Миры Роджера Желязны. Том 17

— Что ж, это дело благое, — сказал епископ. — Однако не премину предупредить: остатки подлинного креста Господня нынче неимоверно выросли в цене. Ничего удивительного: ведь это товар, запас которого воистину небеспределен.

— Мне и нужен-то опилок величиной с ноготь. Велите записать на мой счет.

Епископ достал крохотную коробочку, покрытую черным лаком, где бережно хранил кусочки подлинного креста Господня.

— Как раз о вашем долге я и хотел побеседовать, — сказал он.

Фауст достал кошелек, развязал тесемки и вынул бриллиант.

— Думаю, теперь мы квиты.

Пока епископ любовался игрой света на гранях бриллианта, Фауст завернул частички подлинного креста Господня сперва в бересту, потом укутал куском старого покрывала с алтаря.

Со своей надежно упакованной добычей доктор поспешил домой. Там он разжег уголь в алхимическом горне и раздувал заунывно пыхтящие кожаные мехи, пока угли не раскалились добела, плюясь фонтанами мелких искр. После чего Фауст смешал воедино все ингредиенты. Он поставил кувшин с царской водкой на столе рядом с собой, постаравшись не пролить ни капли, так как царская водка прожигает все, что не пропитано специальным предохраняющим составом. Затем истолок в медной ступке сублимированную сурьму, положил справа пузырек с цветочной эссенцией, слева — лягушачьи экскременты, затвердевший помет летучих мышей, кристаллизованную мочу лесного сурка и комочки кладбищенской гнили. Он тщательно следил, чтобы компоненты лежали раздельно. Упаси Господи смешать их преждевременно!

А вот еще ингредиенты: винный камень, квасцы и дрожжи. Следовало добавить и нигредо — пепла, составленного Фаустом всего лишь неделю назад, из коего должна была родиться птица Феникс. Как ни хотелось доктору воочию увидеть эту прекраснейшую из аллегорических птиц, пришлось пожертвовать драгоценным нигредо. Сейчас было не время думать об эстетических усладах.

Итак, все компоненты налицо, пора начинать.

И как на грех раздался стук в дверь!

Фауст решил не обращать на него внимания, но стук упрямо повторялся, снова и снова, к тому же за дверью послышались чьи-то громкие голоса. Взбешенный, ученый оторвался от своих занятий и распахнул дверь.

На пороге стояли четверо или пятеро парней — трудно было сразу сосчитать эту егозливую молодежь.

— Вы не узнаете нас, доктор Фауст? Герр Фауст, мы же студенты вашего курса Основ алхимии! Всенепременно требуется ваш совет касательно того, отчего женское начало неизменно присутствует в непрерывно изменяющемся гермафродитическом теле Меркурия. На выпускном экзамене нас обязательно станут спрашивать об этом, а в алхимических учебных пособиях сия тема вовсе не затронута.

— Да что вы говорите, черт побери! — огрызнулся Фауст. — Предмет гермафродитизма во всей совокупности оного трактуется вкупе с эротическими символами алхимии в книге Николаса Фламеля «Новейшие поползновения в древнейшей науке» — в книге, которую я усиленно рекомендовал вам в начале учебного года!

— Но книга-то эта писана французским языком!

— А разве вам не положено сим языком владеть в должном совершенстве?

— Стоит ли трудиться, герр Фауст, ежели принцип двуполости отнесен Аристотелем к категории…

Фауст нетерпеливо взмахнул руками, призывая студентов помолчать.

— Господа студенты, — сказал он, — вы застали меня в разгар подготовки к архитрудному и архисложному эксперименту, который, может статься, войдет в анналы науки и составит эпоху в истории алхимии. Я не могу позволить, чтобы кто-либо хоть ненадолго отвлек меня. Если вам нужен совет, отправляйтесь к любому другому профессору. А не то просто отправляйтесь за советом к дьяволу. Да-да, идите к черту! Вон!

Студенты удалились восвояси.

Фауст вынужден был снова работать кожаными мехами, раздувая огонь. После этого он еще раз проверил готовность своего мудреного оборудования. Перегонные кубы уже были разогреты и готовы к работе, аппараты для возгонки были в исправности, равно как и все сосуды для дистилляции. Доктор приступил к делу.

По мере смешения в плавильном тигле ингредиенты меняли свой цвет в точном соответствии с книжным описанием процесса. Алые и зеленые струи вихрились в сверкающей жидкости, пар поднимался слоями и конденсировался в клубы тумана, которые зависали под потолком подобно прозрачным серым змеям. И вот Фауст добавил опилок с подлинного креста Господня. Несколько мгновений вещество ярко сияло в раскаленном тигле, затем почернело.

В алхимии нет признака тревожней, чем почернение какого-либо вещества в плавильном тигле. К счастью, цепкий взгляд Фауста заметил, что перед этим почернением сверкнули две серебристые вспышки. Он немедленно обратился к страницам книги «Типичные алхимические ошибки и как с ними бороться», продуктом изысканий волшебников из Каирского университета; перевел эту книгу Моисей Маймонид. Касательно данной реакции там было написано следующее: «Двойная серебристая вспышка перед почернением материала обозначает, что использованные в опыте частицы подлинного креста Господня таковыми не являются. Прежде чем продолжить эксперимент, проверьте добросовестность своих поставщиков».

Гром и молния! Опять он загнан в тупик! На сей раз тупик грозит оказаться безвыходным. Разве что опилки креста Господня можно заменить чем-либо другим.

Фауст вновь лихорадочно стал перелистывать фолианты, от которых ломились полки шкафа. Ничего. Он чуть было не разрыдался от досады и отчаяния. И тут его взгляд упал на связку книг, принесенных тем загадочным самозванцем.

Он быстро просмотрел названия и брезгливо поморщился. Сплошь лжеученые трактаты, написанные шарлатанами для продажи дуракам и невежам. Но среди этой дряни доктор узнал одну книгу, название которой было ему знакомо, хотя он до сих пор никак не мог ее приобрести: немецкий перевод антологии «Основания алхимии». Как эта достойная книга затесалась в такую компанию?

В «Основаниях алхимии» доктор Фауст натолкнулся на следующую рекомендацию: «Подлинный крест Господень внешним видом мало отличается от почти подлинного креста Господня. К несчастью, алхимические реакции с последним невозможны. Однако действенность почти подлинного креста Господня возможно усилить до потребной, если прибавить к нему равные части калия и обыкновенной ламповой сажи».

Склянка с калием была под рукой. Что касается ламповой сажи, тут сложнее, хотя если ленивая служанка давно чистила лампы, то есть надежда… Ну да, сажи в лампах более чем достаточно!

После того как калий и ламповая сажа были добавлены, в тигле начались бурные реакции, цвета менялись непрестанно. Клубы густого серого пара окутали и приборы, и самого доктора.

Когда же пар рассеялся, Фауста не оказалось в комнате. Он исчез из Кракова.

Глава 7

Первое зрительное ощущение Фауста: все вокруг залито жемчужно-серым сиянием. Впрочем, это ощущение продлилось лишь какое-то мгновение, покуда Спиритуальный космос перенастраивался на приятие необычного, телесного пришельца с Земли, для чего ему пришлось раздаться во все стороны. После этого Фауст обнаружил, что стоит в предместье городка, который мало чем отличается от виденных им во время странствий по Европе и вместе с тем ни одного отнюдь не повторяет.

Что и говорить, перенесся он сюда в мгновение ока. Но это вполне естественно, ибо Спиритуальное царство полностью свободно от присутствия материи, а значит, может быть сжато природными силами до невероятно малых размеров, ибо, как всем известно, природа избегает пустоты и не любит оставлять какие-либо пространства без дела, не заполняя их материей. Сам многоученый доктор Фауст преподавал студентам в Ягеллонском университете, что Духовное царство в обычном состоянии бывает размером не больше булавочной иголки. Вот до таких пределов способно сжиматься гигантское нематериальное пространство! Лишь когда в него вторгается телесный наблюдатель, оно раздается в целый мир. В этом случае пространство само себя строит, создавая внутри себя ландшафт и мир под стать той эпохе и той местности, откуда прибыл гость.

Фауст решительно зашагал к центру города, обратив внимание на вывески над рядами каких-то заведений. Ему не удалось разобрать сумасшедшей чехарды букв ни одной из этих вывесок, сколько он ни силился. Из чего ученый муж заключил, что его не ждут ни в одном из этих заведений.

И вот наконец первая внятная вывеска: «ВЕДЬМИНА КУХНЯ». Стало быть, сюда ему и надо. (Да, таково неотъемлемое свойство магических действий по перемещению в небесные пространства, что они безошибочно доставляют вас к тому порогу, за которым надлежит начаться вашим приключениям, а уж затем оставляют вас наедине с развитием событий.)

Фауст быстрым шагом приблизился к Ведьминой кухне, предельно осторожно протянул руку и легко, с опаской коснулся входной двери — а ну как его рука пройдет ее насквозь! Ведь это место задумано как жилище бесплотных душ, а бесплотное, разумеется, без затруднений проходит через другое бесплотное, они взаимопроницаемы. Как ни странно, дверь оказалась вполне материальна, и после секундного размышления доктор пришел к выводу, что на самом деле удивляться нечему: пусть обитающие здесь существа суть бестелесны, однако им приходится действовать, словно бы они из крепкой плоти, дабы хоть что-нибудь происходило в этом Духовном царстве — ведь еще древние философы подметили, что главным условием наличия событий, главным условием драмы жизни является упругость предметов и существ: лишь столкновения высекают сюжет. Но как же эфемерные существа умудряются быть в то же время упругими? Фауст пришел к заключению, что ответ только один: все здешние обитатели заключили негласный договор не терять своей твердости, не смешиваться и не протекать сквозь друг друга, невзирая на то что у бесплотности столько прелестных преимуществ в смысле свободы перемещения.

С этими мыслями Фауст вошел внутрь Ведьминой кухни и увидел ватагу мелких бесов совсем не страшного вида, которые прислуживали своим закутанным в полосатые простыни и восседающим в креслах патронам. Похоже, это было что-то вроде местного салона красоты, а мелкие бесы были не иначе как парикмахеры, впрочем, заодно и хирурги, так как они тут же с неимоверной ловкостью вырезали лишний жир с животов своих клиентов, выковыривали неуместный жир из колбасоподобных ляжек и одновременно подбивали кусками алых мышц хилые руки и тощие икры. Эти шустрые ребята соскребали грязь с тел и заодно стирали уродливые родимые пятна и удаляли бородавки. Из-под их искусных когтистых лап лица выходили совершенно преображенными — где надо было заменить кожу, дьяволята хватали из стоявших возле каждого кресла корытец, наполненных кусками кожи на любой вкус, и нашлепывали в нужные места куски свежайшей, нежнейшей кожи, доводя свои пластические операции до полнейшего совершенства.

После недолгого наблюдения Фауст догадался, что эти ловкачи не более чем ассистенты. Среди кресел прохаживалась примерно дюжина ведьм, которые наблюдали за починкой тел своих клиентов, а сами брались за самую тонкую и сложную работу. Все ведьмы как одна были одеты в живописные лохмотья, на их вытянутых головах красовались высокие конические шляпы, края которых доходили до самых бровей и подчеркивали жуть недобро горящих глаз. Тощие лодыжки зловещих дамочек были упрятаны в высокие сапоги со шнуровкой. У большинства как еще одно дополнение туалета на костлявых плечах болталось по жирному черному коту.

— А это что за явление? — воскликнула предводительница ведьм, чин которой Фауст угадал по тому, что она одна имела на шляпе черную розу из крепа. — Ты у нас кто — новый рабочий материал, который мы заказывали? Ну-ка, дорогуша, подваливай сюда! Не боись, мы тебя вмиг освежуем, и не почувствуешь, как до костей разденем.

— Я никоим образом вам не «новый рабочий материал», — надменно произнес Фауст. — Я — Иоганнес Фауст, профессор из Царства земного.

— Сдается мне, тут один с таким именем уже проходил, — сказала предводительница ведьм.

— Его сопровождал высокий тощий демон по имени Мефистофель?

— Угадал, он самый. Только на мой вкус ничуть он не тощий, а мужчина очень даже в теле!

— Дело в том, что с Мефистофелем был отнюдь не Фауст, а гнусный самозванец! Подлинный Фауст — это я!

Ведьма смерила посетителя оценивающим взглядом.

— Оно и впрямь мне тогда показалось, что для профессора тот хмырь больно желторот. А какой-нибудь документик у тебя имеется?

Фауст порылся в своем кошельке (который также перенесся вместе с ним в этот нематериальный мир, но остался целехонек и неизменен). Там доктор наткнулся на выданное ему в Люблине свидетельство, что он является тамошним почетным судьей, а также особый глиняный черепок с именем — удостоверение парижского избирателя — и серебряную именную медаль в память о Великом Сборе чародеев, проходившем в Праге два года назад.

— Так-так, по всему видать, ты действительно Фауст, — сказала предводительница ведьм. — Тот проходимец обманул и Мефистофеля, и меня, хотя у меня и мелькнуло легкое подозрение. Какое свинство! А мы его так славно омолодили — постарались не на шутку! Видел бы ты, какого красавца мы из него вылепили, — ты бы с досады все глаза выплакал!

— О, как вы ошиблись, как опростоволосились! — взвыл Фауст, скрежеща зубами. — Теперь ваш долг — проделать ту же работу надо мной!

— Разбежался! — возразила предводительница ведьм. — Уже невозможно, мы использовали почти весь отпущенный на это омоложение материал. Или все-таки рискнем попробовать? Авось что и выйдет.

Она провела Фауста к свободному креслу, затем подозвала бесенка-помощника, и они шепотом о чем-то переговорили. Фауст разобрал только конец разговора.

— Беда в том, — тихонько говорил бесенок, — что сыворотка долголетия почти целиком израсходована на других клиентов.

— Взболтай, что осталось на дне, и пусти в дело. И последки лучше, чем ничего.

— Но что Делать с его рожей? — вопросил бесенок, наклоняя голову Фауста то так, то этак. Его глазенки — черные, как агаты, и такие же твердые — пристально изучали черты докторского лица, которое ему явно не нравилось. — Если мне не выделят омолодительного набора, что я буду делать с этим шишковатым длинным носом — весь в жирных порах! А эти впалые щеки, эти губы-ниточки, этот отвратный овал лица!

— Эй, полегче! — возмутился Фауст. — Не для того я сюда явился, чтобы меня оскорбляли вкривь и вкось!

— А ты помалкивай, — огрызнулся бесенок. — Тут я профессор, а не ты, ясно?

После чего он повернулся к предводительнице ведьм и сказал:

— Ладно, морду мы ему починим и все прочее, только на этот раз не требуйте от нас невозможного. Как получится, так и получится, гарантирую, что будет сносно.

— Вы уж постарайтесь, — сказала предводительница ведьм.

Бесенок принялся работать с такой скоростью и такой энергией, что Фаусту стало не по себе. Но очень скоро он понял, что процедуры не доставляют ни малейшей боли, и расслабился в кресле. Тем временем бесенок, что-то напевая себе под нос, проворно срезал куски обвисшей кожи своего клиента — везде, где находил, — и заменял их полосами молодой упругой кожи, которую он прикладывал в нужном месте, разглаживал и придерживал, пока та почти мгновенно не приживалась. При такой проворной работе крови проливалось совсем немного.

Обновление тела закончилось полной заменой наиболее изношенных нервов, мускулов и сухожилий — раз-раз, и все готово и подклеено универсальным дьявольским клеем. Фауст поулыбался, погримасничал, подвигал всеми членами — работает!

Бесенок закончил работу и отскочил на несколько шагов полюбоваться результатом. Кивая самому себе с видом знатока, он произнес:

— Куда лучше, чем я ожидал, учитывая нехватку материалов.

Он в последний раз обмахнул клиента щеткой и предложил Фаусту посмотреться в высокое настенное зеркало.

Фауст увидел в зеркале молодого человека атлетического сложения — помнится, он был потщедушнее в свои молодые годы. Кожа утратила рыхлость и белизну, свойственные преклонному возрасту, стала упругой и приобрела румяный оттенок, характерный для людей средних лет. Более того, его зрение и слух резко улучшились. Черты лица можно было узнать, но бесенок укоротил его выступающий нос, слегка выдвинул подбородок и убрал жировые складки под ним. Словом, Фауст выглядел куда благообразнее, чем прежде, хотя даже теперь ему вряд ли удалось бы выиграть один из тех конкурсов мужской красоты, которые тайно проводились в некоторых областях Италии.

— Что ж, недурно, — констатировал Фауст, придирчиво изучая себя перед зеркалом, — но могло быть и лучше. Я имею законное право на омоложение по полной программе!

Бесенок раздраженно пожал плечами и отвернулся. Предводительница ведьм сказала:

— Лучше не заводитесь о правах. Мы вам пособили чем могли по доброте душевной. А еще говорят, что у ведьм нет сердца!.. Чтобы вас обслужили по высшему классу, вам бы пришлось принести бумагу, подписанную самим Мефистофелем или любым другим из великих князей Тьмы или Света. Только тогда мы смогли бы получить по накладной достаточное количества материала на Главной базе.

— Будет такая бумага, — сказал Фауст. — Я и многого другого добьюсь, вот увидите! Мефистофель не говорил, куда он направляется?

— Он нам не докладывает.

— По крайней мере, в каком направлении?

— Он один и знает. Столб пламени и дыма — и был таков.

Фауст понимал, что ему так эффектно не удалиться. Переместительные чары имеют достаточно ограниченную силу. Сюда они его доставили, а дальше — изволь сам. Нужно вернуться на Землю и как следует продумать план дальнейших действий.

Глава 8

Тот Фауст, что материализовался внутри начерченной мелом на полу его лаборатории пентаграммы, был в плену у безутешного отчаяния.

Сразу после Ведьминой кухни, этой многолюдной мастерской по переделке людей, где все жило и суетилось, полуосвещенная тесная келья показалась ему невыносимо противной и грязной. Эта чертова девка-служанка даже не потрудилась смахнуть пыль со скелета! Не говоря уже о его мантиях, полы которых омерзительно забрызганы грязью и до сих пор не почищены! Ну погодите, теперь в этом доме все пойдет иначе, решил ученый муж, скрипнув зубами от обуревавшей его злости.

Вот и будь добрым с людьми! В результате любой самозванец, не знающий ни аза в алхимии, считает себя вправе прокрасться в твой дом и выхватить у тебя из-под носа договор с дьяволом, к которому ты, можно сказать, полжизни шел! Черта лысого ему, а не Мефистофеля! Он покажет, где раки зимуют, этому наглецу, который узурпировал его имя в такой ответственный момент!

Между тем омоложение давало о себе знать. Доктор не мог не заметить, что испытывает необычайный прилив энергии. Его ершистая, неуемная натура с годами стала смягчаться, а теперь все сглаженные временем острые углы характера как бы снова заострились. Гром и молния, он не кто-нибудь, а Фауст! Он крепок и здоров! И он готов съесть лошадь!

Ученый кинулся к шкафу со съестным. На верхней полке стоял горшок овсяной каши, добрая часть которой осталась после вчерашнего ужина. Он помешал ее длинной ложкой. Комковатая каша была цвета трупного жира. Обновленный желудок Фауста возопил, что не намерен более принимать эту и подобную дрянь. Тем более ведьма с Ведьминой кухни напоследок вставила ему тридцать два новехоньких зуба, только на одном клыке оказалась щербинка — и тут, хоть малость, а недодали. Эти зубы отвергали всякие там кашки. Мяса! И отмщения, отмщения!

Не медля ни минуты, он бросился вон из комнаты, сбежал по лестнице и вышел на улицу. Уже наступил вечер, на землю пали прелестные голубые сумерки, достойное завершение сказочного Пасхального дня. Фауст не обратил ни малейшего внимания на красоты вечера. У него были дела поважней, чем слагать стихи по поводу благорастворения воздухов и вечерней неги! Он перешел на другую сторону и ввалился в трактир «Пестрая корова» с громким криком:

— Хозяин, вели зажарить кус доброго молочного поросенка, и пусть он будет с отменной хрустящей корочкой!

Фауст обычно был мрачен и уравновешен и довольствовался преимущественно протертой пищей. Но если трактирщик и был удивлен столь внезапной переменой в характере завсегдатая, то виду не подал, а только осведомился:

— С каким гарниром пан изволит — с ячменной кашей или с пшенной?

— Ну ее к ляду, пшенку! Тащи сюда полное блюдо жареной картошки. И пусть девка принесет мне настоящего доброго вина, а не вашей польской красноватой водицы.

— Пан изволит токайского?

— И токайского, и рейнского, только поторапливайтесь!

Фауст выбрал стол подальше от постоянных посетителей — надо было хорошенько подумать в одиночестве. В трактире было темновато, лишь в камине горел огонь, и то небольшой, да еще чадили сальные фитили на тележном колесе, укрепленном длинными цепями на балке потолка — вместо люстры. Колесо покачивалось на сквозняке — ветер гулял по залу из-за плохо подогнанной входной двери.

Молодая служанка принесла кувшин вина, и именитый профессор не глядя осушил полпинты. Вскоре девушка появилась вновь с деревянным блюдом, на котором рядом с поросячьим боком высилась гора жареного по-польски картофеля и горка остро приправленной красно-кочанной капусты.

Еще день назад желудок Фауста взбунтовался бы против подобной пищи, теперь же она пришлась в самый раз. Равно как и служаночка, которая, ставя блюдо, нагнулась над столом и мало-мало не вывалила пышные груди из белой рубахи с изрядным вырезом, по краю которого бежал вышитый орнамент. Девица выпрямилась, отвела назад копну роскошных каштановых волос, обрамлявших ее овальное личико и струившихся вдоль шеи и по приятно округлым плечам. Фауст, уже давно не обращавший внимание на женские прелести, пожирал ее глазами и не сразу обрел дар речи.

— Ты, милашка, вроде бы новенькая? — наконец сказал он. — Что-то не припомню тебя. А ты из таких, что не забываются.

— Я тут первый день работаю, — ответила девушка, и лицо ее озарилось упоительно медленной и томной улыбкой. — Меня зовут Маргарита, я родом из Мекленбурга, где я мирно пасла гусей, покуда король Густав-Адольф не нагрянул с севера со своей армией. И когда эти шведские головорезы начали жечь и грабить города и насиловать немецких женщин, я сочла за благо бежать на восток. Как выяснилось, в том не было особой нужды, ибо шведы до Мекленбурга не дошли.

Фауст согласно кивал, очарованный ее добродушной болтовней, взятый в плен ее женскими чарами. Оказывается, с омоложением организма вернулась и способность терять голову.

— А я доктор Фауст, — представился он. — Быть может, ты слыхала обо мне.

— Несомненно, герр профессор! — воскликнула Маргарита. В ту эпоху, скудную на развлечения, алхимики блистали не хуже нынешних кинозвезд, и потому такую величину в мире магов, как Фауст, знал стар и млад в самых разных уголках цивилизованного мира. — Это правда, что вы превзошли все невероятные науки и способны делать из грязи драгоценные камни, а из воздуха соткать невиданный наряд?

Фауст собрался было отвечать, как кто-то за соседним столиком грубо выкрикнул:

— А не пора ли обслужить и нас? Наш винный кувшин пуст! Принеси-ка, девка, по-быстрому хоть рейнского, хоть токайского, хоть какайского!

— Мне надо бежать, — сказала Маргарита, — эти скоты еще не до конца упились.

— А отчего бы тебе сегодня вечерком не заглянуть ко мне домой? — спросил Фауст. — Мы бы развлеклись, вызвав парочку-тройку духов!

— Ой, как здорово! — прощебетала Маргарита. — Обязательно буду. Я заканчиваю в восемь. До скорого, и basta la vista.