помочь-то некому. Впрочем, Миха напомнил себе о том, что Россия — правовое, демократическое государство, где каждый имеет право по собственному желанию позволить ОМОНу набить себе морду в любое удобное для человека время. Почему для человека, а не для ОМОНа? Потому что, как известно, у ОМОНа работа такая, а простому гражданину надо еще найти возможность вырваться из офиса, от компьютера, или от плиты… От нефтяной вышки на подобные встречи с хранителями правопорядка люди являлись, определенно, куда реже, чем от компьютеров, да это и понятно, в нефтяной стране нефтяники больше других работают.
— Милиции нет, — нервно констатировал Еремей, оглядываясь назад, будто оперативники могли приехать за ними на эскалаторе. — Должна же быть…
— Вы о чем? — не поняла Катя, которой тоже уже удалось заразиться напряженностью, царившей в их маленькой компании. При виде группы парней, сдержано помахавших её сопровождающим, девушке стало совсем не по себе. У половины встречающих на головах были темные капюшоны, у некоторых лица оставались закрытыми тонкими шарфами до уровня глаз.
— Здорово, братья, — подошел к ним Еремей, пожимая по несколько рук за раз. — Идем?
— Ну да, чем быстрее, тем лучше, — отозвался один из присутствующих, совсем молодой мальчик, на вид не старше 17-ти лет.
Компания парней двинулась настолько резко и быстро, что Катя вздрогнула, только через несколько секунд последовав за ними. Ей все больше казалось, что приходить на Манежную площадь было плохой идеей, какие-то уж все вокруг неё были серьезные. Вот бы вся политика была веселой, акции — мирными, а результаты — положительными и, главное, незамедлительными.
Михей изредка смотрел на Катю, но думал, конечно же, не о ней. Еремей, выказавший удивление в отношении отсутствия на Манежной площади ОМОНа, был прав в том, что такая “тишина” — это несколько подозрительно. О том, что с Кронштадтского бульвара народ пойдет “на Манежку” было ясно дня за 3 до траурной церемонии по убитому парню. Сообщение быстро разлетелось, хотелось привлечь на мирную акцию как можно больше людей, ведь только толпа способна обратить на себя внимание правительства, отдельных людей оно не замечает. Как много о готовящемся походе знали власти? В Москве было холодно, может, они решили, что никто не рискнет отморозить задницу, возмущенно скандируя у Кремля о недопустимости истребления русского народа?
И все равно, у Манежной площади не было ни одного человека в форме. Молча, стоял караул у Вечного Огня, мимо которого парни прошли, нестройно склонив головы. Миновав ворота, отделяющие Манежную площадь от “зеленой” кремлевской территории, Михей еще раз убедился в своей правоте: ни одного стража правопорядка в радиусе километра вокруг площади не было.
Со стороны “Площади Революции” так же медленно, но верно подходили люди, кутаясь в шарфы, шапки были надвинуты им почти на глаза. Может быть, они прятались, хотя, возможно, действительно замерзли. Миха холода пока не ощущал, красные стены Кремля по правую руку согревали одним своим видом.
Народ прибывал группами, поэтому их легко было отличить от праздно шатающихся гостей столицы. Мимо Кати прошла девочка с двумя гвоздиками в руках, получается, на Кронштадтском бульваре она не была, там все цветы были оставлены на месте трагедии. Откуда малолетка узнала об акции?
— Давайте, может, поближе к “Макдональдсу”? — предложил кто-то из компании Михея, потирая быстро замерзающие руки.
— Охрана запалит, там покупатели же… — попытался возразить Еремей, проявив неожиданный разумный подход.
— Да пофиг, в ту сторону уже многие двинулись, — настаивал парень.
— В этом-то и проблема, — закашлялся Еремей.
У входа в торговый центр “Охотный ряд”, из которого, опасливо косясь в сторону быстро заполняющейся Манежной площади, выходили покупатели, грелись фанаты. Они так же тихо переговаривались о том, что “ментов нет вообще”, и это очень странно. Среди них был плотный мужчина в очках, в надвинутой почти на глаза шапочке. Он переминался с ноги на ногу, разминал окоченевшие руки и ни на минуту не затыкался.
— Ну, надо же уже начинать. Давайте, покричим что ли, ну толку-то от того, что мы здесь стоим? — донесся до проходящей мимо Кати и её парней его громкий шепот. — Россия для русских!
— Не надо, подождем, пока все наши подъедут, — не согласились с ним другие мужчины, теребя фанатские шарфы. — Рано, осмотреться нужно.
— Да чего тут смотреть, действовать надо, давайте, — мужчина, очевидно, терял терпение. Катя отметила, что он постоянно оглядывается по сторонам, на них, проходящих мимо, не несущих на себе никаких особых опознавательных знаков, покосился как-то особенно нервно. Катерина тряхнула головой, мол, свои же, чего психовать?
И тут что-то произошло. Ни Катя, ни, наверное, никто из её сопровождающих, не поняли до конца, что именно. Вроде бы стеклянные двери “Охотного ряда” открылись, выпуская из торгового центра парочку ребят с темных куртках, с сумками на ремнях.
— Вот они, козлы! Чего, за покупками пришли? — внезапно прокричал тот самый “нервный” фанат (а может и не фанат, шарфа на нем не было, просто стоял он среди болельщиков).
— Вам чего, братья? — спросил один из выходящих. Катя обернулась на голос с акцентом, говоривший был кавказцем.
— Тебя, урод, — послышалось в ответ, а потом парень рванулся вперед и ударил его по лицу.
Катя заметила драку, потянув за рукав Еремея, он первый попался под руку. Тот сначала не понял, что от него хотят, потом заметил, что побитый кавказец лежит на земле, а его друг явно готовится последовать следом за ним.
— Обалдели, да? Толпой на одного? Иди сюда! — молодому человеку было не больше 25-ти лет, фанатов он, очевидно, не боялся, со свойственной его нации горячностью наступая на спровоцировавшего всех инициатора.
— Какая толпа? Зови своих, разберемся по-мужски, — обиделся кто-то из толпы болельщиков, порываясь вперед. Драка началась снова, второй кавказец быстро оказался на четвереньках, прикрывая лицо одной рукой, а другой ладонью опираясь на асфальт. В какой-то момент он попытался рвануть нападающих на себя, повалив на землю. У него это не вышло, парень тут же получил по руке носком зимнего сапога. Однако кто-то в группе у “Охотного ряда”, видимо, посчитал это яростным сопротивлением.
— Наших бьют! — заголосили со стороны, да так громко, что заполнявшая Манежную площадь толпа всколыхнулась.
Мимо Кати медленно, но уверенно потекли в сторону торгового центра люди. Девушке подумалось, что тех двух парней сейчас просто затопчут, их же всего двое.
— Где же милиция? — спросила она у Михея. — Даже из “рядов” менты не выходят, они же местные.
— И не выйдут. Не их территория, — ответил Михаил, пробираясь “против течения” людей, ближе к центру Манежной площади, подальше от потасовки.
— Ты чего? А помочь? Наших же бьют нехристи черножопые, — возмутился Еремей, пытаясь развернуть его и толпу товарищей назад, но все следовали за Михаилом, молча и единогласно.
— Их там двое, дурак, — напомнил Миха, оглядываясь. — Это провокация.
— Да ладно! — Еремей и Катя открыли рты одновременно, хотя только удивление девушки было в глазах парня оправдано. От Еремея Михаил все еще ждал усиления работы мозга.
— Уходить отсюда надо, нехорошо получилось, толпа русских двух черных ногами мутузит, — подтвердил мнение Михи Слава, натягивая капюшон на голову.
Неоднозначность ситуации осознали не они одни. Вспышка гнева, накрывшая толпу у “Охотного ряда”, быстро угасла, люди отпрянули назад, отходя от побитых кавказцев, как от больных заразной болезнью.
— Понаехали тут… — тихо донеслось до Катиного слуха чье-то недовольство, но агрессия больше не возрастала.
— Уезжаем по домам, — подумав несколько секунд, Михей принял решение, по крайней мере, за себя и девушку, за которую он негласно нес ответственность, как бы ему это не было нежелательно. — Попадемся на избиении, опять в газетах напишут, что лозунг “Православие или смерть” отвоевываем.
Парни развернулись и быстро побежали в сторону входа в метро “Площадь Революции”. До него было дальше, чем хотелось бы, можно было свернуть налево и вниз, в подземный переход, но оттуда внезапно снова начал прибывать народ.
— Это что такое? — пробормотал Еремей, указывая в сторону лестницы под землю.
Около десятка кавказцев продвигались в сторону Манежки. Одновременно с ними, справа, с Красной площади внезапно потянулись стражи правопорядка. Ни смотря на серую форму (ОМОНа видно не было), их появление не осталось незамеченным. Михей не понял, что спровоцировало нашествие стражей: первая драка или участники акции, которых было уже несколько тысяч, и которые стремились, возможно, перейти с Манежной площади на площадь Красную?
— Уважаемые граждане! Собрание на Манежной площади несанкционированно! — раздалось из громкоговорителя, какой-то майор вещал четко, но не слишком уверено, чересчур уж много народу было на этом «собрании». — Вы мешаете передвижению жителей Москвы и гостей столицы. Просим вас разойтись!
— Да пошли вы! Кавказские прихлебатели! — разнеслось из толпы, в которой появление милиционеров и кавказцев снова спровоцировало скачок раздражения. — Посадите убийц, а не нас гоняйте!
Милиция, встретившись с отказом повиноваться, в какой-то момент несколько растерялась, отшатнувшись назад, к Красной площади. А толпа, между тем, заводилась все больше.
— Поехали домой, пожалуйста? — попросила Катя, даже не лично Михаила, а хоть кого-нибудь из их компании, кто услышал бы и согласился.
— Не получится, — мрачно констатировал самый старший из друзей Михи, сутулый мужчина с длинной бородой и крестом на шее, который он спрятал под кофту, а потом застегнул куртку до самого горла. Катя проследила его взгляд и увидела, что с дальнего конца Манежки, где милиции не было вообще, начались столкновения с кавказцами. Добраться до метро было нереально.
Москва, на 3 минуты ранее
Егор спешил оказаться как можно дальше от нарисовавшихся «ментов», за ним следовала его «фирма». Как-то одна из его девчонок спросила его, что это такое. Егор объяснял нехотя: все равно она не поймет толком, попусту лишний раз трепаться не хотелось. «Фирма», с фанатского жаргона, всегда означала группу, братство, сообщество. Особо умные товарищи, например те, кто представляет фанатов маргинальными слоями населения, считают «фирму» сектой. Эта группа людей, усиленно занимающихся спортом, с жизненными взглядами против наркомании, алкоголя и курения, которые болеют за один клуб.
«Фирмы» часто враждуют между собой, в основном из-за неподобающего поведения каких-то их членов, да и потому что все парни молодые, горячие. Из-за этого у стороннего наблюдателя складывается впечатление, что фанаты ничем, кроме семечек на стадионе и междоусобных драк не интересуются, а на самом деле у некоторых тренировки по 4 раза в день, стенка на стенку, с показательным примером для молодежи, как надо правильно развиваться если не морально, то хотя бы физически. Законов внутри «фирмы» немного, о них Егор своим девушкам, само собой, не распространялся. Однако одно условие было у большинства «фирм»: туда входили только лица славянской внешности, что делало почти все «фирмы» «правыми» по политическим взглядам.
Теперь на Манежной площади собрались почти все члены его, Егора, «фирмы». Это произошло не специально, парень знал, что акция в центре никем не управлялась. И все равно, когда на площадь повалили милиционеры и кавказцы, которые, как оказалось, уже какое-то время назад группами были замечены недалеко от «Александровского сада», вся команда, парни, знающие друг друга не один год, интуитивно действовали слажено.
— Отошли, народ, не надо к ментам лезть, — потребовал один из фанатов, подталкивая Егора и еще нескольких ребят в сторону стеклянных «куполов» на площади, вниз по ступенькам. Место было не слишком хорошее, милиция, таким образом, занимала позицию на возвышении, но в драку никто лезть без повода не собирался. Тем более что стражи правопорядка вели себя корректно — за руки никого не хватали, вежливо вещали в «орало» и, в общем-то, даже не пытались никого разгонять.
— Мы славяне! Мы славяне! МЫ СЛАВЯНЕ! — разнеслось над площадью, кто-то решил, что пора начинать скандирование. Народ, а его к тому времени на Манежной площади было уже более 3 000 человек, подхватил лозунг дружно и громко.
— Москва! Русский город! — раздалось им в ответ с другой стороны, вызвав бурный шквал эмоций. Рядом с Егором, закрыв лица платочками в розовую клеточку, кричали маленькие девочки.
По росту и телосложению Егор не дал бы им и 15 лет, подумав, что это какое-то сумасшествие. Ну, ладно они сами: сколько лет уже случаются «типичные» столкновения с милиционерами, другими фанатскими «фирмами», да и просто потасовки с гопниками, не желающими вести себя прилично. Но маленькие девочки в разъяренной толпе смотрелись более чем странно.
— ОМОН, ребята!! — заорал кто-то слева от Егора, заставив всех, кто услышал эти слова, обернуться в сторону здания Манежа. Некоторые инстинктивно попятились, однако ряды за ними и не думали шевелиться.
— Не уйдем! Это наш город! МЫ СЛАВЯНЕ!!! — ревела толпа.
Отряд особого назначения, молча, замер на периметре между Манежной площадью и проезжей частью, никуда не двигаясь и просто сканируя толпу. Близко к ним никто не подходил, они тоже не торопились никому на встречу. За несколько минут ни одного задержания, что было, вроде бы и хорошо, но людей, понимавших хоть что-то в уличной гражданской активности, напрягало. Не приезжает в России просто так ОМОН, чтобы постоять, не бывает такого.
— Прорвемся, если что? — спросил Егор у стоящего рядом товарища.
— А то! — хитро сказал он, показывая в кармане файер и зажигалку. Егор нервно усмехнулся.
В какой-то момент, когда все поняли, что ОМОН никого «крутить» не собирается, общее напряжение несколько спало. Милиционеры, все еще пытавшиеся призвать толпу разойтись в мирном порядке, уже не слышали себя. Люди пели «Катюшу», так стройно, как поют на матчах российской сборной, причем не зависимо от счета или результата игры.
— Это вам не лезгинку танцевать, уроды! — прокричал все тот же товарищ Егора, не выдержав душевности момента, и поджег файер, размахивая им в воздухе. Повалил дым, а красные искры словно бы стали сигналом для других участников акции, кто не пожалел 150 рублей на пиротехнику.
Манежная площадь быстро покрывалась дымом, уже 5 000 человек раскачивалось в унисон песне. При появлении файеров ОМОН привычно насупился, эти штучки ни в одной стране не любят, они бывают огнеопасны, особенно если кинуть их в толпу.
— Граждане митингующие! — взывал милиционер, быстро переквалифицировав народный сбор на Манежке в митинг. — Акция несанкционированна.
— Иди работать! Накажите убийц! — орали ему в ответ. — Ебать Кавказ!
Лозунг грянул так, что у Егора заложило уши. Он, конечно, поддержал его во весь голос, кидая привычный жест, что-то среднее между ленинским обращением в пролетариату и нацистской «зигой», однако вспомнил недавний случай в «Черкизово». На площади кавказцев уже не осталось, даже если они где-то и кучковались до этого: горячая нация, но все-таки к самоубийствам не склонная. «Ебать Кавказ!»…
Поделиться книгой: