Избранное

Возле автобусной остановки расположились фотоателье, кооперативная лавка, небольшой магазин хозяйственных товаров, за ним гостиница, а дальше, почти на выгоне, пекарня. Я спросил, как пройти на Цвеенхаген, 6, — это где-то за рынком, — к фрау Термине Траугот, которая сдавала комнату приезжим по направлению из туристического агентства. Кондуктор автобуса указал на одноэтажный, крытый камышом бревенчатый домик, стоявший между шоссе и дюнами; стену его увивали розы, а на коньке крыши, торчали крест-накрест две лошадиные головы, вырезанные из дерева, — настоящий старый рыбацкий домик у моря. Самое подходящее для меня жилье; вряд ли оно сулило комфорт, но я не искал его. От предложения туристического бюро — поехать на известный приморский курорт, где можно было жить в отеле, — я отказался и попросил устроить меня на частную квартиру: я мечтал о маленькой тихой комнате вблизи моря, и этот домик вполне отвечал моим желаниям.

Забрав свой багаж, я вошел в дом и очутился в квадратной прихожей. Справа, за дверью, что-то зашуршало, задвигалось, потом дверь отворилась, и я увидел маленькую женщину лет пятидесяти; встав на пороге, она молча воззрилась на меня.

— Вы фрау Термина Траугот, если не ошибаюсь? Принимайте первого курортника, — сказал я, а маленькая женщина неподвижным взглядом посмотрела мимо меня и, медленно вытирая руку о грубый фартук в серо-голубую полоску, тихо ответила:

— Да.

Вынув из кармана фартука ключ, она кивнула мне и молча вышла во двор. Я последовал за ней: пройдя через стаю копошившихся кур, мы обогнули дом. Хозяйка отперла дверь, которая вела в комнату — невысокую, уютную, с широким трехстворчатым окном; именно такой я представлял себе эту комнату: коричневый деревянный пол, стол, шкаф, кровать, умывальник с белым фаянсовым тазом, на зеленых крашеных стенах ни единой картины. Из окна виднелись дюны, ветер шевелил траву, по небу бежали облака — к чему здесь вешать на стену нарисованные розы или морской пейзаж? Фрау Траугот остановилась в дверях; как молча шла она впереди меня, так и сейчас безмолвно стояла на пороге, продолжая, вытирать руки о полосатый фартук.

— Чудесная комната, фрау Траугот, — сказал я, — как раз о такой я и мечтал!

— Да, сударь, — сказала женщина, не улыбнувшись.

Стоя в дверях, она все еще вытирала руки о фартук. У нее было доброе лицо, лицо труженицы, круглое, с мягким овалом: чуть заостренные уши, над нечетко очерченным ртом вздернутый нос, от уголков глаз веером расходились тонкие морщинки. Простодушное, я бы даже сказал, ясное лицо, только взгляд ее был странным — неподвижным, тусклым, устремленным куда-то вдаль; широко раскрытые глаза казались слепыми, а лицо призрачным. Но сейчас мне было не до нее — скорей на море! — и, распаковывая чемодан, я задавал обычные для нового квартиранта вопросы; фрау Траугот отвечала скупо, удивительно тусклым, беззвучным голосом, даже как-то гармонировавшим с ее потухшим взглядом. Мне хотелось знать, где я смогу обедать, куда заявить о своем прибытии, ожидается ли хорошая погода и есть ли в доме другие жильцы; и фрау Траугот лаконично отвечала: «В гостинице», «Бургомистру», «Не знаю», «Нет», и все это тусклым, беззвучным голосом и без жестов. Я продолжал рыться в чемодане, когда она вдруг спросила:

— Вам на завтрак подать три булочки или четыре, сударь? — Она произнесла эти слова так, будто с трудом заучила их. Я ответил, что предпочел бы черный хлеб, если можно. Моя просьба, казалось, привела ее в замешательство; помолчав, она, как и прежде, безучастно сказала: «Разузнаю», не спеша повернулась и вышла, затворив за собою дверь.

«По крайней мере не будет надоедать болтовней, — подумал я, — а что до ее странного поведения, так это пройдет». И еще я подумал, что, судя по ее говору, она нездешняя, но тут же мысленно одернул себя. В конце концов, я приехал сюда отдыхать, а не ворошить чужую жизнь. Разложив свои вещи, я надел спортивный костюм и захватил книжку карманного формата издательству «Реклам». Мне хотелось побродить по берегу, побродить часа два-три, не меньше, потом усесться где-нибудь на дюне с книгой, которую я еще так и не прочитал, хотя она уже много лет как тень сопровождала меня, — это была «Зимняя сказка» Вильяма Шекспира. Сунув книжку в карман, я выглянул в окно; хозяйка, окруженная курами, качала насосом воду. Движения ее были такими же безжизненными, как ее взгляд и голос, — чуть наклонившись вперед, она, словно машина, равномерно поднимала и опускала руки, а голова и туловище оставались неподвижными; наполнив две двадцатипятилитровые бадьи, она, согнувшись и тяжело ступая, потащила их к дому. Я бросился помочь, но застал ее уже в передней и успел только распахнуть перед ней дверь на кухню. Она доставила бадьи и, глядя мимо меня куда-то в угол, безучастно проговорила:

— Спасибо, сударь.

— Я пошел на море, фрау Траугот, — сказал я.

Она принялась вытирать руки о фартук.

— Вернусь, наверное, не скоро, — добавил я, — так что, пожалуйста, не беспокойтесь.

— Да, сударь, — глухо отозвалась женщина и, словно очнувшись, притворила за мною дверь.

«Странно, — подумал я, но тут же мелькнула мысль: — А какое мне дело?» И я устремился по дорожке, ведущей через дюны к морю.

Миновав обрыв, я побрел дальше без всякой цели. Я шагал по влажному упругому песку; дул ветер, катились волны, и однообразие бесконечного простора заворожило меня. Я не помнил, сколько времени шел, — время давно остановилось; мне казалось, что здесь, между рассветом и сумерками, не существовало времени, здесь была лишь бодрящая, пронизанная ветром и брызгами хмурая стихия, которая сразу захватывала тебя, и ты растворялся в ней. Жадно кричащей стаей — будто сгустки взрывной волны — промелькнули чайки, желтоклювые дети бури. Я шел, а они появлялись перед глазами и пропадали, уносимые то одним ветром, то другим; новые стайки мелькали впереди и с криком исчезали в бушующей стихии. Над грядой дюн косматилась трава, словно густая бровь на лике моря. Я смотрел на колыхавшуюся траву и вдруг вспомнил фрау Траугот с ее безжизненным взглядом и беззвучным голосом, стоящую в дверях, и ее образ заслонил от меня и чаек и берег. Я попытался стряхнуть это видение, но не смог. «Какое мне до нее дело, черт возьми! — разозлился я. — У меня отпуск, я не желаю обременять себя чужими заботами, я хочу отдыхать!» Однако чем больше я старался не думать о ней, тем яснее и настойчивей возникал передо мной образ этой женщины — маленькой, с опустошенным взглядом, вытирающей руки о полосатый фартук.

«Ну хватит!» — сказал я себе и наконец сел у подножия дюны, вынул из кармана книжку, и поток ямбов унес меня в безбрежный океан поэзии. Действие происходило в королевстве Сицилия и в королевстве Богемия; начиналась сказка в Сицилии: благоухание апельсиновых рощ — и внезапный слепой гнев короля; затем в самом деле появилась Богемия, и притом Богемия у моря. Это была суровая страна, где рыскали медведи; она лежала у сурового Северного моря, и от ее берегов души несчастных, потерпевших кораблекрушение, уносились в черную клокочущую бездну. Богемия у моря! Шумел прибой, на дюнах шелестела под ветром трава, а я читал о Богемии; я читал о королеве, шестнадцать лет как уже умершей, о поразительно схожем с ней мраморном изваянии, стоявшем на пьедестале, о том, как король, виновный в смерти королевы, спустя шестнадцать лет в раскаянии упал на колени перед статуей, взял каменную руку, и — о, чудо! — рука оказалась теплой, мраморные глаза открылись, и статуя — холодная каменная статуя! — сошла с пьедестала и заговорила; и тут я вновь увидел перед собой безжизненные глаза фрау Траугот. С досадой я отложил книгу. Осталось лишь несколько стихов, но дочитывать их не хотелось; было ясно, что все кончится хорошо, умершая воскреснет, король искупит свою вину, а в заключение будет еще мораль. Я закрыл книгу; фрау Траугот смотрела на меня потухшим, остановившимся взглядом. Что произошло с ней? Кто превратил ее душу в камень, лишил блеска ее глаза, какая тайна скрывалась за ее беззвучной речью? «Чепуха! — подумал я с раздражением. — Ищу тайну, где ее нет. Наверное, она просто стесняется или удручена заботами, а может, поссорилась с мужем, какое мне до этого дело!»

Я почувствовал, что сильно проголодался. Солнце начало склоняться к горизонту, было часа два или четыре — я не знал. Неожиданно послышался гул, берег дрогнул под сотней копыт — гнали коров. Черно-белое пятнистое стадо, взрывая копытами узкую песчаную полосу, устремилось мимо меня, подгоняемое двумя пастухами — молодым и старым, — совсем как в сказке, которую я только что прочитал. Вокруг коров с лаем носилась собака; я двинулся по берегу, шагая в середине стада; пахли коровами, жвачкой, пастбищем и навозом — знакомыми с детства запахами деревни. Богемия у моря! Со всех сторон раздавалось фырканье; подпасок звучно хлопнул палкой корову. Богемия у моря! Я смотрел на дюну, своей круглой вершиной она заслоняла чуть ли не полнеба и казалась краем света; я смотрел на дюну, а она сделалась огромной зеленой горой; дорога свернула вниз, в долину, и по этой долине шел я и брели, тесно сгрудившись, коровы. С неба сползли набухшие серые тучи, они тяжело давили на горные макушки — горы были сплошь в зеленых ущельях, в расщелинах, на обрывах — сосны и ели, на склонах — луга, пруды и ручьи, огороженные выгоны, а поодаль, на холме, — желтая деревянная часовня. Склон справа я видел, а тот, что слева, угадывал; стадо спускалось по косогору — хлева были близко, пахло душистой травой. Богемия у моря! Пространство расплылось, поток времени оборвался и понес меня, как щепку: на какой-то миг я перестал сознавать, где нахожусь, ничего не видел и ничего не слышал, но затем это беспамятство прошло, и я понял, что очутился в прихожей родительского дома.

Деревянные ступеньки скрипели, на лестнице было темно, и я сощурился. Взбежав наверх, я швырнул школьный ранец в угол и распахнул дверь в столовую. «Есть хочу!» — крикнул я, с треском захлопнул за собой дверь и лишь тогда заметил, что в кожаном кресле сидит незнакомый господин, худощавый, холеный, с короткими светлыми волосами и коротко подстриженными висками, на носу у него очки с золотой дужкой и большими стеклами без оправы; он курил сигару и что-то говорил моему отцу, который стоял у буфета и откупоривал бутылку вина. Я не слышал, что говорил господин в очках, я видел только, как шевелятся его губы, но голоса его не слышал. Вдруг комната пришла в движение, кожаное кресло с беззвучно говорящим господином стремительно надвинулось на меня, а отец с буфетом отъехал назад, так что я одновременно видел всю сцену как бы в двух планах: на переднем, крупно — господин в кресле, а на заднем — отец и буфет, совсем крохотные. Господин сидел, закинув ногу на ногу, и курил сигару; вот он опять заговорил, но теперь я отчетливо его слышал.

— Богемия у моря — разве это не смешно? — спросил он и посмотрел на меня, и я увидел, как увеличенные стеклами очков глаза его сверкнули и загорелись. — Великий Шекспир взял да и передвинул Богемию к морю, вот видите, милейший, какого он был мнения об этом народе! — Господин щелкнул пальцами. — Много не наливайте, — сказал он, — хватит, хватит! — Еще раз щелкнув, он тщательно вытер руки носовым платком.

Неожиданно сквозь потолок въехали носилки, господин в очках вытянул руку и, указывая на меня, вдруг начал расти, сделался совершенно желтым и словно окаменел; так как он продолжал показывать на меня, я страшно перепугался и хотел убежать, но мои ноги не двигались. Тут я увидел, что на руке, протянутой в мою сторону, пять пальцев, это меня чрезвычайно удивило, и я испугался еще больше. Я хотел закричать, но не смог, я только разевал рот, как рыба, вытащенная из воды.

— Кланяйся, быстрее! — крикнул мне отец, и я вдруг понял, что в этом мое спасение, и стал быстро отвешивать поклоны, один за другим; перед глазами мелькали лакированные ботинки и шелковые носки господина в кресле, а он все продолжал расти и расти и уже почти заполнил собою всю комнату. В ужасе я беспомощно обернулся к отцу, но вместо него у буфета стоял какой-то человек в черном плаще и черном шелковом берете и вертел в руках череп; человек налил в череп до краев вина, высоко поднял его и гаркнул во всю глотку какое-то слово: вокруг загремело, загрохотало, потом комната дрогнула — все исчезло, слышался лишь топот коров да тявканье дворняжки. Дневной сон развеялся, и я отчетливо вспомнил тот мрачный час в моей жизни. Час, когда я узнал, что нам, немцам, суждено владеть миром, и эта миссия показалась мне столь же сладостной, как и бокал вина, который мне разрешили выпить в тот день. Это было весной, мне было двенадцать лет; проголодавшись, я примчался из школы домой, распахнул дверь в комнату и увидел незнакомого господина, он горячо убеждал в чем-то моего отца, который стоял у буфета и откупоривал бутылку вина; отец велел мне как следует поклониться гостю — ведь передо мной был сам господин барон фон Л., аристократ и поборник великогерманского духа в Чехословакии. Я с таким усердием отвесил поклон, что едва не коснулся лбом коленей, а барон рассмеялся и протянул мне руку; потупив глаза, я украдкой разглядывал его, мне никак не верилось, что он, которому принадлежала вся земля в округе и который, несомненно, был существом высшего порядка, ничем не отличается от любого смертного! Однако барон выглядел как все прочие люди: он подал мне руку и спросил, знаю ли я, кто такой Шекспир, и я с гордостью ответил: «Так точно, господин барон!» — и перечислил Гамлета, Макбета, Отелло, а барон сказал, что я настоящий книжный червь; потом он говорил о шекспировской «Зимней сказке» и о том, что в ней великий Шекспир переместил Богемию к морю и что из этого следует заключить, сколь ничтожен населяющий ее народ. Я расхохотался: Богемия у моря! И отец засмеялся, а барон сказал, смеясь, что Шекспир, пожалуй, прав, если говорить о будущем. Этого я не понял, и отец, видимо, тоже, так как он с недоумением пожал плечами и вопросительно поглядел на гостя; и тут барон объяснил нам, слушавшим его затаив дыхание, грядущий ход истории: границы рейха продвинутся до Урала, а все негерманские народности будут переселены в Сибирь, вот тогда, чего доброго, и появится какая-нибудь Богемия у Ледовитого океана, заключил он и предложил поднять за это бокалы.

— Грандиозно, поистине грандиозно! — воскликнул отец, а барон сказал, что прежнего сосуществования народов больше не будет: либо они подчинятся Германии, либо их вычеркнут из истории. Отец наполнил бокалы, а я молчал, онемев от робости и благоговения, взирал на барона, который передвигал народы, словно шашки, — в моих глазах он был богом, вершителем судеб. Потом мы выпили за Богемию у Ледовитого океана, а когда много лет спустя я вернулся домой из русского плена, научившись правильно понимать то, о чем пророчествовал барон, мне захотелось прочитать пьесу, декорация к которой давно запечатлелась в моей памяти: Богемия у моря. Много раз я открывал первую страницу, но всегда какое-нибудь срочное дело вынуждало меня откладывать книгу, так что в конце концов я дал себе своего рода клятву прочесть ее при первом же свидании с морем. И вот я прочел ее, хотя и не до последней строки; я познакомился с дивной поэзией, побывал в двух Богемиях у моря, в обеих Богемиях встретил женщину с безжизненными чертами, и меня вдруг охватил страх. В ушах снова послышалась беззвучная речь, в которой я неожиданно уловил акцент, свойственный моим землякам — богемцам, и я понял, что фрау Траугот — переселенка. «0 господи, — подумал я, — теперь она будет меня расспрашивать, вернемся ли мы когда-нибудь в Богемию!» Опять начнется один из тех разговоров, какие я нередко уже вел с переселенцами: о неизбежности случившегося и об опасно обманчивой надежде на возвращение. Я не избегал подобных разговоров — ведь я сам был переселенцем — и понимал необходимость территориального разделения двух соседних народов. На то имелись основательные причины; в аргументах у меня не было недостатка, но какие аргументы годились в данном случае — я не знал. Я только чувствовал, что меня все больше и больше интересует судьба женщины с беззвучным голосом и потухшим взглядом, и это беспокоило меня.

«Поговорю с ее мужем, так, пожалуй, будет вернее», — подумал я и от этой мысли снова воспрянул духом. Я пошел в гостиницу и съел вполне заслуженный ужин — какое-то холодное блюдо. Потом купил бутылку рома и отправился домой.

Фрау Траугот чинила во дворе курятник. Она оторвала три прогнившие доски и прибивала на их место новые. Я поздоровался, она опустила молоток, что-то пробормотала и взглянула на меня, вернее, мимо меня. Я собрался было пройти к себе, но ее вид вдруг вызвал у меня жалость: чуть согнувшись, она неподвижно стояла с молотком и гвоздями в руках, устремив взгляд на дюны. Мне захотелось сказать ей что-нибудь приветливое, я предложил ей свою помощь, но фрау Траугот ответила, что не смеет утруждать меня, и по тому, как она это произнесла, я окончательно убедился, что она из Богемии.

— Я с удовольствием помогу вам, фрау Траугот, — сказал я и, взяв у нее молоток и гвозди, начал приколачивать доски.

Хозяйка в растерянности немного постояла возле меня, потом внезапно спохватилась.

— Тогда я приготовлю вам чаю, — сказала она и медленно пошла на кухню.

«Она из тех, что даром ничего не возьмут», — подумал я, продолжая стучать молотком. Когда доски были прибиты, во дворе показалась фрау Траугот с подносом.

— Готово, — сказал я, положил молоток и, опередив хозяйку, распахнул перед ней дверь моей комнаты.

Она сняла с подноса чайник, стакан и блюдечко с сахаром. Я откупорил бутылку.

— На дворе прохладно, фрау Траугот, стаканчик грога вам не повредит, — предложил я, но она молча покачала головой и вытерла руки о фартук. Если она ждет мужа, сказал я, то я не хочу ей мешать. В ответ она снова покачала головой. Я придвинул ей стул и пригласил сесть, но она продолжала стоять.

— Ваш муж в отъезде, фрау Траугот? — спросил я.

Она молча в третий раз покачала головой.

— Умер он, — сказала она, помедлив.

Я прикусил губу.

— На войне, — добавила она и медленно повернулась к выходу.

— Подождите, фрау Траугот! — поспешно сказал я и с мягкой настойчивостью усадил ее, потом достал из чемодана чашку и налил рому в дымящийся чай.

Хозяйка неподвижно сидела на краешке стула, не решаясь притронуться к чашке; чтобы помочь ей преодолеть смущение, я попытался увлечь ее разговором о море и дюнах, но она продолжала сидеть, словно каменное изваяние.

— За ваше здоровье, фрау Траугот! — сказал я и поднял стакан.

Хозяйка неуверенно протянула руку, взяла чашку и отпила глоток, затем, помедлив, выпила до дна и, как бы оттолкнув от себя, поставила чашку на стол. Я налил ей еще и спросил, живет ли она здесь одна, и фрау Траугот сказала: «Да». Я спросил, есть ли у нее дети, и она сказала: «Мальчик». Я спросил, сколько ему лет, и она сказала: «Пятнадцать». Я спросил, где он, и она назвала районный центр. Я спросил, что он там делает, и она сказала, что ходит в школу. Больше я не знал, о чем говорить. Спрашивать о ее прошлом не хотелось, и я молча помешивал грог. Фрау Траугот продолжала неподвижно сидеть на краешке стула, и я мысленно обругал себя за то, что своим дурацким любопытством, этим роковым двигателем нашей профессии, смутил робкую женщину.

Я тут же принялся расхваливать красоту здешних мест и деревушки, сказал, как хорошо я себя здесь чувствую, а фрау Траугот повторяла свое: «Да, сударь» — и смотрела в окно на дюны; но вот она вдруг подалась вперед и тихо, чуть быстрее обычного проговорила:

— Если б только не вода, сударь, не вода, она еще всех нас унесет!

Внезапно я понял: ее сломил страх перед непривычным морем, вот откуда потухший взгляд и монотонная речь.

— Они хотят его приколотить, приколотить море гвоздями, вот мучение-то! — зашептала она опять, блуждая взглядом по колыхавшейся на дюнах траве.

Приколотить гвоздями море? Я ничего не понимал. Уж не помутился ли у нее рассудок? Она сидела передо мной на краешке стула, маленькая, поникшая, с простодушным, добрым лицом, искаженным страхом, со взглядом, устремленным в окно, за которым шумел ветер и колыхалась трава. Я внутренне содрогнулся. Но она, словно защищаясь, чуть приподняла руки и прошептала:

— Вода придет, сударь… Она отступит, разбежится и хлынет… Стенку-то уж прорвало и… — Женщина съежилась и умолкла, будто испугавшись, что накличет беду.

— Кто собирается приколотить море, фрау Траугот? — спросил я как можно спокойнее, но ответа не последовало. Она оцепенело уставилась в окно; я предложил ей выпить еще грогу, но она не взяла чашку. Мне хотелось успокоить ее, утешить, и я сказал, что в здешних местах спокон веку не было наводнений и не будет, что море никогда не затопит дюны. Однако я чувствовал, что слова мои напрасны: убеждать ее было все равно что пытаться расслышать шепот среди бури. Разговорами здесь не поможешь, надо что-то делать, надо избавить эту женщину от страха перед морем. Я как бы невзначай спросил, не переселенка ли она. Фрау Траугот медленно подняла голову.

— Вы ведь тоже, сударь, — тихо произнесла она и, когда я поинтересовался, откуда ей это известно, добавила: — Слышно ведь.

Я сказал, где я родился, а она, с неподвижным выражением лица, назвала свое родное село. Оно находилось в долине, по соседству с горной деревушкой, где я вырос.

Чем она занималась, спросил я, и она ответила, что работала в поместье. Далее я узнал, что ее муж тоже работал в поместье, потом его взяли в солдаты и в сорок третьем году он погиб в Африке, а осенью сорок пятого года она со своим пятилетним сыном приехала сюда, в Ц.

Все это она рассказала мне не по порядку, а отвечая на мои вопросы. Я спросил, есть ли тут еще переселенцы, и она кивнула и снова молча уставилась в окно. Видя, что больше мне ничего от нее не добиться, я извинился, что отнял у нее время; фрау Траугот, покачав головой, взяла поднос с посудой и вышла из комнаты.

На улице бушевала непогода. Ветер пригибал траву к земле. Всходила лимонно-желтая луна. Фрау Траугот, сгорбившись, прошла через двор, и я вдруг представил ее такой же сгорбленной на помещичьем поле. «Надо ей помочь, — подумал я, — увезти ее отсюда, от моря, пока она совсем не потеряла рассудка!» История ее жизни представлялась мне совершенно ясной: батрачка в поместье, целый день гоняют туда-сюда, пока не вымотается; недолгое замужество было, пожалуй, единственной светлой порой в ее жизни, потом мужа взяли на войну, и он погиб, а ей пришлось покинуть родную деревню; и вот одна с ребенком она очутилась здесь, у моря, у незнакомого ревущего моря, которого никогда прежде не видела, и это бушующее море породило в ее душе смертельный страх и сломило волю; да, надо помочь ей, пока еще не поздно и она не помешалась окончательно. Ее землякам было, наверное, легче освоиться на новом месте, ведь они не были одиноки, как эта женщина; и тут я снова увидел ее опустошенные глаза и снова вдруг увидел барона. Вот он сидит в кресле с бокалом вина в руке, положив ногу на ногу, а на его поле, согнувшись, работает эта женщина; я вспомнил, как мы чокались с бароном, потом увидел себя солдатом армии, которая двинулась, чтобы покончить с сосуществованием народов, и я стиснул руками голову. Отныне судьба этой женщины интересовала меня не меньше, чем моя собственная.

На следующее утро я отправился к бургомистру. В конторе его не оказалось. Он ушел на строительство мола, сказала мне секретарша, — это, если идти по берегу, километрах в двух за обрывом. Я поблагодарил ее и отправился в путь. Ветер переменился, он дул сейчас в сторону моря, тесня от берега сопротивляющиеся волны. Клочья облаков сновали в небе, на зеленой отмели искрилась шипучая пена. Я попытался вообразить, что случилось бы, если бы ветер снова переменился и опять загрохотал прибой; я попытался взглянуть на это потухшими глазами фрау Траугот и увидел ревущее море и отверстые пасти драконов, из которых струилась ядовитая слюна. «Почему до сих пор ей никто не помог? — подумал я с возмущением. — Неужели они не видят, что эта женщина до смерти напугана, что она чахнет от страха!» Бургомистра деревни я представил себе этаким бюрократом, который равнодушно взирает на людей и не понимает ни горестей их, ни радостей.

За обрывом берег, постепенно снизившись охряно-бурыми террасами до уровня дюн, изгибался гигантской зубчатой дугой к горизонту. Внизу, на отмели, шла какая-то стройка, и я подошел ближе и увидел, что море и в самом деле «приколачивают гвоздями»: на огромных, грубо отесанных камнях, которые — плита к плите — словно шпорой вонзались в бок морю, возвышался копер, а возле него стояли несколько человек в кожаных куртках. Ритмично взлетая под толчками пара, стальная «баба» вколачивала толстую сваю в грунт. Копер пыхтел и грохотал, клубы пара развеивались на ветру, в сероватой дымке тускло поблескивали черные кожаные куртки; молот обрушивал удар за ударом на шляпку толстого коричневого «гвоздя», вбивая его сантиметр за сантиметром в морское дно. Зрелище было великолепное; полюбовавшись еще немного, я оглянулся в поисках бургомистра, но, кроме рабочих, никого не увидел.

Когда же я спросил, оказалось, что один из стоявших у копра людей в кожанке, худощавый мужчина лет пятидесяти, и есть бургомистр: обветренное морщинистое лицо, открытый взгляд, крепкое рукопожатие. Да, он действительно бургомистр, последовал ответ на мой удивленный вопрос, сюда, на стройку, он приходит помогать всякий раз, как выкроит время: дело срочное, рабочих рук не хватает, а отсиживаться в кабинете не в его характере. На речь бюрократа это не было похоже, бургомистр мне понравился, и я без обиняков сказал ему, что живу у фрау Траугот и хотел бы поговорить с ним о ее судьбе. Бургомистр вздохнул, поглядел на море и сказал, что это тяжелый случай.

— Ей надо уехать отсюда, — сказал я.

Бургомистр опять вздохнул и, расстегивая пояс куртки, сказал, что в том-то все и дело, что она не хочет.

— Чего не хочет? — спросил я недоуменно.

— Уезжать отсюда.

— Не хочет отсюда уезжать? — переспросил я, а бургомистр, ослабив пояс куртки, извлек из кармана брюк сигарету и сказал, что он уже трижды предлагал фрау Траугот перебраться в одну из деревушек в глубине района, но она каждый раз решительно отказывалась.

— Этого не может быть, — сказал я, вспомнив ее глаза.

Бургомистр пожал плечами.

— Тяжелый случай, — сказал он, закуривая. — Здесь ей не по душе, а куда-нибудь переехать она тоже не хочет.

— Значит, она надеется вернуться в родные места? — спросил я.

Бургомистр покачал головой.

— Я сам переселенец и знаю своих людей.

Фрау Траугот, добавил он, наверняка не хочет возвращаться, это он твердо знает, ведь он с ней давно знаком. Можно и ошибиться, заметил я, но бургомистр сказал, что никакой ошибки нет, фрау Траугот сама ему об этом говорила.

У меня не было оснований сомневаться в его словах: задумавшись, я глядел на колыхавшуюся траву, на бургомистра и пытался найти причину загадочного поведения этой женщины, но так и не нашел.

От мощных ударов молота громко лязгала металлическая рама копра. Я извинился перед бургомистром за то, что отвлек его от работы, но он сказал, что ему все равно пора возвращаться, и мы пошли вместе. Ветер немного утих, море было теперь светло-зеленым, с узкой фиолетовой каймой на горизонте.

Бургомистр вздохнул полной грудью.

— Хорошая погода готовится для вас, — сказал он.

Я посмотрел на море, под упругой гладью его перекатывались волны, будто мышцы под шкурой хищника. И я опять вспомнил глаза фрау Траугот.

— И все же ей надо как-то помочь, — с отчаянием в голосе упрямо сказал я.

— Мы сделали все, что в человеческих силах, — сказал бургомистр, а я спросил, неужели она настолько привязана к своему дому и клочку земли, что не хочет покидать их. Бургомистр ответил, что вряд ли причина только в этом: дом, который предлагали ей взамен, ничем не хуже ее рыбацкого домика, а земля здесь повсюду одинакова — черная, жирная, и кругом равнина.

— Может, ее кто-нибудь удерживает? — спросил я.

Бургомистр сказал, что она живет уединенно.

— Сектантка? — спросил я.

Он покачал головой.

— Но ведь какая-то причина должна быть! — воскликнул я, отчаявшись.

Бургомистр пожал плечами.

— Мы сначала допытывались, а потом бросили, — сказал он. — Она уже десять лет как живет здесь. Сколько ей ни предлагали переехать, отказывалась, — что ж, раз ей так хочется, пусть.

По небу мчались облака. Некоторое время мы шли молча.

— Вы тоже переселенец? — заговорил бургомистр.

Я кивнул и глухо ответил:

— Да.

Бургомистр посмотрел на меня, и мне показалось, будто он заглянул мне в душу.

— Здесь много переселенцев, — сказал он. — Целая колония.

Вдали чуть заметной черточкой показался пароход. Солнце пробилось сквозь облака, осветив пегое морское дно. Я спросил, как живется здесь переселенцам, и бургомистр сказал, что все они, кроме фрау Траугот, вполне обжились — у каждого крыша над головой и привычная работа. Он назвал пекаря с семьей из восьми душ, учителя Нейгебауэра, крестьян Фридмана и Зейферта, почтальона Нахтигаля и заведующую кооперативной лавкой. Разговор пошел о заботах и радостях, связанных с жизнью у моря, и, хотя имя фрау Траугот не упоминалось, мысли каждого из нас возвращались к ней. Беседуя, мы дошли до обрыва, из трещины в круче текла красноватая струйка охры, и под гладью моря, словно под шкурой зверя, перекатывались мышцы-волны.

Бургомистр остановился и показал рукой на горизонт.

— В ясную погоду там виден датский берег, — сказал он.

Я посмотрел по направлению его вытянутой руки, но увидел не датский берег; перед мысленным взором возникло грозное, бушующее море, и я видел его глазами фрау Траугот.

— Боже мой, — тихо промолвил я, — представляю, как она испугалась, когда первый раз взглянула отсюда, с обрыва.

— Кто? Фрау Траугот? — спросил бургомистр.

— А кто же еще? — воскликнул я и попытался обрисовать ему жизненный путь этой женщины, изобразить, как она впервые пришла сюда, на обрыв, к морю, которого еще никогда не видела, как ревело море и било волнами в глинистую кручу, а из стены сочилась кровянистая струйка. Я постарался как можно красочнее описать ту минуту, когда в душе фрау Траугот зародился болезненный страх, но бургомистр перебил меня и сказал, что я ошибаюсь. — Только так можно это объяснить, — сказал я убежденно.

— Вы ошибаетесь, — повторил он. — Страх перед морем мучил ее еще до приезда.

— Что? — воскликнул я, оторопев, и спросил, откуда ему это известно.

Бургомистр рассказал, что познакомился с фрау Траугот на сборном пункте для переселенцев под Эгером, то есть еще на богемской земле. Уже тогда он обратил внимание на ее необычайную растерянность и погасшие глаза и решил позаботиться о ней. В вагоне, узнав, что их везут к Балтийскому морю, она прижала к себе ребенка, как прижимает к стволу свои ветви дерево под ветром, долго сидела на скамье неподвижная, словно окаменелая, покачивала головой и с ужасом бормотала, что «придет вода и все унесет, все…».

Я схватил бургомистра за руку.