Помоги проекту - поделись книгой:
— Медленно реагируют, — пробормотал стоявший рядом с Егором мужик в пуховике. — Они уже полчаса по городу с лозунгами идут, от самого «Аэропорта», и не остановил никто…
В магазине, где работала Ленка, о которой Егор и думать забыл, уже давно, наверное, доиграла песня Мадонны:
Когда после пятиминутного столпотворения толпа фанатов, которых было уже под тысячу человек, начала перетекать на пешеходную часть Ленинградского проспекта, парню оставалось лишь подивиться послушному поведению «фирмы»[5]. Впрочем, может оно и правильно. Если уж они держат статус самой сильной группы в России, представляя родной футбол перед фанатами других стран, то, наверное, надо вести себя достойно?
— Егор! — услышал он сзади себя. Из переулка, ведущего к магазину, выглядывала Ленка. Вид у неё был взъерошенный, глаза большие, с паническим блеском. Она потерла нос, потом выдохнула теплым воздухом на пальцы, снова потерла носом. Приглядевшись, Егор заметил чуть расширенные зрачки.
— Закончила? — достаточно спокойно спросил он, подойдя к ней через поредевшую толпу. — Я уж думал, не затоптали ли тебя эти деятели. Что так долго?
— Да подружка с работы предложила расслабиться, стресс такой, ужас, — поежилась Лена, кутаясь в куртку, под которой все еще висел бейджик ассистентки из бутика, и снова потерла нос. — Услышала крики, хотела подойти к витрине, посмотреть, что и как. А главная администраторша по залу как рявкнет на меня, мол, куда пошла? Сказала всем, чтобы внимания не обращали. Типа, клиент должен знать — на улице все хоть передохнут, а у нас в магазине все всегда хорошо.
Егор подумал, что эта маркетинговая стратегия была так себе, но, возможно, именно в таком магазине захочет укрыться какой-нибудь человек, которого уличные проблемы непосредственно касались бы. Было очевидно, из-за чего разорались фанаты: кто-то обмолвился, что недавно задержанных убийц тезки Егора отпустили на все 4 стороны, невзирая даже на то, что они обвинялись не только в убийстве, но и в ношении «травматики» без лицензии. Парень представил, как в Ленкин магазин «где все всегда хорошо» набивается народ: следователи, работники ОВД, расположенного недалеко от Кранштадтского бульвара, родные обвиняемых. Это было бы забавно, особенно при наличии кокаина в запасах местных ассистенток по продажам.
— Пошли уже, — несколько устало попросил Егор, обнял Лену за плечи и, маневрируя между людьми, двинулся в противоположном от Ленинградки направлении. Вдали все еще были слышны лозунги, однако транспортное движение аккуратно возобновилось.
Спуститься в метро на «Охотном ряду» удалось не сразу, милиционеры, вернувшиеся на свои посты, наградили Егора, в его разбитых кроссовках и черной куртке, подозрительными взглядами. Потом, правда, они увидели, что он с девушкой, так что докапываться передумали. На эскалаторе Лена, как последняя дура, продолжила послеобеденное заламывание рук.
— Как смерть человека общество может всколыхнуть, — уже несколько раз повторила она, будто сама лично кричала на проезжей части Ленинградского проспекта громче всех. На её щеках проступил румянец, движения конечностей стали чуть быстрее, чем были обычно.
— Собралась толпа идиотов не по делу, — скривился Егор. — Поорали и разошлись. Сейчас дойдут до ближайшего подземного спуска и по домам разъедутся, или бухать.
— Представляю, как сейчас всяким дагестанцам страшно, — не унималась она. — Их же могут побить.
— Делать им больше нечего, — потер виски Егор. — Все, хватит уже об этом.
Они сошли с эскалатора, миновали платформу и сели в вагон. Страшно хотелось курить, Лена в его объятиях «все руки заняла», не было времени втянуть в себя сигарету на входе в метро. Поезд несся вперед, в сторону «Черкизовской». Егор уныло посмотрел на карту метро. По ней он стремительно отдалялся от собственного дома, вместо юга пришлось ехать на север. Парень уже 10 раз пожалел, что согласился провожать Ленку, тем самым только усиливая её паранойю.
— Смотри, смотри! — шептала она, делая большие, испуганные глаза. — Вон те ребята, совсем смуглые. Чего они так уставились на нас?
— Потому что ты в их сторону пальцем тыкаешь? — резонно предположил Егор. Компания из четырех человек, действительно, периодически косилась в их сторону, но в основном только потому, что Ленка ерзала на сиденье и мельтешила.
Группа вышла на «Комсомольской», впрочем, на их место тут же встала другая, явно только с вокзала: несколько взрослых мужчин, у одного даже седина в черных волосах, а у другого плохие зубы. У Ленки окончательно поехала крыша, она стала морщиться и говорить «фу». При этом девка вцепилась в рукав Егора, таким образом, видимо, ощущая себя, как за каменной стеной.
На «Черкизовской» они покинули вагон, однако компания «с плохими зубами», подхватив свои увесистые сумки, тоже вышла на этой станции. Пока шли к выходу, пока ехали на эскалаторе вверх, Ленка все оборачивалась, с неподдельным ужасом косясь на «лиц кавказской национальности». Егор молчал, стараясь втянуть голову в плечи, ему все эти Ленины страхи и национальные фобии были по боку. Частично сказывалось и волнение за «своих» ребят, которые, наверняка, были на Ленинградке. Он же точно видел знакомые лица. На фига поперлись? Сдался им этот тезка…
— Слушай, ну я не могу. Смотри, их больше уже, — достаточно громко заявила Лена, дергая его за рукав куртки. Егор обернулся: действительно, компанию с вокзала у выхода встречало несколько молодых людей, видимо, родственников. Один подхватил сумки и удалился, еще трое остались пообщаться прямо у выхода.
— Пошли уже, — достаточно грубо требует Егор. — Мне еще назад ехать.
— Нет, не надо, они тебя побьют, как того мальчика! — Ленка за тембром голоса не следила. Егор неприятно отметил, что зрачки у девахи расширились окончательно, видимо, расслабление после работы прошло хорошо. — А меня изнасилуют! Оставайся сегодня.
— Хватит уже, не ори, — зашипел Егор, поборов желание отвесить ей затрещину. Девушек он не бил, да и не помогло бы это Ленке, пока не «отпустит». — От каждого «черножопого» будешь шарахаться, истеричка?
— Э, ты чего сказал? — раздалось справа от него, и Егор устало прикрыл глаза. Ну вот, дождались. — Повтори, а?
— Идите мимо, ребят, дайте с девушкой разобраться, — холодно, но вполне вежливо ответил он. — Видите, нехорошо ей.
— Это сейчас тебе нехорошо будет, — пообещали Егору. — Тебя кто научил словам-то таким нехорошим?
— Марк Твен! — ни с того, ни с сего в разговор вмешалась Ленка, которую в какой-то момент парализовало от ужаса. Она так долго боялась, что эта компания к ней приблизится, что в конец впала в истерику, когда это действительно произошло.
— Марк Твен не о том писал, девушка, — отозвался один из кавказцев. — Совсем не о том, но вы, видно, не поняли.
— Пошел в жопу, — зашипела Лена.
— Заткнись, — сжал зубы Егор. — Короче, забиваем на воспитательные сеансы и расходимся, окей? Я с вами разборки устраивать не хочу.
— Борзый, — констатировал один из кавказцев. — С какого района?
— С Чертаново. Уж поближе, чем то место, откуда вы прикатали, — не выдержал Егор. С этими словами, он подхватил Ленку под локоть и потащил в сторону перехода.
— Братаны, он из этих отморозков-националистов, — услышал Егор у себя за спиной и едва успел развернуться. Двое из троих подошедших ребят навалились на него. Одного удалось пнуть ногой, второй сбил парня на снег. Лена заверещала, третий кавказец, тот самый, который анализировал Твена, попытался её успокоить, вызвав еще более бурную истерику.
Егор, получив кулаков в грудь, резко оттолкнул от себя нападающего и успел подняться до того, как второй кавказец разогнулся и тоже пошел в атаку. Само собой, ему и раньше приходилось драться, но по убеждениям в отношении футбола, а не национализма.
— Хорош, пацаны, — третий член компании нападавших явно не был настроен на драку. — Нам домой пора, сейчас в отделение упекут, кто наших до квартиры поведет?
— Убивал бы… — сплевывает его товарищ, получивший от Егора по лицу.
— Валерьянку пейте, бараны, блин, — огрызнулся Егор, жестко толкнул рыдающую Лену к переходу и поспешил скрыться из виду. Он обещал матери не драться, да и было бы из-за кого: из-за обдолбанной идиотки, впавшей в панику из-за митинга, на котором её даже не было? Нет уж, спасибо.
С Ленкой он в тот вечер закончил все отношения, так что у Егора осталось всего 2 девушки.
Москва, все еще меньше года до дня Х
— Определением Черёмушкинского районного суда Москвы, вынесение решения перенесено на 21 декабря 2010 года, — судья захлопнула папку, отложив её от себя на расстояние указательного пальца. — Материалы, представленные ответчиками, подлежат изучению.
— Уважаемый суд… — не выдержав, представитель прокуратуры попытался подняться. — При всем уважении, иск был подан много месяцев назад.
— Не надо торопить правосудие, господин обвинитель. Если вы хорошо видите, я тут почти погребена под огромным количеством справок, заключений и выписок, научность которых мне предстоит оценить. Поверьте, несколько недель — не самый долгий срок, на который я могу отодвинуть заседание.
— Извиняюсь, уважаемый суд, — передернулся прокурор, у которого на столе лежала та же самая синяя папка гигантских размеров, в которой находились копии всех представленных ответчиками “доказательств” по делу.
Большую часть из них занимали копии учебников по истории, которые из нормальных школ были давно изъяты, но каким-то образом умудрились остаться на полках государственных библиотек и архивов. Прокурор честно не понимал, кто мог написать такое количество слов на подобную странную тему, однако хуже всего было то, что эти самые устаревшие догматы пытались активно применять в современном мире, да еще и через суд.
— Прокурор продался! — зазвучало откуда-то со стороны. Ответчики попались буйные, ни смотря на свои очень консервативные убеждения. По мнению обвинителя это еще раз доказывало его правоту. “Нельзя таким свободу давать, совсем с ума сойдут”, подумал он.
— Порядок в зале судебного заседания! Закончили на сегодня. Стороны вернутся для того, чтобы заслушать решение суда в назначенный срок, согласно протоколу. — рявкнула судья, передала материалы дела худенькому секретарю, резко встала и поспешила на выход. Сегодня приобщили еще 4 статьи. Сплошная полемика, никаких ссылок на закон, если только это не Закон Божий, или нечто фундаментальное, что существовало, якобы, еще до появления у юристов первого Гражданского Кодекса.
Прокурор раздраженно собрал бумаги, пылкая речь, подготовленная на сегодняшнее, как ему верилось, последнее заседание, не пригодилась. Даже слово не дали, а все потому, что повыскакивали эти “ответчики” с криками, что у них ходатайство о дополнении материалов дела, почти закидав судью распечатками. “Уважаемый суд”, конечно, попытался возразить, что не видит смысла в дальнейшем обсуждении, но хитрецы с самым серьезным видом заявили, что рассматриваемый вопрос — область чрезвычайно специфическая, требующая полноценного анализа, особенно в свете предъявляемых обвинений.
Обвинение было самое серьезно, по 282-й статье Уголовного кодекса в редакции Федерального закона от 08.12.2003 N 162-ФЗ, «возбуждение ненависти либо вражды, а равно унижение человеческого достоинства». Ни смотря на всю размытость формулировки, что, по мнению прокурора, есть бич российского законодательства, применение “282-й” в какой-то момент стало не только нужным, но и модным. Применяли её все, кому не лень, а не только правоохранительные органы. У некоторых слоев населения стало модно примерять “282-ю” самим к себе, анализируя последствия каждого своего действия, чтобы “точно попадало” под формулировку в законе. Фактически, некоторым товарищам нравилось становиться преступниками. В свои 49 лет, прокурор так и не понял, зачем это делается.
Повышенная применимость статьи началась как-то незаметно, никому она раньше не была нужна в этой большой, многонациональной стране, где от одного села до другого иногда такое расстояние, что у жителей ни то, что желания возбуждать вражду не возникает, но и какого-либо возбуждения вообще. В какой-то момент прокурор, тщательно следящий, по долгу службы, за судебными постановлениями по уголовным делам (не всеми, само собой, на каждую пьяную поножовщину отвлекаться времени не было), внезапно обнаружил, что “282-я” не только в ходу чуть ли не во всех округах территории страны, но с ней уже даже успели сходить в Конституционный суд Российской Федерации. Там норму признали законной, направленной “на охрану общественных отношений, гарантирующих признание и уважение достоинства личности независимо от каких-либо физических или социальных признаков”[6]. Даже если личность — идиот, словно бы заявлял Конституционный суд. Он прокурору виделся в образе пятидесятилетней женщины в коричневом платье, с косой (на голове, а не в руках) и каменным лицом, которую, просто так, доводами о неконституционности не проймешь.
Прокурор решение суда об отказе прочитал несколько раз и подумал, что лучше бы оно было чуть менее многословным. За полгода до вынесения вердикта, когда сам он на деле стал чаще начинать с проверки не фактической базы, а “подпадает ли под 282-ю”, утверждение законодателей о том, что уголовное наказание по данной статье применяется “не за любые действия, а только за те, которые совершаются с прямым умыслом” уже несколько раз подвергалось откровенному сомнению.
— Физкультура вам не угодила, — словно прочитав его мысли, к прокурору подошли трое тощих парней, от 16 до 30 лет, нервно перебирая доверенности, выданные им на представительство в органах судебной власти. — Теперь футболки тоже нельзя?
— Ребят, вы бы хоть думали, прежде чем ваши лозунги на футболках печатать, — с вселенской усталостью в голосе ответил обвинитель. — Сидели бы себе тихо, обменивались мнениями с широкой публикой в узких кругах.
— Не хамите, господин милиционер, — скривился один из “ответчиков”, высокий молодой человек с бородой, русыми волосами и голубыми глазами. — Это не лозунг, а исторический материал, можно сказать наследие нашей великой Родины.
— Знаю, читал, — согласился прокурор, который уже успел пролистать папку с бесконечным количеством документов. — Греки в своих афонских монастырях и не такое придумывали. Только на наследие Родины утверждение вряд ли тянет, его использовали каких-то 40 лет назад, да еще и при не слишком мирных обстоятельствах.
— Каждый имеет право на религию! — взвился один из пацанов, роняя от возмущения доверенность. Прокурор доверенность поднял и передал обратно, все-таки важный документ правового значения.
— Молчи, Еремей, — толкнул его в бок “бородатый”.
— Правильно вам товарищ говорит, молчите лучше, — отмахнулся прокурор. — А то религий у нас в стране много, что как-то противоречит вашим лозунгам о том, что либо православие, либо… кхм.
Группа “ответчиков” развернулась и зашагала на выход из зала суда. Прокурор потер пальцами виски, не спеша подниматься с места и уходить. Конечно, в чем-то молодежь была права, ну, лозунг и лозунг. Только вот репутация у него не слишком хорошая, не забыли ли они упомянуть об этом в своих “исторических” отчетах? В наше время репутация решает все. Не дай бог какой-нибудь организации “заклеймить” себя действиями, которые не одобряет общество. Даже если потом эти ребята спасут мир, никто им уже спасибо не скажет, только не в России.
Впрочем, лично для прокурора проблема была не в связи лозунга с мятежниками — религиозниками из афонского монастыря Эсфигмен. Происхождение может быть любое. Даже слова, черт возьми, могут быть какие угодно! Дело не в тех, кто их произносит или печатает на своих футболках, сумках или лбах. Дело в других, в тех людях, которых сейчас развелось так много, что неволей начинаешь задумываться о причинах их массового появления. Люди эти СМОТРЯТ, они СЛУШАЮТ и, хуже всего, они ИЩУТ что-то, что будет для них поводом к насилию и восстанию.
Прокурор не видел ровным счетом ничего противозаконного в лозунге “Православие или смерть!”, он вообще считал его идиотским в своей нечеткости. Однако он видел тех, кто готов “понять” этот лозунг, как призыв убивать людей, забывших надеть после душа нательный крестик, и вот именно таких, по мнению государственного обвинителя, нужно было сажать за экстремизм.
— Пострадают ваши пробежки за здоровье нации, ребята, точно пострадают, — пробормотал мужчина, собрал свои вещи и, поправив погон, вышел из зала последним.
Троица, покинувшая здание суда, не ушла далеко. Русоволосый парень остановился на углу Профсоюзной улицы, оглядевшись. Стоило, наверное, дойти до “Академической”, а там сесть на автобус, хотя, до университета всего полтора километра, если быстрым шагом…
— Настроение поганое, — вздохнул за его спиной Еремей. После выступления перед прокурором тот не произнес ни слова, только на улице снова осмелел. — Проиграем процесс.
— Мирские законы нам вообще должны быть по боку, — подал голос третий парень, самый молодой из них, в очках, с густыми волосами, собранными в “хвост”. — Только Закон Божий важен.
— Чушь не пори, Славик, — внезапно, русоволосый почувствовал, что очень злиться, причем на всех, кроме пресловутого прокурора, который, вроде бы, один должен был бы испортить ему настроение. — Нельзя существовать в современном мире, игнорируя законы. Нет, Закон Божий, самой собой, есть верховный закон, но как-то в последнее время на нем одном далеко не уедешь.
— Миха, ты как черт вообще, прости Господи, — отшатнулся Еремей. — Ересь какую-то говоришь.
— Это не ересь, — поежился Михаил, которому и самому эти мысли не нравились. — С ненавистью к мирскому спокойно жить не будешь, самому никогда не казалось, нет? Вот ты говоришь, что кодифицированное законодательство — зло, а как без него свои цели достигать? Ты на “Русский марш” в прошлом месяце ходил? Ходил! Это тебе власть разрешила, руководствуясь существующими законами. Без разрешения — только кровь, насилие и разруха, больше ничего. Радоваться надо, что закон еще хоть на что-то годится.
Все трое шли по Профсоюзной вперед, чтобы позже свернуть на Ленинский проспект через улицу Вавилова. Проходя мимо очередного указателя, информирующего о том, в каком направлении Нахимовский проспект или, прости Господи, проспект 60-летия Октября, Михаил краем уха слушал, как Еремей и Славик с упоением придаются дискуссии на тему, которая была предметом обсуждения среди членов их организации уже несколько лет.
— Все надо переименовывать, — бил себя кулаком по ладони Славик. — Мавзолей снесем, проект-то готов уже. Но это лишь начало. Правильно лидеры говорят, нельзя воспевать в столице великой православной страны коммунизм, при котором церкви сносили. Улица Крупской — это вообще что такое? Она же большевистской проституткой была.
— Ты сейчас женщину оскорбляешь, — не одобрил Еремей. — Хотя бы русская…
— Да какая разница? Невозможно страну поднять, пока вот это вот… — Славик обвел вокруг себя руками. — Напоминает об эре угнетения русского человека через безверие и упадок духовности.
Славик говорил, как по книжке. Михаила одно время тоже возмущало большое количество наименований улиц в Москве, не имеющих к России никакого отношения, кроме исторического. Коммунизм в организации ненавидели сильно, по большей части не без причины. Церковь действительно пострадала с 1917-го года, однако так же она страдала и в Германии, со времен Гитлера. И все равно, в Германии в 21-м веке жить было лучше, чем в России. Из этого Михаил сделал вывод о том, что не в церкви дело…
— Куда это мы? — Еремей, не найдя что ответить на заявления об эрах угнетения, в первый раз за весь день обратился к Михе по делу.
— Тут университет один есть, РГУ Нефти и Газа, — ответил русоволосый. — Заглянем туда, встретимся кое с кем.
— Это у них там вчера Олимпиада была, посвященная 70-летию разгрома немецко-фашистских войск под Москвой? — оживился Слава. — Молодцы ребята, я считаю.
— Да, молодцы, — согласился Михаил, сворачивая на Ленинский проспект, где находилось здание университета. На подходе к главной проходной парень скинул одну единственную смску с мобильного телефона.
— А чего не заходим? — “стормозил” Еремей.
— Так нас туда и пустили, — спокойно ответил Миха. — Вспомни про нефть и газ, а потом рассуди, кто там учится.
— Так, а мы тогда чего? — не понял Еремей.
Ждать пришлось минут 15, столько требовалось для окончания идущей пары. Вскоре молодежь повалила из дверей, кто за сигаретами, кто в магазин. На патлатых, голубоглазых посетителей никто не обращал внимание.
— Привет! — наконец, из здания университета показалась толстенькая девушка с волосами, убранными в “пучок” на затылке. Путаясь в красное пальто, которое она не потрудилась застегнуть, Катя направилась прямо к ожидавшим её молодым людям.
— Давно не виделись, — приобнял её Миха. — Говорят, у вас тут олимпиаду провели?
— Да какая олимпиада, о чем ты, — отмахнулась девушка. — Времени вообще нет, кафедра проектирования и эксплуатации газонефтепроводов — круче разгрома фашистов под Москвой. Кстати, о разгромах, правду про сегодняшний день говорят?
— А что говорят? — влез Славик, не потрудившись даже представиться.
— Про акцию протеста против освобождения подозреваемых в… ну, сам знаешь, — Катя огляделась вокруг, мимо проходило большое количество народа, но их никто не слушал.
— Чего занервничала-то? — усмехнулся Михаил.
— Да все эти фанатские штучки у нас не жалуют, — призналась девушка. — Проблем много, мол, мы же будущее страны, нам учиться надо, а не лезть в эти общественные движения. Меня отец даже в студенческий городок не отпустил жить из-за этого. Тем более что в универе и так есть все, что нужно: студенческий совет, спортивный комитет.
Получалось, что жизнь студентов РГУ Нефти и Газа укомплектована полностью, времени для неформальных идей у учащихся не имеется. Тогда откуда Катя слышала про акцию, уж не из студенческого ли городка, в котором ни один нормальный родитель своему ребенку проживать не позволит?
— Это не наши организовывают, — честно ответил Миха. — Фанаты какие-то. Так что твоя совесть может быть чиста.
— Жалко, я надеялась с вами пойти, — расстроилась Катя. — У меня изучение компьютерного практикума перенесли, думала как раз посмотреть, кто там соберется.
— Уж явно никто из ваших, — хихикнул Еремей, усмотрев в толпе снующих студентов девицу в синем пиджаке с бриллиантовой брошью.
— А как же папа? — спросил Михаил, беря Катю за локоть. — Он же потом с нас 3 шкуры сдерет, если с тобой что случиться.
— Папа работает, — коротко ответила девушка, закинула на плечо сумку и, запахнув пальто, пошла по Ленинскому проспекту в сторону центра.
Москва, на час меньше до дня Х
Поделиться книгой: