Тернистый путь

Легендарный борец-революционер, верный сын народа, писатель большого многогранного таланта, человек кристальной чистоты, Сакен Сейфуллин пользуется огромной известностью, любовью и уважением в народе. Его имя овеяно заслуженной славой. Она идет дальше пределов республики. Вот что пишет о Сакене Сейфуллине известная русская писательница Галина Серебрякова: «Я уже знала от Фадеева, что стихи Сакен писал с ранней юности и был широко известен на родине. С первых дней Октябрьской революции он посвятил ей свою лиру. Сейфуллин был не только талантливый писатель, но и человек большой души, честного сердца, настоящий ленинец».[7]

Далеко не полный обзор творческого пути С. Сейфуллина хочется закончить замечательной поэтической характеристикой, которую дал его личности и творчеству классик казахской литературы покойный Мухтар Ауэзов в 1936 году в связи с двадцатилетием литературной деятельности писателя: «На всех поэтических перевалах Сакена, с каждой высоты неизменно звучали гордые звуки слов, постоянно обращаясь к прошлой истории народа, к сегодняшнему пробужденному классу своему, ко всем угнетенным трудящимся, и твердили: «Я — не кляча, а тулпар, я — не лунь, а сокол». Одним из больших этапов мощного раската этих гордых звуков является «Альбатрос». Вот он, бесстрашный альбатрос, гордо летящий навстречу грозовой буре своей эпохи, разбивая снег своими стальными крыльями. «Сокол»— второе имя «Тулпара». Это — СССР. СССР — гордо выстаивающий в бурях. Сакен — горд. Но гордится он не сам по себе, не своей личностью, а классом, родиной своей. Он гордится их величайшими деяниями, верой в будущее и устремленностью в светлые дали, могучим взмахом своих всепреодолевающих крыльев. И сегодня, когда его народ, вчера еще отсталый, слабый, достиг счастья и возрожден, Сакен, воспевая это счастье и возрождение, воодушевляет и вдохновляет его на новые успехи и победы».

К этой характеристике, данной лучшим писателем Казахстана, лауреатом Ленинской премии, нечего прибавить.

Имя Сакена Сейфуллина не умрет в памяти казахского народа, в памяти народов СССР. Вечная ему слава!

ОТ АВТОРА

Начало этого повествования было опубликовано в журнале «Кзыл Казахстан». Собранные воедино разрозненные главы впервые выпускаются отдельной книгой. Время требует ее неотлагательного издания, может быть, поэтому в книге заметны следы торопливости и непоследовательности изложения. Отчеканивать каждую фразу, исправлять мелкие недочеты у автора не было досуга… Основная задача автора заключалась в том, чтобы оставить грядущему поколению живое свидетельство бурных исторических событий, развернувшихся в Казахстане в 1916–1919 годах, свидетелем и непосредственным участником которых был я сам.

Здесь упоминаются многие люди. Повествуя об историческом движении, нельзя опускать имен борцов правых и неправых. Слов из песни не выкинешь. Не было у меня ни малейшего желания и тем более права незаслуженно восхвалять одних и чернить других. На разных этапах сложной революционной борьбы было немало колебаний, противоречивых действий и устремлений борющихся сил. Разобраться во всем — дело истории.

Группа акмолинских казахов под руководством российских большевиков приняла участие в революционном преобразовании родного края, боролась против врагов всех мастей и калибров, особенно против своего местного врага — алаш-орды.

В этой книге немало говорится об алаш-орде. Подробно характеризуя деятельность этой партии, я имел единственное намерение оставить в печати исторически неопровержимые фактические сведения о ней.

В свое время алаш-орда выступала против Октябрьской революции. В наши дни многие бывшие буржуазные националисты осознали свои ошибки, поняли великое прогрессивное значение советской власти, и некоторые из них вступили в ряды большевистской партии.

Книга названа «Тернистый путь» в соответствии с главами, опубликованными в журнале «Кзыл Казахстан». Временами мне хотелось переиначить название на «Великое преобразование», «Великий брод», «Неприступный перевал», но поскольку в рукописи излагаются помимо общественных событий и личные переживания автора, я предпочел данное заглавие всем другим. В нем, как мне кажется, передается художественное осмысление обстановки того времени.

Некоторые сведения взяты мною из газет. К сожалению, у меня не оказалось под рукой некоторых необходимых номеров издаваемых в те дни газет: «Бирлик туи» — «Знамя единения», «Жас азамат» — «Молодой гражданин», «Уш жуз» — «Три сотни» и «Тиршилик»— «Жизнь». Но тем не менее я надеюсь, что в основе своей эта книга послужит важным материалом для изучения развития революционного самосознания у казахского народа, пробужденного Октябрем.

Сакен.

17 апреля 1926 года Кзыл-Орда

НАКАНУНЕ

В мае 1916 года я окончил омскую учительскую семинарию и приехал в Акмолинск. Здесь я получил назначение в Буглинскую волость Акмолинского уезда учителем аульной школы на берегу Нуры. Школа должна была открыться осенью. Поскольку до начала занятий оставалось три месяца, я решил принять участие в сельскохозяйственной переписи, проводимой тем летом по всей России.

Население Акмолинского уезда было условно разделено на две части — северную и южную, и соответственно с этим делением были созданы две комиссии по переписи. Южную возглавил Асылбек Сеитов, только что окончивший Томский университет, а руководителем северной комиссии назначили меня. Мне с тремя помощниками предстояло произвести перепись в двенадцати волостях.

Было начало лета. Мы выехали в степь. Верстах в тридцати пяти от Акмолинска сделали первую остановку в ауле, раскинувшем свои юрты в долине реки Ишима. Пригласив волостного и старшин, мы объяснили им цель нашего приезда, попросили собрать жителей и начали, согласно инструкции, переписывать население, учитывать поголовье скота, записывать размеры пахотных земель, перечислять имеющийся у каждого сельскохозяйственный инвентарь. Собрав необходимые сведения, мы двинулись по течению Ишима в другую волость. Постепенно перемещаясь из аула в аул, из волости в волость, мы добрались до Аксираккульской волости (по названию озера Аксираккуль — Белая голень), граничащей с Атбасарским уездом. Почти все аулы в это время находились на летовке возле урочища Шубыра, поэтому вместе с волостным управителем, старшинами, писарями и почтальонами мы отправились туда же.

НА ШУБЫРЕ

Шубыра — это заболоченная местность с пышной растительностью. Здесь сгрудились невысокие холмы, у подножия которых, в низине, сочно зеленеют болотистые луга. На Шубыре нет леса, не видно горной гряды и высоких сопок. Здесь пробегает небольшая речушка, и возле нее теснятся аулы. Склоны холмов, болотистые низины и луга — все покрыто разнотравьем, словно устлано большими коврами с причудливым узором.

Начало лета — цветущая пора, напоенная ароматом лугов. Нам поставили юрту в некотором отдалении от речушки, где посуше. Рядом с нами в отдельной юрте расположились волостной управитель, старшина и писарь. Юрты стояли на пышной, густой траве, но тем не менее в знак особого уважения к приехавшим нам расстелили ковры и посредине поставили круглый низенький столик.

Мы с удовольствием разместились в юрте, убранной со вкусом и старанием, разложили бумаги и приступили к своему непосредственному занятию.

На тысячу верст из конца в конец раскинулись двенадцать волостей. Заметно было, что здешний народ живет богато, в достатке, а кто богат, того не грызут заботы, тот не прочь попить кумыса сверх нормы, вдоволь поспать. С утра до позднего вечера бродят мужчины под легким хмелем, кое-как, наспех одетые, охотятся по аулам за кумысом и девушками.

Немало скучающих бездельников толпится у нашей юрты, глазеют, как идет перепись. Другие ищут случая поухаживать за девушкой, резвятся, словно упитанные бычки, заводят веселые игрища, изощряются в шутках и насмешках друг над другом, в краснобайстве. Немало среди них отменных певцов и домбристов. Дерут глотку почем зря, смеются зычно, на всю округу, одним словом, убивают время, как могут.

Волостные управители, старшины, третейские судьи — все словно на одну колодку — беззаботные, сладострастные баи. Посмотришь на них, когда они соберутся вместе, понаблюдаешь со стороны, так и кажется, что эти раскормленные бугаи вот-вот начнут беситься от жира.

И только прислуги и чабаны, черные, как смоль, от палящего солнца, с каплями пота на лбу, не зная отдыха, тянут свою лямку. Изнемогая на солнцепеке от зноя и жажды, стерегут они байские стада на выпасах. Тщетно пытаясь спастись от оводов, они вынуждены усмирять и доить буйных, полудиких кобылиц. Несчастные батраки, с обветренными лицами и потрескавшимися от жары губами, весь день собирают кизяк, чтобы развести костер и вовремя приготовить еду своему хозяину. Бесправные люди, им не дано пожинать плоды своей тяжелой работы…

Следует сказать, что перепись шла не гладко, создавались определенные затруднения, потому что казахи обычно скрывают количество скота, и мало находится простаков, которые давали бы точные сведения.

Вскоре мы окончили перепись на Шубыре. Полагалось отправиться на следующий пункт. Дорога ожидалась дальняя, и нам, откровенно говоря, не хотелось покидать гостеприимную Шубыру. А тут, кстати, волостной управитель, писарь и старшина начали уговаривать нас погостить на Шубыре еще денька два-три. Мы охотно согласились. Нас манил приятный терпкий запах кумыса из черной сабы,[8] вкусное мясо молодого ягненка, чистый воздух зеленых лугов и, наконец, теплота и радушие здешних людей.

Время перевалило за полдень. Жара смягчилась, пошла на убыль, шелковистый ветерок приятно ласкал лица. Земля и небо как бы слились воедино, все вокруг утопало в зелени. Наступала предвечерняя тишина. Словно в оцепенении, утих многоголосый аул.

Я поднялся верхом на ближайший холм и огляделся вокруг. Я увидел мирную картину, тучные стада и поодаль аулы с юртами, поставленными, согласно обычаю, в полукруг…

АУПИЛЬДЕК

Под вечер мы втроем выехали из аула на конях, чтобы отдохнуть, развеяться от дневных забот. Кони под нами резвые, и потому настроение у нас приподнятое. Мы объезжаем заболоченные густозеленые места, взбираемся на сопки. Пустив коней галопом в сторону заходящего солнца, мы доскакали до границы между Акмолинским и Атбасарским уездами и поднялись на одну из сопок. Кони грызут удила, бьют копытами, порываются вперед. И здесь, насколько хватает глаз, низины и склоны холмов покрыты густой зеленью. Не земля, а зеленое море. Солнце, как слиток золота, клонится к закату. Призрачная даль колышется, переливается разными оттенками. Дуновение вечернего ветра слегка колеблет степные травы. Горизонт слился с небом, словно крепко обнявшись. И вдали на заходе, в стороне Атбасара, едва виднеются два смежных озера. Темнеет на них прибрежный камыш в набегающем вечернем тумане.

— Что это за озера, как они называются? — спросил я своего спутника, здешнего уроженца.

— Это Аупильдек и Ала-коль, — ответил он.

— Неужели это то самое озеро, о котором сложена знаменитая песня «Аупильдек»?

— Оно самое. А песню о несчастной девушке сочинили здесь, в ауле, который стоит на дальнем берегу и отсюда не виден.

Я не раз слышал песню об озере Аупильдек и о юной девушке, сестре некоего Сыздыка. Девушки, по слухам, уже нет в живых.

— Да, не выдержала, несчастная, умерла от непосильного горя.

Мы долго, пристально всматривались в далекие озера.

«Разлучена с любимым, продана за калым в жены нежеланному…»— грустно думал я.

Я вижу перед собой ее глаза, полные слез. Мне чудится, как она бежит из ненавистного аула, куда ее продали за скотину. Вижу, как светлой тенью блуждает она в темноте возле озера Аупильдек…

Молчит звездное небо. Хранит тревожную тишину земля. Безлюдно. И только чуть колышется серебристое озеро. На его берегу плачет одинокая девушка. Не слышат ее ни земля, ни небо, не внемлют травы ее горемычным слезам. Только тихо шелестит, шепчет ласковый озерный камыш, будто утешает, будто разделяет скорбь. И озерные птицы вторят ей печальными голосами. Плачут птицы. Плачет девушка…

Камыши твои, озеро Аупильдек, Вдруг под ветром расходятся в разные стороны. Я сижу и грущу. Я простой человек, И душой за вершинами горными. Только б крылья иметь… Только б под облака. И к тебе прикоснуться несмело, У судьбы моей руки нелегки. Посмотри! Я к тебе прилетела! Всюду снег. Аупильдека молчат камыши, Ну давно ли училась я в школе? Ты откликнись на зов моей гордой души И меня уведи из неволи. Мне шестнадцать… А озеро Аупильдек Неподвижно под снегом застыло. Ты судьбою мне дан, мой хороший, навек. Без тебя больше жить я не в силах. …Глухо, горько поет Аупильдек под водой, Т яжело и ему почему-то. Словно тронут, как все, лебединой бедой И кричит в глубине много суток. И несется тоскливый крик птицы опять, Разбиваясь о дальние скалы. Словно криком суметь можно воды поднять, Чтобы озера больше не стало. Но безжалостно озеро Аупильдек, И несчастным оно не поможет вовек.

Одна за другой грустной вереницей прошли перед моими глазами картины ее безрадостной жизни в чужом ауле. Молча глядя на озеро, мы постояли несколько минут и повернули коней обратно…

За время нашего отсутствия жигиты соседнего аула сговорились устроить вечеринку. Заправилами оказались сам старшина, писарь волостного управления Байсеит[9] и несколько других расторопных молодцов.

На вечеринку пригласили и нас четверых. Мы — это два татарина, один русский и я. Галимжан — молодой учитель татарской школы в Акмолинске, Нургаин — учитель. В тот вечер у Нургаина болели зубы, и ему было не до веселья, так же, как и пожилому русскому из нашей компании Михаилу. Поэтому на вечеринку пошли мы вдвоем с Галимжаном.

Издалека видна белоснежная праздничная юрта. Внутри она устлана коврами, нарядно убрана. В юрте полно молодежи. Едва мы с Байсеитом, Галимжаном и пятью сопровождающими нас жигитами вошли в юрту, как нас сразу же любезно усадили на почетное место. Сидящие образовали полукруг. Напротив нас заняли места старшина — он же акын, и несколько жигитов, устроителей вечера. Через некоторое время в юрте появился волостной управитель в сопровождении пяти-шести аксакалов, которых усадили церемонно, с почетом. Они сидели особняком, в то время как молодежь устраивалась где попало, парни, конечно, поближе к девушкам. Между Галимжаном и Байсеитом, между Байсеитом и мной, по обычаю, сидели девушки. Подали кумыс. Одни еще не насладились вдоволь кумысом, а другие, наиболее ретивые, уже затеяли шумную игру. Девушки и молодицы одеты нарядно, иные роскошно. Монеты в косах звенят при каждом движении, на запястьях серебряные браслеты. Шелковые платья мягко шелестят, как будто слышится шорох молодого тростника. Девушки отзывчивы на шутку жигита, но держатся с достоинством. В двух-трех местах в юрте неярко горят свечи. Несколько сорванцов самовольно пробрались в юрту, начали было резвиться наравне со старшими, но их быстро выпроводили. От кумыса кое-кто уже заметно захмелел. Старшина акын взял домбру и стал наигрывать быструю, стремительную мелодию, щелкая пальцами по струнам. Приятно в такую минуту утолить жажду целебным и вкусным, чуть желтоватым на вид кумысом.

Представьте себе начало лета, теплый, бархатисто-мягкий вечер, нарядную, в коврах и узорных кошмах, увешанную легкими шторами юрту. Перед вами, взволнованные вниманием жигитов, сидят юные красавицы Сары-Арки. Как тут не опьянеть, как не растаять сердцу перед такой обворожительной картиной! Одна игра сменяется другой, более интересней, и каждая завершается непременным условием: спеть песню. Домбра переходит из рук в руки.

Поют жигиты один лучше другого, поют девушки. В переливах мелодии слышатся задорные намеки, в словах песни волнующий тайный смысл.

Подошел черед выполнить условие девушке, задумчиво сидевшей между мной и Байсеитом. Она совсем юная, лет шестнадцати, не больше, черноглазая и черноволосая. Я невольно обратил внимание, что как только подошла ее очередь, все в юрте замерли. Один из распорядителей вечера настоятельно попросил:

— Пусть Хабиба споет под домбру.

— Другие девушки пели без сопровождения, — заметил я.

— Хабиба всегда поет с домброй!

И вот домбра в руках девушки. Я предупредительно отодвинулся, чтобы не мешать певунье.

— Вы не стесняйтесь, пожалуйста, — сказала мне Хабиба с улыбкой.

— Начинай, Хабиба! — послышалось со всех сторон. — Гости ждут.

Хабиба настроила домбру по-своему, и ее тонкие, гибкие, как тростник, пальцы замелькали, забегали по ладам, а пальцы правой руки начали легко и звучно ударять по струнам, будто золотой горох посыпался на серебряное блюдце.

Хабиба запела. Взгляды присутствующих неотрывно и восхищенно следили за каждым ее движением.

— О голубушка! — слышались взволнованные восклицания аксакалов, сидевших рядом с волостным управителем.

Девушка напоминала жаворонка, который в звенящем пении, в прихотливой, ласкающей душу мелодии машет и машет невидимыми крыльями и летит в глубину поднебесья. Вот он словно застыл на мгновение и вдруг молнией срывается вниз, вихрем кружится и с переливчатым звоном падает до самой земли. Здесь ему как будто становится тесно, словно нет простора, и голос снова взмывает в небесную голубизну, высоко-высоко, и поет уже как будто не один, а перекликаясь с пением других птиц, поет то скорбно, то радостно, протяжно, пленительно.

Звучит мелодия за мелодией, широко, бесконечно, словно на яркий шелк ложится жемчужина за жемчужиной… Поет тысячеголосый жаворонок. Слушаешь его и думаешь, что песня приносит наслаждение не только тебе, но и всей вселенной, ласкает, баюкает все живое на земле и в небе…

Голос Хабибы жаворонком спустился вниз и оборвался. Слушатели еще молчали некоторое время, не спуская с нее глаз. Неторопливым движением девушка передала домбру сидевшему напротив жигиту, но вокруг зашумели: «Спой еще, Хабиба, просим!» Девушка не противилась, спела еще несколько мелодий.

После пения Хабибы других уже не хотелось слушать. Вновь начались игры. Татарин Галимжан, оказывается, еще не видел таких забавных казахских игр и почти не слышал наших песен. А вокруг играли в «Орамал тастамак», «Бугибай», «Мыршим».[10]

Утихомирились и начали расходиться под утро. Перед расставанием я попросил Хабибу еще раз спеть «Аупильдек» и она выполнила мою просьбу.

Мы пошли к своей юрте пешком. По дороге Галимжан долго восторгался:

— Ну, Сакен, по-настоящему я увидел казахов только сегодня! До меня впервые дошло очарование ваших песен! Ей-богу, я начал жалеть, что не родился казахом, или хотя бы не рос среди вас. Не будь я женатым, клянусь аллахом, сбежал бы из города в казахский аул!..

Галимжан долго еще изливал свои восторги, пока не улегся в постель. Да и сам я долго не мог избавиться от впечатления, которое произвело на меня пение Хабибы. Ее очаровательный голос, можно сказать, заворожил меня. Я видел перед собой шелестящие прибрежные заросли, видел серебристую гладь сказочного озера и лебединое гнездо в дремучих камышах на его середине. Вкрадчиво шепчет камыш, слышится печальная песня лебедя, похожая на звук свирели. Время от времени легкая рябь пробежит по зеркальной воде, словно кто-то неведомый рассыплет по озеру снежно-белый бисер. Гогочут гуси, разноголосо крякают утки, и до человеческого слуха помимо птичьего гомона доносятся какие-то глухие странные вздохи воды, прерывистые и страдальческие. Это стонет в мрачной глубине озера птица аупильдек. Птицу словно душит вода, и птица глухо стонет от ее холодной тяжести: «Ауп! А-у-у-п-п! А-а-у-у-у!..»

Придавленная непомерной тяжестью птица безнадежно пытается подняться, встрепенуться. Голос ее звучит сдавленно и жутко, берет за душу, наводит тоску и уныние. Слушаешь — и тебе мерещится, чудится, будто где-то рядом стонет, глотая слезы, всеми покинутая одинокая женщина. Ее горестные вздохи сливаются с песней лебедя, перекликаются с невидимой птицей.

Злое озеро, тайну свою расскажи. Ты жестоко для всех — не иначе. Как печально шумят над тобой камыши. Гордый лебедь в гнезде своем плачет.

Медленно прошли перед моими глазами слова горемычной песни, а мелодия ее звучала в моем сердце, и в мою голову пришли иные слова, и мне страстно захотелось поделиться ими со всеми:

Разве лебедь способен, как люди, рыдать? Кто красавца заставил от горя страдать? Может, плачет, птенцам доставляя обед, (Крик обиды, поймут только люди), Иль подругу зовет, а ее нет и нет, И, пожалуй, с ним рядом не будет.

ЧУЧЕЛО

Мы расстались с Шубырой. Впереди был далекий путь. То рысью, то галопом, пересаживаясь время от времени на запасных лошадей, мчались мы с утра до вечера и только лишь на следующий день добрались в назначенное место.

Теперь предстояло заняться переписью в трех волостях: Моншакты, Карабулак и Кзылтопырак.

Мы приблизились к аулу известного в этих местах Нурмагамбета Сагнаева, прозванного в народе Паном, что значит надменный, высокомерный.

Дорогой я поинтересовался у сопровождающего, за что Пан получил от царя награду. И услышал в ответ следующее. Как-то раз царский наследник, путешествуя, прибыл в Омск. По такому случаю здесь был устроен неслыханный пир, на который съехалась степная знать со всей округи — именитые баи, высокопоставленные мырзы, волостные управители. В Омск, желая собственными глазами увидеть наследника, прибыла знать из Акмолинска, Атбасара, Кокчетава, Петропавловска, Каркаралинска, Павлодара, Баян-Аула и других мест. Чтобы отличиться друг перед другом, каждый вез с собой юрты, роскошное убранство, каждый старался своим богатством, пышностью затмить других. Пан Нурмагамбет превзошел всех. Он сумел привлечь особое внимание наследника тем, что среди роскошных юрт соперников поставил свою, украшенную золотыми узорами. Наследник удостоил своим посещением золоченую юрту и пил в ней кумыс из черной сабы, помешивая его серебряной мешалкой, украшенной драгоценными камнями. Помимо всего прочего Нурмагамбет пригнал на торжество три косяка молодых, разной масти, кобылиц. Наследник очень увлекался лошадьми, и угодливый Нурмагамбет подарил ему все три косяка с золоченой юртой в придачу. Долг, как говорится, платежом красен. Наследник наградил Пана серебряной медалью.

…Когда мы въехали в аул Нурмагамбета, невыносимо пекло солнце. Прежде всего хотелось утолить жажду, а потом уже повидаться с Паном.

Юрты табунщиков стояли на почтительном расстоянии от юрты Нурмагамбета. За сопкой, в низине, на зеленом лугу мы увидели четыре белоснежных, установленных попарно юрты. Между ними было не меньше сотни шагов, и, судя по тому, что трава осталась непримятой, жили здесь как будто чужие люди.

Едва мы остановили свою телегу у ближайшей юрты, навстречу нам вышел расторопный смуглый жигит в одном бешмете. Он поздоровался с нами и спросил, кто мы и откуда. Затем жигит скрылся в юрте и, снова выйдя через некоторое время, пригласил: «Добро пожаловать».

В передней безлюдной половине были разостланы ковры и узорчатые кошмы. Жигит молчаливым жестом пригласил нас дальше. Войдя во вторую юрту, мы увидели дивную роскошь. Здесь не было и клочка величиной с ладонь, который не был бы застлан пестрым шелковым ковром. На стенах висели бархатные ковры, блестел атлас, светлело серебро. У самой стены полукружьями, высотой с аршин, возвышалось нечто вроде скамьи, застеленной дорогими коврами, обшитыми снизу бахромой с кистьями. Уыки[11] и шанырак[12] были раскрашены в светло-синий цвет и обвиты бахромчатой тесьмой. На почетном месте поверх ковров лежат шелковые одеяла. Гость, по желанию, может располагаться на этих одеялах, либо садиться на ковровую скамью. Справа от почетного места, под балдахином из синего шелка, мы увидели поблескивающую металлом кровать и сидящего на ней Нурмагамбета. Кроме него, в юрте никого не было. Пан восседал неподвижно и безмолвно, как идол. На голове его покоилась бобровая шапка, на носу поблескивали очки в золотой оправе, на плечи был накинут халат из серого сукна с воротником темно-рыжего бархата, под халатом виднелся бешмет из того же дорогого серого сукна. На ногах глянцевито блестящие ичиги в галошах. Рукой в белоснежной перчатке Пан поигрывал небольшой серебряной тростью. У него жгуче-черные борода и усы, на вид ему уже перевалило за пятьдесят. Когда мы, озираясь на роскошное убранство, вошли и поздоровались, Нурмагамбет степенно поднялся и ответил на приветствие невнятным голосом, словно не желая утруждать себя громкой речью. Мы уселись на ковровое сиденье. Пан молчал, мы тоже не проронили ни слова, продолжая с любопытством оглядывать стены.

На меня он произвел впечатление человека недалекого, несколько вялого, но с крутым характером. С первого взгляда он мне показался красиво разряженным чучелом. Жигиту, сидящему на корточках у входа, Нурмагамбет сделал едва заметный знак, кивнув бородой. Следивший, как пес, за каждым движением своего хозяина жигит вскочил и вышел. Минуту спустя вместе с другим слугой он внес тяжелый, выложенный серебром тегень, большой деревянный сосуд с кумысом. Поболтав кумыс большим роговым ковшом, они начали разливать его в звенящие пиалы из чистого фарфора. Мы с наслаждением утолили жажду холодным, пахучим, шибающим в нос напитком. Слуги едва успевали наполнять и подавать нам багрового цвета пиалы. Сам Нурмагамбет тоже пил, не отставая от гостей. В юрте царило молчание.

Выйдя из юрты Нурмагамбета, мы поинтересовались, кто живет в двух других белоснежных юртах. Оказалось, что там, в ста шагах — обиталище жены Пана. Церемония приглашения повторилась: жигит вошел в юрту, через некоторое время вышел и с достоинством сказал:

— Добро пожаловать в ее обитель.

Мы вошли и увидели то же красно-пестрое убранство, узорчатые кошмы и ковры, бахрому, окрашенные синим и увитые бахромчатой тесьмой уыки и шанырак. Жена Пана покоилась на ярко-красном шелковом одеяле, сложенном вчетверо. Возле нее возвышалось шесть пуховых подушек, над головой расходились складки красного шелкового балдахина. На ней был халат из белого шелка на голове того же цвета шелковый кимешек, ниспадающий до одеял. Кимешек плотно облегал лицо и был украшен жемчугом. Худощавая, бледная женщина едва слышно, как бы со стоном, ответила на наше приветствие и еле заметным жестом велела принести кумыс. Мы увидели тегень более оригинальной формы, чем у Нурмагамбета, также орнаментированный серебром. Мелодично звенели серебряные колечки ковша. Кумыс, такой же холодный, желтоватый, пахучий, подавали в пиалах светло-синего фарфора. Мы пили кумыс, а женщина сидела, как мумия, ни на кого не обращая внимания.

Двухкупольные юрты, белеющие на зеленом лугу, остались позади. В одной из них каменным идолом сидит одинокий Нурмагамбет, в другой, на расстоянии ста шагов, томится от безделья хрупкая, изнеженная жена Пана, напоминающая умирающего лебедя…

«Аристократы, чиновники, мырзы — все одного склада дармоеды и паразиты! Они, как барсуки, пьют народную кровь!» — не раз твердил мне товарищ Сорокин еще зимой в Омске. Сейчас я вспомнил его слова и вслух повторил их.

— Смотри, как точно угадал! — удивленно заметил мой спутник татарин.

— И как этим собакам не скучно жить! — ввернул его товарищ.

ПЕРЕД БУРЕЙ

В конце июня мы добрались до волости Коржункульской, граничащей с Павлодарским уездом Семипалатинской губернии. Здесь, в роде Канжыгалы, шла в это время борьба между двумя партиями за чин волостного управителя. Одну партию возглавлял сам волостной, а другую натравливал на него тучный, лоснящийся от жира мырза. Волостной безжалостно притеснял население, поэтому очень многие были недовольны его правлением. Из полутора тысяч хозяйств на стороне волостного оставалось не более ста. Но наделенный властью волостной все еще не смирялся и, как разъяренный волк на беспомощную добычу, набрасывался на перепуганное население, требуя исполнения своих прихотей.

Мы выслали вперед гонца, чтобы заранее предупредить о своем приезде жителей аулов, расположенных на берегу двух живописных озер: Ащи-коля (Соленое озеро) и Каска-ат (Лысый конь). Солнце клонилось к закату, когда мы прибыли на западный берег Ащи-коля.

Неподалеку виднелось несколько белых юрт. На другом берегу разместились два-три малочисленных аула. Верховые пастухи пригнали к озеру табун лошадей на водопой. Один из всадников, заметив нас, повернул коня и поскакал нам навстречу. Черный стремительный красавец-конь, казалось, готов был проскочить через колечко. Посеребренное седло поблескивало. Конь не стоял на месте, дико косил глазами, вертелся вьюном, словно для того, чтобы лишний раз показать серебро седла своего всадника, рослого жигита, одетого по-городскому — в ботинках, в шляпе, но в казахском халате. Я узнал Толебая, с которым мы учились вместе с детства, в городе Акмолинске. Оказалось, что он работает писарем Коржункульского волостного управления. А волостной — его дядя Олжабай.

— Ассалаумагаликум!

— Уагаликумассалям![13]

— Вот так встреча!

— Настал все-таки день, когда мы снова увиделись!

Так радостно, восторженно встретились мы со школьным приятелем. Толебай привел нас в гости к двоюродному брату волостного и после обстоятельной беседы о том о сем неожиданно спросил меня:

— Ты не слышал, что казахов будут брать на тыловые работы? Из города получено указание составить списки всех жигитов в возрасте от девятнадцати до тридцати одного года.

— Нет, не слышал, — ответил я и в свою очередь засыпал товарища встречными вопросами: — Куда берут? Кого берут? Когда берут?

— Люди не знают — верить или не верить этим слухам, — продолжал Толебай. — Все в глубоком смятении, все напуганы и насторожены. Отец уехал в город, чтобы проверить эти тревожные слухи, и должен был вернуться еще вчера, но до сих пор почему-то задерживается.