Чувак и надувная свобода

— Когда я стану мэром, то выгоню из города всех бездельников, кто только ест, спит и целыми днями смотрит телевизор. Потом я разберусь с грязными нелегалами, которые заполонили наши города. Я заставлю их уважать американские законы, потому что ничего нет выше Соединенных Штатов Америки и ее великих национальных символов!

Рон патетически простер руку к статуе Свободы — видимо, чтобы подкрепить свои слова наглядным примером, но тут его взгляд упал вниз, и он замер с открытым ртом.

И было от чего. Мой пес Чамп, которого я на время оставил без присмотра (настолько увлекся дискуссией с Роном), спокойно мочился на постамент. Надо признаться — у моего пса есть отвратительная привычка, впрочем, как и у многих кобелей: он метит все углы, мимо которых пробегает. Вот и сейчас он выполнил традиционный ритуал — приподняв заднюю ногу, писал прямо на статую Свободы.

Рон взревел, как разъяренный буйвол:

— Неслыханная наглость, кощунство, мерзость! Этот шелудивый пес оскорбил наш главный национальный символ! Вот вам пример того, до чего может довести потакание либерализму! Вот образец разгула так называемой демократии! Сначала у нас повсюду бегают грязные псы, ссущие средь бела дня на святыни, потом появятся нищие нелегалы, которые заполнят все фабрики и заводы и отнимут работу у настоящих американцев… А потом что? Сплошная либерастия, после которой мы уже не будем хозяевами в собственном доме? Не допустим этого! Давайте научим этих тварей уважать американские законы и правила!

С этими словами Рон выхватил из-за пояса пистолет и, передергивая на ходу затвор, бросился к Чампу, намериваясь того пристрелить. Разумеется, я не стал спокойно смотреть на это и кинулся Рону наперерез. Лишь бы успеть!

Джереми уже поднял руку и прицелился в моего бедного пса, когда я в прыжке навалился на него и сбил с ног. Мы покатились по земле. Как и тогда, в баре… В толпе раздавались подбадривающие крики: часть зрителей болела за меня, часть — за Рона. Послышались женские визги, затем рев сирены, и на площадь въехала полицейская машина. Все это недавно уже было… Сплошное дежавю, что ни говори!

Через пару минут мы с Роном сидели на асфальте со скованными за спиной руками. Рядом расхаживал глава местной полиции — капитан Стив Нортон, а из-за его плеча неодобрительно наблюдал старина Билл Коули. Я поймал его взгляд и слегка пожал плечами: ничего не поделаешь, так фишка легла. Наверное, это действительно моя судьба — влезать во всякое дерьмо. Билл осуждающе покачал головой.

Между тем капитан Нортон пытался выяснить, откуда у Джереми взялся пистолет и с какой целью он принес его на предвыборный митинг. Рон, бросая на меня ненавидящие взгляды, пояснил, что захватил оружие для защиты от таких грязных типов, как я, а также от шелудивых псов, которые не уважают американские законы и справляют свою нужду там, где хочется, а не там, где положено.

Нортон иронически хмыкнул, потом подошел ко мне.

— Это ваш пес? — спросил он, указывая на Чампа, которого крепко держала Люси.

— Да, сэр, — смиренно признался я. — Но он ни в чем не виноват: разве мог Чамп знать, что эта статуя так дорога сердцу Рона Джереми? Если бы он хоть чуточку об этом догадывался, то, разумеется, ни за что бы не стал мочиться на нее, а выбрал бы другой, более простой объект…

Капитан улыбнулся — видимо, оценил мой юмор.

— Ясно. А почему вы кинулись на этого уважаемого кандидата в мэры?

— Разве непонятно? — ответил я. — Он хотел пристрелить моего друга, а я не мог этого допустить.

— Я защищал символ Соединенных Штатов Америки и всего свободного мира! — взвизгнул Рон Джереми, свирепо глядя на меня и Чампа.

— Может, так оно и есть, — согласился я, — только вы хотели пристрелить моего пса, который, на минуточку, является моей личной собственностью, а это, насколько я знаю, нарушение моих имущественных прав. К тому же вы размахивали пистолетом в общественном месте и собирались палить прямо посреди городской площади. Не было ли это нарушением закона, капитан? — обратился я к Нортону. — Ведь Джереми мог случайно ранить кого-нибудь из граждан или, не дай бог, убить. Не говоря уже о том, что застрелить невинную собаку на глазах у детей — а на митинге присутствовали дети — не самый хороший поступок с точки зрения общественной морали. Не так ли?

Мои аргументы, видимо, показались капитану Нортону достаточно убедительными. Он снял с меня наручники, но строго предупредил:

— Вы свободны, мистер, однако имейте в виду: чтобы я больше не видел вашего пса без ошейника и поводка! По крайней мере, в центре города. Иначе вас оштрафую, а собаку я отправлю в приемник для бродячих животных. А вас, мистер Джереми, — обратился он к Рону, — я вынужден доставить в участок, чтобы составить протокол по поводу угрозы применения оружия. И вы, кстати, до сих пор не показали мне разрешение на его ношение…

Матерящегося и брыкающегося Рона подняли и силой усадили в полицейскую машину, а я с Люси и Чампом отправился домой. На сегодня приключений действительно было более чем достаточно…

— Я не думал, что Джереми такой махровый патриот, — сказал я, когда мы удалились на приличное расстояние. — Как он гневно прошелся по этим дерьмократам и либерастам! Любо-дорого было послушать…

— Да нет, — возразила Люси, — Рону все это по барабану. Ему что демократ, что республиканец — все едино. Просто он понимает, что в нашей глубинке не любят новшеств и перемен, вот и решил прикинуться хранителем традиционных американских ценностей. И это с его-то порнокиношным прошлым!

Люси скептически хмыкнула, я тоже улыбнулся, представляя Рона в качестве почтенного отца семейства, окруженного многочисленными чадами и домочадцами, читающего воскресный «Нью-Йоркский вестник». Ну не получится из Джереми символ патриархальной, богобоязненной и трудолюбивой Америки, хоть ты тресни!

…Вечер, к сожалению, был безнадежно испорчен. Пришлось идти к Люси, стирать изрядно перепачканные джинсы и рубашку, а потом отводить Чампа в трейлер. Пес, видимо, почувствовал, что из-за него я поимел немало неприятностей, а потому тихо шел рядом и преданно тыкался носом в ладонь — мол, извини, хозяин, что так вышло, я же не виноват, ты сам знаешь… Я гладил пса по голове и говорил:

— Ничего, дружище, ты действительно ни в чем не виноват. Кто же знал, что Джереми такой идиот!

— У Рона есть два пунктика, — пояснила Люси, — собаки и актеры-политики. Первых он люто ненавидит — не знаю почему, может, покусали его в детстве, — а вторых просто обожает. Его главный кумир — Рональд Рейган. Кстати заметь — Джереми даже говорить пытается так, как Ронни. Похоже, выучил парочку его речей и теперь шпарит, будто сам их сочинил. Актер — он и есть актер, что уж тут говорить!

Я не мог не согласиться: актерами не становятся, ими рождаются. А такие, как Джереми, даже свою смерть превратят в спектакль. «Весь мир — театр, и люди в нем — актеры…» Не помню, кто сказал, но очень точно.

Глава третья

Однажды я слышал такую притчу: летел зимой воробей, замерз, упал на землю, думает — ну, все, конец мне пришел. В это время мимо шла корова, навалила на него кучу. Воробей отогрелся в навозе, ожил, вылез и радостно зачирикал — жив, жив! Но тут мимо пробегала кошка, услышала чириканье, подцепила воробья когтем, вытащила, очистила, а потом сожрала. Из этой байки следуют три вывода. Первый: не всякий, кто сунул тебя в дерьмо, твой враг. Второй: не всякий, кто вытащит тебя из дерьма, твой друг. И наконец, третий, самый главный: если уж попал в дерьмо, так сиди и не чирикай.

Это я к тому, что сам оказывался в этой дряни неоднократно, причем по самую макушку. Вот и сейчас, судя по всему, влип.

Утром в понедельник в магазин заглянул капитан Норман. Он поприветствовал Лонга и, отозвав меня в сторонку, тихо произнес:

— Да, парень, вляпался ты крепко. Рон Джереми на тебя, мягко говоря, большой зуб имеет. Мало того что ты дал ему прилюдно по морде — дело в общем-то житейское, и я тебя понимаю — спьяну чего не сделаешь, но ты умудрился еще сорвать его предвыборный митинг. А это уже плохо…

— А что вы так за него переживаете? — прищурился я. — Он вроде бы еще не мэр. И не известно, станет ли…

— Нет, пока не мэр, — согласился Стив, — но наверняка станет. Члены городского совета решили сделать на него ставку. Во-первых, Рон — популярный актер, значит, выборы привлекут внимание прессы, а это уже хорошо. Во-вторых, он обещал не лезть в чужие дела. Вот наши с ним и договорились — его делают главой Катарсиса, а он закрывает глаза на маленькие шалости наших «отцов города». И все довольны!

— А вы-то сами как? — спросил я. — За кого вы лично?

— Я сам за себя, — отрезал Норман, — но всегда — за закон. Джереми мне, скажу честно, очень несимпатичен, но и против него я тоже не пойду — иначе после выборов не видать мне моей должности, как своих ушей. Так что сам соображай, парень. Но мой тебе совет, причем бесплатный: уезжай отсюда, и как можно скорее. Пока Джереми еще не мэр, у тебя есть шанс, а потом…

— С удовольствием смотался бы, — честно признался я, — хоть сию секунду, но, к сожалению, не могу: трейлер сломался, а денег на ремонт нет. Вот и вкалываю уборщиком, — я кивнул на швабру, которой с самого утра драил полы, — чтобы заработать немного. А потом, как только починю машину, скажу всем «до свидания»!

— Ладно, парень, — вздохнул Стив, — я тебя предупредил. Если не можешь сейчас смыться, то по крайней мере веди себя тише воды, ниже травы. И постарайся не попадать в разные истории, а то мне придется упечь тебя за решетку — ради общественного порядка и спокойствия.

С этими словами Нортон кивнул Лонгу и покинул магазин, а я продолжил начатое дело — полировать полы.

Следующие несколько дней прошли более-менее тихо. Днем я прилежно мыл коридоры и туалеты, а вечером мы с Люси ходили в киношку или смотрели телик у нее дома. Чампа я больше из трейлера одного не выпускал — от греха подальше. Пес смотрел на меня печальными глазами и тяжело вздыхал, но я был непреклонен — посиди, дружок, взаперти, это для твоего же блага: очень не хочется, чтобы тебя забрали в приемник для бездомных животных или того хуже — застрелили.

И вот наконец наступила долгожданная пятница — я получил честно заработанный чек и отправился в банк, чтобы обналичить. Этих денег должно было хватить для начала ремонта, и при удачном стечении обстоятельств я мог бы смотаться из этого городка уже через неделю. Я твердо решил: как только трейлер приведут в порядок, тут же удалюсь, причем по-английски — ни с кем не попрощавшись.

Единственным человеком, кому я скажу «до свидания», будет Люси. Я решил, что даже подарю ей что-нибудь — недорогую цепочку, скажем, или колечко (если, конечно, останутся бабки). Люси мне определенно нравилась: не лезла с дурацкими разговорами, когда я приходил после работы уставший, не мешала смотреть телевизор, хорошо относилась к Чампу. Что еще нужно? Но строить с ней более серьезные отношения я все-таки не хотел — не тот я человек, чтобы вить семейное гнездо и заводить детей. Особенно после недавних событий в Парадизе… Свобода для меня, как говорится, превыше всего.

…Когда я добрался до банка, перед заветным окошком уже стояла небольшая очередь — человек пять-шесть. Впереди меня топталась толстая тетка с двумя девочками (одной — года три, другой — лет пять-шесть). Дети то и дело дергали ее за платье и канючили: «Мама, мне жарко… Мама, пить хочу! Мама, где здесь туалет?»

Через пять минут меня стало от них тошно. Ненавижу детей — те еще уроды: сначала сидят у тебя на шее, тянут последние деньги, а потом, в старости, когда ты в них по-настоящему нуждаешься, сваливают куда-нибудь, не пишут и даже не звонят. Не говоря уже о том, чтобы помочь родному папаше материально… В общем, настроение у меня было хуже некуда — измотался, обалдел от дикой жары и пыли, да тут еще эти спиногрызки…

Стрелка часов над окошком кассы неумолимо приближалась к пяти часам — времени закрытия, и я уже начал немного нервничать — успеть бы. Очень не хотелось откладывать ремонт трейлера еще на несколько дней — осточертел мне этот Катарсис, надоел хуже горькой редьки.

Очередь между тем потихоньку двигалась. Я уже начал прикидывать, какие детали мотора заменю в первую очередь, как вдруг двери банка распахнулись и в зал ввалились несколько девиц. Выглядели они странно: в мешковатых комбинезонах (вроде тех, что носят грузчики), на лицах — резиновые звериные маски. Но, несмотря на эти ухищрения, сомневаться в том, что это были именно девицы, не приходилось — такой лак на ногтях могли иметь только женщины, да и прически выдавали. И вообще — фигура, движение, жесты…

Налетчицы размахивали дамскими пукалками 22-го калибра. Не бог весть какое оружие, конечно, но дырку в животе проделать может, особенно с близкого расстояния.

Одна из девиц сразу же ткнула пистолетом охраннику в грудь, и тот повалился в кресло. От испуга секьюрити выпучил глаза и задрал обе руки выше головы. Оказывать сопротивление он и не думал — не тот человек, чтобы изображать из себя героя. Между прочим, правильно поступил: только дураки рискуют жизнью ради чужих денег. Кроме того, все банки и кассы застрахованы, и в случае ограбления им возместят убытки. Мужик, видимо, это прекрасно понимал, а потому и не рыпался.

Дамочки дружно завопили: «Это ограбление, всем лечь на пол!» — и стремительно разбежались по залу, взяв на прицел немногочисленных посетителей и персонал банка.

— О, господи! — тяжело вздохнула толстая тетка, стоявшая передо мной. — Опять эти экофанатки!

— Кто? — не понял я.

— Да дуры, которые борются за права животных! — пояснила женщина. — Они у нас вроде местных знаменитостей — то бродячих кошек и собак из приемника выпустят, то коров с ранчо украдут и гулять отпустят — мол, свободу парнокопытным! А что потом этих бедных буренок койоты сожрут, их не волнует.

— А что они здесь делают? — удивился я. — Мы же не животные, нас спасать вроде бы не нужно…

— Наверное, деньги им понадобились, — предположила тетка, — чтобы акции свои идиотские проводить. Экспроприация экспроприаторов, так сказать…

Я удивился начитанности тетки, но промолчал.

Это диалог, кстати, мы вели, уже лежа на животах. Моя собеседница еще в начале ограбления ловко шлепнулась на пол, прижав к себе детей. Я незамедлительно последовал ее примеру — упал рядом, прикрыв на всякий случай голову руками.

— И куда только смотрит полиция! — задал я риторический вопрос. — Они что, вообще ничего не делают?

— Да им все по фигу, — пояснила тетка, — пусть эти дуры освобождают кого угодно, хоть кроликов, хоть обезьян, лишь бы людей не трогали. Копы у нас обленились до безобразия, только и думают, как бы кофе в участке попить да бейсбол спокойно посмотреть.

— А мэр и городской совет? Почему они не чешутся?

— Да им тоже глубоко фиолетово, — вздохнула женщина, — не их же грабят! Бывшему мэру вообще эти экологини очень нравились — после каждой акции о Катарсисе писали во всех газетах и даже снимали репортажи для телеканалов. Отличная реклама, как ни крути! Мэр своей мордой на страницах газет постоянно светился и обещал, что лично отыщет и отшлепает этих негодниц, а сам ничего не делал. Да зачем ему? Он интервью направо-налево давал и за счет этого свой рейтинг поднимал, а что еще политику нужно? Хотел славы, известности, урод! Втихаря ждал новых налетов, чтобы потом получше пропиариться…

— Да, не любили вы бывшего мэра… — констатировал я.

— Было за что, — зло огрызнулась толстуха, однако эту тему развивать не стала.

Я решил прояснить еще один вопрос:

— Ну, а фермеры? Они-то вроде страдают от экологинь…

— Вовсе нет. Им страховые компании все убытки возмещают, так что им это даже выгодно — напишут в заявлении, что украли сто отличных дойных коров, поди проверь! Этих буренок, тощих да полудохлых, может, и было-то всего штук пять-шесть. Да кто станет спорить, когда такая шумиха в прессе!

Я немного удивился отношению местных властей к беззаконию (все же грабеж и уничтожение чужой собственности — это серьезные преступления), но промолчал: в Катарсисе, как я уже понял, были свои представления о том, что такое хорошо и что такое плохо.

Между тем события продолжали развиваться. Одна из девиц держала на прицеле охранника (совершенно напрасный труд, с моей точки зрения, он и не пытался что-то предпринять), вторая контролировала зал, а третья, наставив пистолет на кассиршу, ждала, пока та выгребет деньги из сейфа и положит в мешок. Еще одна грабительница ожидала сообщниц снаружи — недалеко от входа я заметил припаркованную машину и женскую фигуру в ней. Правильно, чтобы побыстрее потом смыться с награбленным…

Интересно, думал я, успела ли кассирша подать сигнал тревоги? И как скоро прибудут наши доблестные защитники закона? И появятся ли они вообще?

Я начал потихоньку наблюдать за грабительницами и понял, что их предводительницей была та, что держала под прицелом зал. Дамочка то и дело поторапливала подругу, опустошавшую кассу, и следила за входными дверями. Я назвал ее про себя атаманшей.

Девица очень хороша — стройная фигурка, которую не мог скрыть даже мешковатый комбинезон, ярко-рыжие волосы. Что-то в ее облике показалось мне знакомым, где-то я ее уже видел… Вот только где?

Пока я размышлял над этим фактом, ситуация в зале внезапно изменилась: в дверях неожиданно показался молодой полицейский — тот самый, что приезжал вместе с Биллом Коули спасать меня от Ника Перлиса. Я даже вспомнил его имя: Дик Даркин.

Какого черта его сюда принесло, думал я. Может, просто ехал мимо и увидел что-то необычное? Вот и решил на свою голову заглянуть, проверить…

Дик мгновенно понял, в чем дело, и полез в кобуру за пистолетом, но не успел. Атаманша подскочила к толстухе, лежавшей рядом со мной, приподняла ее за волосы и приставила к виску пистолет.

— Даже не думай, — крикнула она Даркину, — не то вышибу этой тетке мозги! Слушай меня внимательно, парень: аккуратно достань пистолет и положи на пол…

Даркин правильно оценил ситуацию и послушно выполнил требование атаманши: достал пистолет, положил под ноги и слегка подтолкнул по направлению к налетчице. Потом лег на живот и заложил руки за голову. Атаманша отфутболила пистолет в угол и крикнула напарнице у входа:

— Посмотри, что на улице происходит!

Та выглянула в окно и показала жестом — все чисто.

— Отлично, заканчиваем, — приказала атаманша.

Я по-прежнему лежал на полу, но теперь был вынужден заботиться еще и о детях толстухи — они, как только мать оказалась в руках атаманши, инстинктивно прижались ко мне. Положение было, прямо скажем, не очень: мы лежали на самом виду, почти посередине зала. Надо было что-то срочно предпринимать.

Воспользовавшись моментом, пока атаманша глядела в другую сторону, я начал осторожно подталкивать детей к столу, стоящему в углу (на нем лежали бланки заявлений), и сам пополз следом. Не слишком надежное укрытие, думал я, но выбирать не приходится. Мамаша, к голове которой все еще был приставлен пистолет, одобрительно кивнула.

Налет на банк мог закончиться вполне благополучно — в том смысле, что никто не пострадал бы, — если бы наши доблестные стражи порядка не решили проявить служебное рвение.

У входа раздался вой полицейской сирены — прибыла легкая кавалерия. Я выругался — чертовски не вовремя! Нет бы подождать пару минут, пока налетчицы покинут банк и оставят заложников в покое. Теперь ситуация значительно осложнилась.

Как только раздался вой полицейской сирены, атаманша крикнула «Всем назад!» — и первая отбежала в глубь зала, прикрываясь толстухой. Девица у входа взяла в заложники охранника, а еще одна — Дика Даркина.

С улицы раздался знакомый голос капитана Нортона:

— Эй, вы, в банке! Немедленно сдавайтесь! Выходите по одному с поднятыми руками! И чтоб без глупостей!

— Это вы без глупостей! — взвизгнула в ответ атаманша. — У меня заложники! А ну быстро отойдите от двери, чтобы мы могли выйти, а то я буду стрелять. И начну с вашего сотрудника…

Нортон замолчал — видимо, соображал, что делать. Ситуация складывалась нетипичная — еще никогда экологини не захватывали заложников и уж тем более не угрожали убить полицейского. Сцена напоминала настоящий триллер, к которому местные копы были явно не готовы. Наконец Нортон крикнул:

— Ладно, мы отходим, но и вы должны проявить добрую волю — отпустите заложников или хотя бы женщин с детьми!

— Никаких переговоров! — крикнула в ответ атаманша. — Прочь от дверей или я стреляю! Запомните, капитан, эти трупы будут на вашей совести!

Нортону такая перспектива совсем не понравилась. Одно дело — коровы, и совсем другое — заложники. Тут дело вполне могло обернуться плохо, и тогда с должности точно сняли бы.

— Не делайте глупостей, мы отходим! — снова подал голос капитан.

Сквозь окно я увидел, как полицейская машина медленно отъезжает от банка. Нортон остановился на противоположной стороне улицы — чтобы можно было видеть двери. Атаманша кивнула напарницам — выходим, и первой пошла к двери, толкая перед собой толстуху. Но все опять пошло не так, как планировалось: мамаша от страха внезапно лишилась чувств и повалилась прямо на руки атаманше.

Та выругалась, бросила толстуху на пол и обернулась в поисках нового прикрытия. Ее взгляд упал на меня с девочками. Она быстро подошла к столу, под которым мы прятались, вытащила младшую из сестер и, держа ее прямо перед собой, двинула к двери. Малышка пронзительно закричала: «Мама, мамочка!» — и заревела во весь голос.

Даркин, до этого ни во что не вмешивающийся, внезапно отпихнул девицу, державшую его под прицелом, и бросился наперерез предводительнице — спасать ребенка. Та немедленно выстрелила, причем с близкого расстояния. Пуля попала Даркину в ногу, и он, схватившись за ляжку, со стоном повалился на пол.

Атаманша хладнокровно оглядела зал (нет ли еще желающих?) и повернулась к Дику — ее пальцы на спусковом крючке побелели, глаза под маской сузились. Я понял, что она разозлилась не на шутку. Надо было срочно спасать Дика.

Скажу прямо: мне полицейские не нравятся, более того — встреча с ними обычно сулит мне кучу неприятностей, но убивать копа, да еще при исполнении прямых служебных обязанностей, я считаю неправильным. Поэтому я решил помочь Даркину, тем более что под угрозой оказался и маленький ребенок.

Я, конечно, не герой и не стремлюсь попасть на первые полосы газет, но когда вижу, что невинным людям угрожает опасность, всегда вмешиваюсь. Причем чисто машинально — сначала что-то делаю, а потом уже соображаю. Это, кстати, самое правильное решение: пока будешь долго думать, может произойти непоправимое, а так работают одни лишь инстинкты, и они у меня отличные.

Я вскочил на ноги, схватил стол, под которым мы прятались (благо он оказался легким, из пластика), и швырнул его в атаманшу. Та инстинктивно подняла руки, закрывая голову. На это я и рассчитывал: женщины всегда в драке прикрывают голову — берегут лицо.