Тернистый путь

Беседа наша затянулась. Мы сидели в уютной, чисто убранной шестистворной юрте. Излишней роскоши в ней не было, но стенные решетки и уыки хорошо выкрашены и вообще убранство неплохое. Хозяйка хлопотала, поставила самовар, начала готовить сладкую закуску к чаю. Зной спадал, с озера потянуло успокоительным влажным ветерком, багровая заря окрасила горизонт. Устав от долгой тряски в телеге по бездорожью, мы прилегли на стеганые одеяла и белые подушки не первой свежести. Рядом с нами сидел, скрестив ноги, заместитель волостного и вел мирную беседу.

Перед нами появился круглый низенький столик, накрытый цветастой зеленой скатертью с бахромой. Звенела красная фарфоровая посуда, посыпались на скатерть свежежареные баурсаки, замешанные на кумысе. На дастархане появились две тарелки с маслом, закипел самовар, и после всех этих приготовлений нас пригласили к столу. Усевшись в круг, мы пили чай, а писарь между тем послал гонца собрать людей из окрестных аулов.

На другой день к полудню прибыл из города отец писаря Барлыбай, старший брат волостного. К этому времени собралось уже много народу из ближайших аулов. Жигиты вышли встречать Барлыбая. Придерживая лошадь под уздцы, помогли ему слезть с коня, угодливо открыли перед ним дверь, всячески старались подчеркнуть свое уважение к нему. Присутствующие в юрте встали при его появлении, начали здороваться с Барлыбаем за руку. Мы последовали их примеру. Чувствуется, что все озабочены, с нетерпением ждут новостей. Сразу же после приветствия послышались голоса:

— Какие новости в городе?

— Уф, — тяжело дыша, отозвался Барлыбай. — Какие могут быть новости?.. Забирают казахов. Вот указ, — пробормотал Барлыбай. Усаживаясь, вынул из кармана свернутую бумагу с крупными русскими буквами и подал ее своему сыну.

Сын начал читать.

Лица присутствующих были растеряны, все молча ждали, когда писарь разберет русский текст и объяснит по-казахски. Ознакомившись, писарь передал бумагу мне.

Это было разъяснение Акмолинского губернатора по высочайшему указу императора от 25 июня о мобилизации на тыловые работы казахского населения в возрасте от девятнадцати до тридцати одного года. Пока я знакомился с разъяснением, то и дело слышались встревоженные голоса с просьбой поскорее передать смысл документа.

— Да, положение тяжелое, — сказал я. — Правительству потребовались рабочие руки, поэтому мобилизуют и казахов.

Никто из присутствующих не поверил, что речь в указе идет лишь о привлечении на тыловые работы, а не на фронт.

— Это обман! Будут забирать на войну, в настоящие солдаты. О аллах, за что нам посланы такие страшные бедствия. За что такое проклятие на нашу голову!.. — загомонили в юрте все громче и беспокойнее.

Торопливо закончив перепись, к вечеру мы выехали из аула и остановились на ночлег, проехав не более трех верст, на берегу озера Каска-ат. На другой день мы разделились на две группы: Галимжан с Михаилом направились для переписи в Спасск и Караганду, а мы с Нургаином двинулись по долине реки Слети.

Назавтра мы послали нарочного в аул волостного, за пятьдесят верст. В этот день волостной не успел приехать по нашему вызову. В ожидании его мы отдыхали в небольшом шалаше на берегу речушки, в которой почти не было воды. Местное население, услышав о переписи, стало собираться, но до приезда волостного и писаря мы не могли начать свою работу.

Люди здесь жили заметно беднее, чем на Шубыре. Нас посетил старшина, прихватив с собой бурдюк хорошего кумыса. Закололи годовалого ягненка и поставили на жер-ошак — продолговатое углубление для очага — котел для варки мяса. Рядом с жер-ошаком густо задымил медный самовар. Понемногу начали собираться любопытные, переговариваться между собой негромко, судачить о том о сем.

Жарко, а хмельной кумыс добавляет жары еще больше. Мы вспотели, словно от непосильного единоборства, пришлось расстегнуть рубашки, чтобы освежить грудь.

К вечеру прибыли волостной и писарь, оба усталые от долгой верховой езды, утомленные солнцепеком. Увидев их, люди столпились возле нашего жилища. До глубокой ночи вместе с волостным и писарем мы занимались подготовкой к предстоящей переписи. Спать легли поздно. Летние ночи коротки, и на рассвете нас разбудил громкий горестный женский плач. Я с трудом проснулся, мне показалось, что эти звуки послышались во сне. Но теперь я явственно услышал причитания женщин и грубоватые, степенно-успокаивающие голоса мужчин. Один из них, войдя в нашу лачугу, разбудил сопровождавшего нас жигита и негромко, со смешком проговорил:

— Глупые бабы, ревут, как коровы. Собрались спозаранку, шумят, галдят, плачут, не поймешь, чего им надо?

Жигит, чмокая спросонья губами, отозвался:

— Ай-ай, это бабье! Слышали звон, да не знают, где он. Вечно показывают свою глупость, где надо и где не надо.

Я окончательно проснулся. В лачуге уже теплело от восходящего солнца. Я увидел, что на груди вошедшего поблескивает на сыромятном ремешке нечто вроде медной медали величиной с копыто стригунка. На нем был черный бешмет с красными плетеными погонами, на боку — шашка в плоских черных ножнах с медными кольцами. По одежде нетрудно было узнать вестового, какие обычно прибывали из города со срочными оповещениями.

Женский плач снаружи не унимался. Я коротко спросил вестового о цели его приезда.

— Сегодня утром кто-то приехал сюда из Омска и пустил глупый слух, что молодежь забирают в солдаты. А тут вдобавок еще и я появился. Вот глупые бабы и взбудоражились, — пояснил вестовой.

Я быстро оделся, Нургаин последовал моему примеру.

Через несколько минут мы выяснили следующее. Аул, где мы находились, располагался на границе с Омским уездом. Услышав об указе, по которому казахскую молодежь привлекли на тыловые работы, несколько жигитов в испуге бежали из Омского уезда, распуская слухи о том, что казахов поголовно будут забирать в солдаты, что в Омском уезде уже началась мобилизация и что берут казахов не на тыловые работы, а прямо на фронт. Всех мобилизованных ждет неминуемая смерть…

Слух этот, преувеличенный, приукрашенный, доведенный до нелепости, мгновенно разнесся по аулам. А тут еще вдобавок появился вестовой. И когда люди наперебой начали задавать вопросы, ища успокоения, вестовой еще больше взбудоражил, огорошил их неуместной отсебятиной:

— А чего тут особенного, если вас заберут в солдаты? Откажетесь, что ли? Это указ самого царя, попробуй-ка его не выполнить! Уж лучше с богом начинайте сборы.

Как тут не всполошиться, как не испугаться женщинам в аулах!

«О аллах, чем мы заслужили твою кару!.. Чем мы разгневали тебя! Мы принесем тебе в жертву аксарыба-са и бозкаску,[14] самую дорогую жертву, только будь опорой несчастных!..»

Женщины с громкими воплями и причитаниями начали выкликать имена своих сыновей и братьев, как будто уже навсегда расстались с ними.

Нас окружили. Не слушая, перебивая друг друга, женщины загалдели:

— Оказывается, ваша перепись— вранье! Вы приехали, чтобы составить список в солдаты!

— Хоть вы и казахи, но вы шпионы от русских, хотите продать им наших сыновей и братьев!

— Вас подкупили!.. Неужели вы не мусульмане?..

— Мы вам ничего не скажем для переписи, не дадим никаких сведений!

— Возвращайтесь той же дорогой, по которой приехали!

Не слушая наших объяснений и доводов, женщины все теснее обступали нас, выкрикивая не очень лестные пожелания в наш адрес. У некоторых в руках нагайки, черенки от лопат, кетмени. Мужчины молчат, скрывая свое истинное настроение, и для отвода глаз пытаются делать вид, что удерживают женщин. А на самом деле исподтишка подзуживают их.

Кое-как вместе с волостным и писарем нам удалось успокоить толпу, разъяснить, что задача переписи совершенно иная и что мы никакого отношения к мобилизации не имеем.

Женщины постепенно успокоились, стали расходиться. С трудом собрав мужчин, мы начали перепись. Теперь было видно, что люди нам не верят и полагают, что мы скрываем свои истинные цели и тайком составляем список тех, кого следует забрать в солдаты.

Когда мы собрались ехать дальше, то оказалось, что в ауле нет ни одной телеги, все они были спрятаны от нас. С немалым трудом старшине удалось разыскать телегу. Вместе с нами собрались волостной и писарь, намереваясь поскорее расстаться с вестовым, который действительно привез предписание всем волостным составить в наикратчайший срок поименные списки мужчин в возрасте от девятнадцати до тридцати одного года.

Мы решили поскорее добраться до аула, в котором жил ветеринарный врач. До этого аула, расположенного в долине реки Оленти, было около двухсот верст. Нам долго не давали подводу, поэтому сопровождающий нас жигит отправился поискать какую-нибудь случайную подводу. Мы в это время сидели в юрте местного бая. Наш жигит вернулся очень скоро, вбежал в юрту, запыхавшись, со словами:

— Никто не дает подводу! Какой-то негодяй прогнал меня, даже нагайкой ударил. Не дадут нам здесь лошадей, хоть пешком иди!

Рассердившись, я решил применить всю полноту власти и, чтобы припугнуть бая, вынул из кармана карандаш, и потребовал назвать фамилии самого бая и того скандалившего у жели человека. Мой сердитый вид возымел действие — по приказу бая через несколько минут нам выделили подводу.

Поехали дальше. У жели мы надели узду на густогривого серого жеребца из байского косяка и усадили на него сопровождавшего нас жигита. Теперь, поняв создавшуюся в аулах обстановку, мы решили свернуть свою деятельность по переписи, добраться до ветеринарного врача, взять у него общие сведения о количестве скота и поскорее вернуться в город.

По пути мы замечали, что население встречало и провожало нас настороженными, отчужденными взглядами. К закату солнца мы прибыли в одинокий бедный аул. Подозревая нас в недобрых намерениях, жители спрятали ездовых лошадей, а выделенные баем подводы мы обязаны были вернуть. И вернули, оставив себе лишь серого байского жеребца. Убедившись, что коней нам здесь не дадут, мы с трудом запрягли в телегу трофейного жеребца. Он оказался необъезженным, буйным и с первых шагов понес нас по бездорожью во всю прыть. Телега скрипела, колеса тарахтели, едва касаясь земли. Жигит тщетно пытался натягивать вожжи, я взялся ему помогать, но безуспешно. Мы перевалили через какой-то бугор, и здесь оборвался гуж. Телега мгновенно перевернулась вверх колесами, что-то хрястнуло, и мы оказались на земле. Никто, к счастью, не получил серьезных ушибов, и мы тотчас вскочили на ноги. Жеребец тащил за собой двухколесный передок с одной оглоблей, никак не мог от него избавиться, бешено лягался и кружил вокруг нас. Нам удалось поймать его. Кое-как наладили разбитую телегу, скрутили жеребцу кнутовищем губу, завязали платком глаза, снова запрягли его и медленно двинулись дальше.

Вечерело. Наступили сумерки. Кругом безлюдно, ни звука, степь будто вымерла. Небо затянулось тучами. Узкая малоезженная дорога превратилась в тропинку. Жеребец выбился из сил, и нам пришлось идти пешком. Бедный жеребец еле тащил за собой покалеченную телегу. Мы изредка останавливались, прислушивались к ночной степи в надежде учуять признак человеческого жилья и брели дальше. Тропинка наконец совершенно исчезла, и мы уперлись в берег высохшего озера, заросшего камышом, кугой и солончаковой травой. Мы долго брели, спотыкаясь о кочки и проваливаясь в болотистые ямы. Казалось, что здесь еще не ступала нога человека. В нос бил запах высохшего озера с гниющей травой. С трудом мы выбрались из болота и опять по бездорожью продолжали идти на юг. Густые облака начали постепенно редеть, небо вскоре очистилось, и мы разыскали тропинку. Наш провожатый снова забрался на жеребца, а мы продолжали брести за телегой.

Усталость валила с ног. Перед рассветом сделали привал, жеребца выпрягли, привязали чересседельником к телеге, а сами уснули рядом.

С первыми лучами мы поднялись на ближайший холм, чтобы оглядеть окрестности, определить, где находимся. Найденная ночью тропинка вела на запад. Вдали виднелись многочисленные табуны лошадей. Мы снова завязали глаза отдохнувшему жеребцу, жигит сел на него верхом, а мы с Нургаином — в телегу. Неподалеку от табуна, взобравшись на небольшую возвышенность, мы увидели перед собой несколько аулов и двинулись к ним. От табуна навстречу нам поскакали два табунщика. Мы охотно повернули к ним своего многострадального жеребца. Один из табунщиков услужливо впряг в нашу телегу своего коня и проводил нас до крайнего аула.

Оказалось, что за ночь мы добрались до земель Павлодарского уезда. Аул начал просыпаться. Вскоре женщины и дети окружили нас со всех сторон, с любопытством разглядывая и расспрашивая, кто мы такие и откуда едем. Учитывая печальный опыт последней встречи, мы скрыли, что занимаемся переписью, и назвались землемерами, которым якобы поручено ознакомиться с пограничными землями Акмолинского, Омского и Павлодарского уездов. На мне была форменная учительская одежда с желтыми пуговицами, и потому мне легче было сойти за чиновника-землемера. К тому же для убедительности я решил притвориться незнающим казахский язык и заговорил по-русски. Нургаин, поняв мой замысел, начал переводить мою речь.

— Япырымай! — удивлялись женщины. — Боже мой, как он похож на казаха!

— Ни дать ни взять этот чиновник — вылитый казах! Но почему он не говорит по-казахски?

— Отец его был крещеным казахом, — уверенно пояснил Нургаин. — Казахского языка этот человек не знает. Сейчас он специально объезжает аулы, чтобы познакомиться с жизнью народа. Он всем интересуется, его, видимо, тянет сюда какая-то неведомая сила.

— О бедняжка! — вздохнула одна из женщин. — То-то он похож на казаха, гляньте на его глаза…

Нас пригласили в юрту. Я так устал, что сразу повалился на подушки. Нургаин бодрствовал. Провожатый возился у телеги. Чтобы не подогревать любопытства женщин, я закрыл глаза и притворился спящим. Нургаин между тем интересовался последними новостями и выпроваживал из юрты чересчур любопытных и разговорчивых.

— Господин очень устал с дороги, — убеждал Нургаин входящих в юрту зевак. — Поэтому прошу вас не беспокоить его и удалиться.

Другим, посолиднее, он говорил:

— Пока господин проснется и почаевничает, прошу вас приготовить коней.

Изредка Нургаин осторожно перебрасывался со мной словами по-русски, советуясь.

Мы попили чаю. Появился хозяин серого жеребца, с которым мы страдали прошедшую ночь, и увел его.

Взяв подводу, мы уехали. Уже прошло время полуденной молитвы, когда мы прибыли к ветеринару в Оленти. Ветфельдшером здесь работал Хусаин Кожамберлин, мой дальний родственник. Жил он со своей семьей. У него мы отдохнули на славу, переночевали и на другой день направились в сторону Акмолинска.

В одном из аулов Ерейменской волости, где жили казахи рода Канжыгалы, мы увидели необычное волнение, похожее на подготовку к восстанию. Мужчины на конях куда-то ускакали, видимо, на тайный сбор.

Жены и слуги бая отвели нам для ночлега отдельную юрту, где никого не было. Мы укладывались без свеч, в полной темноте.

Наутро нам запрягли какого-то никудышнего верблюда в дрожки и с горем пополам подбросили до соседнего аула.

Так, с немалым трудом добывая подводы, мы добрались до озера Ащы-коль, в аул, о котором я уже рассказывал. Здесь слухи о мобилизации растревожили всех. Аул гудел, как улей. Мужчины на конях собираются толпами, и разговор слышится только об одном: казахам идти в солдаты не полагается. И если кто-нибудь пытался утверждать нечто противоположное, того объявляли недругом. Чувствовалось, что народ здесь поднялся по-настоящему и намерен сопротивляться. Мы снова встретились с Толебаем, его отцом Барлыбаем, его дядей Олжабаем, обстоятельно расспросили их обо всем, чтобы иметь полное представление о создавшемся положении.

Отсюда мы направились прямо в город. По пути то и дело попадались группы и отряды конных казахов. При упоминании о русских все поплевывали в ладони, делая вид, что готовы хоть сейчас вступить в решительную схватку. К вечеру остановились в одном из аулов. Молодежь встретила нас открыто недружелюбно. Едва мы расположились в юрте Жахуда, сын которого знал нас, как в юрту ворвались шумной толпой какие-то жигиты и без особого почтения учинили нам допрос: кто мы и зачем пожаловали? Мы начали пространно говорить о несправедливости русского царя, о невзгодах казахской жизни. И только потому, что аксакал Жахуда вступился за нас, а мы ругнули царя, возбужденные жигиты со словами «вон какое дело» ушли с миром.

Акмолинск был взбудоражен. Панические слухи один страшнее другого с быстротой молнии распространялись среди горожан:

— Казахи идут на город и собираются уничтожить всех.

— В Тиналинской волости убили пристава Иванушкина. Из Омска прибывают регулярные войска.

— Едет сам губернатор Кочура-Масальский.

— Казахи создают армию, самовольно избрали ханов, делают ружья, пики, секиры, отливают пули.

— Готовят себе кольчуги, а молодежь обучают военному делу…

Я пробыл в городе с неделю. Не слышно было на улицах прежних песен, прежнего веселья. Напуганный город превратился в слух.

Вскоре прибыла комиссия по переписи из южных волостей во главе с врачом Асылбеком Сеитовым. Оказалось, что казахи-тиналинцы и темеши сильно избили их, связали, обрили головы, заставили по-мусульмански молиться и несколько дней продержали в заточении, пока комиссию не освободил акмолинский торговец борец Жуман.

Приехал губернатор. Он собрал аксакалов, биев, старшин, баев из степи и из города. Собралось много и простого люда. Губернатор, похожий на взбудораженного самца-верблюда, выступил с речью. Народ стоял без шапок, теснились плечом к плечу. Грозные слова губернатора толмач переводил людям с покорно обнаженными головами:

— Я прибыл сюда после того, как услышал позорную весть, будто акмолинские казахи не желают подчиниться царскому указу идти на тыловые работы и собираются бунтовать. Это сумасшествие, безумие, это непроходимая глупость! Могут ли безоружные казахи противостоять силе русского оружия? Пока не поздно, пусть они откажутся от этого сумасбродства!.. Аксакалы, вы уважаемые люди в казахской степи. Прошу вас спешно выехать по аулам и уговорить мужчин, чтобы в течение одной недели они вышли на тыловые работы согласно указу царя. Если вы этого не добьетесь, не ждите от меня милости. В степь, в аулы я пошлю свои войска с приказом истребить казахов, как баранов. Вы знаете, что такое пулемет. Это оружие, которое сеет пули, как дождь. Мои войска вооружены этими пулеметами и будут косить казахов, как зеленую траву. Если вы не сумеете в недельный срок успокоить народ, войска выйдут в степь и будут расстреливать любого, кто встретится на пути. Пулеметы будут установлены на машинах, которые не пробьет никакая пуля. Если вы через неделю не успокоите народ, то прежде всего я упрячу в тюрьму вас самих! Даю вам пятнадцать минут на совещание между собой, после чего вы должны дать мне решительный ответ.

У собравшихся вытянулись лица. Растерянные аксакалы уселись вокруг во дворе, подобрав под себя ноги. Сидели, угрюмо нахохлившись, и негромко совещались.

— Давайте попросим у губернатора отсрочку, — послышались голоса наиболее решительных. — Многие аулы находятся далеко от города, за неделю мы не успеем съездить туда и вернуться обратно.

Через пятнадцать минут аксакалы с обнаженными головами, будто овцы, напуганные ревущим половодьем, подталкивая друг друга, пошли к губернатору излагать свою просьбу.

Губернатор на отсрочку не согласился. А кто осмелится ему перечить?..

Аксакалы единодушно выразили готовность в течение одной недели утихомирить бурлящие аулы, хотя и знали, что возбужденный народ так сразу не успокоится. Знали и все же не устояли перед гневом грозного губернатора, согласились отправиться в степь.

Казахская знать оказалась в отчаянном положении. Впереди глубокий омут, а сзади отточенные пики. С понурым и убитым видом разошлись аксакалы по домам, вздыхая и восклицая: «О аллах, что же мы будем делать!»

Аксакалы и баи поскакали в степь. Я последовал за ними, чтобы узнать положение в аулах, побывать в гуще народа.

КАЗАХСКОЕ ОСВОБОДИТЕЛЬНОЕ ДВИЖЕНИЕ

(1916 год)

На пути из Акмолинска в степь я интересовался настроением людей не только в казахских аулах, но и заглядывал в некоторые русские поселки. Вблизи города казахи волновались сдержанно. Некоторые из молодых жигитов держали наготове оседланных коней и, кажется, ждали, какой оборот примут события. Все они в случае беды были готовы умчаться к месту вооруженного сопротивления. Однако все эти настроения тщательно скрываются, приготовления к бунту незаметны. Трудно сказать, намерены ли пригородные аулы открыто выступить против правительства.

Но в аулах, чуть подальше от Акмолинска, уже начались разговоры о том, чтобы потихоньку сняться с насиженных мест и откочевать подальше в степь. На лицах растерянность и страх.

Отношения между русскими и казахами весьма натянуты.

Русские городские богачи и сельские кулаки в разговорах с казахами желчно недоумевали: «Владеете такой необъятной землей, живете спокойно, в достатке, а еще враждуете с русскими, отказываетесь от царской службы!»

Казахи же смело заявляли: «Царь отобрал нашу землю и воду, теперь он хочет забрать наших людей, послать их под германские пули, чтобы казахов скосить, как траву. Царь хочет уничтожить нас совсем. Лучше мы погибнем на родной земле, чем в далекой Германии!»

Вражда между русскими поселками и казахскими аулами особенно чувствуется в отдаленных, окраинных, уголках уезда.

На юг от Акмолинска, приблизительно в ста пятидесяти километрах в направлении к нашему аулу, на берегу Нуры стоит село Захаровское. Здесь живет пристав, отвечающий за порядки в южных волостях Акмолинского уезда. Приехав в Захаровское, я зашел к приставу. В разговоре со мной он был неискренен, явно рисовался, всячески стараясь показать, что болеет душой за казахов.

Сдерживая усмешку, я спросил у пристава:

— Если вы так озабочены судьбой казахов, почему бы вам не поехать в аулы и не поделиться мудрым советом?

— А если меня казахи убьют? — ответил пристав. «Правда ведь, — подумал я. — Эту собаку могут прикончить в ауле».

Из самого крайнего поселка русский возница нехотя довез меня до ближайшего аула и, быстро ссадив, моментально повернул лошадей обратно.

Я оказался в ауле Жолболды, где жили казахи большого рода Тока. Меня тотчас окружили, едва успев поздороваться, сразу засыпали вопросами. Я вошел в юрту аксакала Копбая, моего близкого родственника. Путника из самого Акмолинска Копбай принял очень хорошо. Сначала не спеша, спокойно расспросил о положении в городе, о других не слишком важных новостях, потом обеспокоенно заговорил о главном:

— Что намерена предпринять русская власть? Верно ли, что против нас снаряжаются войска? Чем все это кончится?

В здешних местах взбудораженные казахи своего недовольства уже не скрывали. Чувствовалась решимость выступить против русских властей. Жигиты не расседлывали коней, приготовили пики, секиры, дубинки. То и дело скакали между аулами взад и вперед группы всадников. В руках зажаты дубинки, у колен длинные палки с топорами на концах — секиры. Острия поднятых пик сверкают на солнце. Не только молодых, но и старых подняла какая-то неведомая сила, все приготовились к бою.

Аулы по берегам Нуры самовольно выбрали своим ханом хаджи Альсена. Видно, что народ ни перед чем не остановится, не отступит перед царскими войсками, не померявшись силой, хотя против винтовок, пулеметов и пушек будут выставлены только дубины и пики.

— Мы погибнем без страха и сожаленья, но мы должны выступить против русского царя, забравшего наши земли и воду, а теперь хватающего нас самих, — такими словами казахи поднимали друг у друга боевое настроение.

Разговор в юрте Копбая то журчал, то шумел, словно весеннее половодье. Но готовности принять самим какое-то решение, начать действовать самостоятельно пока не чувствовалось. Разговоры оставались разговорами.

Заночевав в ауле Жолболды, рано утром я отправился в путь и к вечеру добрался до своего аула. Здесь народ поднялся по-настоящему. Люди шумно, возбужденно переговаривались. И в прежнее время не очень работящий, ленивый, наш аул сейчас совсем забросил хозяйство. Равнодушных нет, взбудоражились, поднялись все. Собираются выбрать ханом хаджи Амета. И еще одного-двух хаджи прочат ему в визири. Молодежь кует пики, кинжалы, секиры.