Собачья королева

— Кто ж тебя выбросил, чудо пьяное? Нашла на помойке такой клад! Мне ведь теперь двадцать пять процентов полагается.

Алла захихикала, в уме отмеряя свою долю.

— Никому не отдам, — неожиданно решила она.

Мысли скакали, как черти на сковородке, не давая ей никакой возможности уцепиться за реальность. Все её обиды на несложившуюся жизнь, вся нерастраченная девичья нежность, вечное желание любить и быть любимой, всё накопленное за последние пять лет без мужского тела и с трудом сдерживаемое либидо здоровой тридцатилетней бабы, неожиданность и значимость её находки, граничащие с безумием и одновременно с самыми смелыми мечтами, — всё это вместе полностью парализовало её разум, не позволив увидеть комическую сторону совершенно абсурдной ситуации.

Алла быстро и легко коснулась губами спящих, дышащих сивухой губ финна.

— Что ж я делаю-то, дура старая! — сказала она себе и пошла успокаиваться в ванную.

Там она замочила в тазике провонявший помойкой костюм финна, быстро приняла бодрящий душ, навела авральный боевой макияж, надушилась пробником «Шанель», купленным у хитрых спекулянтов как настоящие духи и специально припасённым для такого случая, и надела полупрозрачную комбинацию под китайский красный халат, расшитый золотыми драконами.

Потом, испугавшись, что пока она моется, финн смоется, исчезнет, как утренний сон, бегом ворвалась в комнату. Добыча спокойно спала в кровати, правда, вывернувшись из-под тёплого одеяла и представив Алле во всей красе своё отогретое и принявшее лучшую демонстрационную утреннюю форму мужское достоинство. Алла ахнула, обомлела и даже не сразу накрыла финна, залюбовавшись на красоту. Анька сопела носом к стенке в своей кровати. На часах — полседьмого утра. И тут в голове у Аллы родился сумасшедший план завоевания мужчины из помойки. Она пошла на кухню и взялась жарить картошку и крутить фарш для котлет. Кашеварила аж до половины девятого, а потом, максимально задрапировав свой трофей на кровати различными тряпками и покрывалами и проветрив комнату, дабы изгнать пары алкоголя, быстро разбудила девчонок.

Аня с Женей ничего не поняли. Почему мать такая нервная и возбуждённая, прячет лицо и беспрестанно подгоняет их? Да видно потому, что проспала и не разбудила их вовремя, и работу, похоже, тоже проспала. Раньше с ней такого не случалось. Наскоро умывшись и одевшись, девочкам пришлось бежать в свои школы даже без утреннего кофе. Анька ещё и с несделанными уроками побежала. Она же их всегда успевала перед школой приготовить, после утренней уборки двора. Двор в это майское утро тоже остался неубранным.

Что подумал инженер из Берна Михаель Кнопп, проснувшись от того, что его муторный пьяный сон перешёл в эротический, а потом и вовсе стал явью, неизвестно. Известно только, что, обнаружив на себе бушующую белокурую фурию, он не лишился рассудка, его арийские нервы выдержали, и нервный срыв, переходящий в инфаркт, не случился. Михаель за свои тридцать пять лет ещё не познал женщину подобной силы красоты и страсти и как-то сразу смирился с судьбой, силясь при этом хоть как-то увязать происходящее с клочками воспоминаний в кипящей и трещащей с похмелья голове. Сделать это, одновременно занимаясь любовью с бешеной русской, скачущей на нём, словно комиссар — в последний бой с капитализмом, оказалось категорически невозможно.

Вчера его молодой русский коллега по Технопарку, который они собирались организовать в Питере, обещал чудесное знакомство с русской красавицей, но Михаель отнёсся к предложению скептически. Советские девушки казались ему зажатыми и закомплексованными азиатками, а сейчас на нём бушевало адское пламя любви. Адское, но нежное. Образы с трудом укладывались в раскалывающейся голове швейцарца, лишь одна мысль пробивалась к сознанию.

— Вот это женщина! Мечта!

Значит, Илья не обманул, и они всё-таки доехали к его подружкам из общаги первого меда. Память безмолвствовала.

Воспоминания обрывались на чудесной маргинальной забегаловке у Пушкинской площади, где они, готовясь к встрече с прекрасным, пили сначала отвратительное пиво с водкой, «ёрш», как называл сей напиток Илья, потом коньяк, потому что понижать градус нельзя. Потом пили загадочный самодельный коктейль «белый медвежонок» с бородатым художником с Пушкинской, 10, который, услышав, что Михаель из Швейцарии, сразу потащил их к себе в мастерскую, чтобы показать настоящую картину Шагала и свои картины, гораздо более интересные, чем конформистский, исписавшийся в самоповторах Шагал. В мастерской они пили водку и собирались ехать в… Купчино. Купчино!

— Купчино? — спросил Михаель у задыхающейся на нём от бешеного темпа счастья прекрасной фурии.

— Купчино, — согласно кивнула головой красотка, логически замкнув цепь его воспоминаний, и тут же начала оргазмировать с такой силой и страстью, что Михаель тоже не удержался, кончил и закричал с нею в унисон, и их ария была достойна обожаемого им Вагнера.

Отрычавшись, Михаель откинулся на подушку, закрыв глаза и осознавая случившееся.

В первый раз в жизни у швейцарца случилась полная гармония с женщиной в постели. Ради этого стоило приехать в Россию. Хотя город ему тоже понравился. Красивый, но запущенный. Захотелось закурить. Он открыл глаза и увидел, как светящаяся счастьем, абсолютно незнакомая, но уже такая родная красивая голая женщина протягивает ему прикуренную сигарету. Чудеса, да и только!

Но на этом чудеса не кончились. Пока швейцарец курил, русская фройлен покорно лежала рядом, прижавшись к нему горячим телом, и, не говоря ни слова, гладила его по волосам. Потом, словно спохватившись, накинула халатик и убежала (швейцарец успел разглядеть убогость обстановки вокруг), вернувшись с тарелкой жареной картошки, тарелкой котлет впечатляющих размеров, от которых валил вкусный пар, и со стаканчиком рассола от огурцов, блестяще зеленевших на тарелке с котлетами.

«А может, и правда пришла пора жениться? — предательская мысль в первый раз в жизни пришла в холостяцкую голову Кноппа и поселилась там без разрешения. — Мне положительно нравится эта женщина. И папа с мамой будут счастливы».

Так был покорён найденный на помойке «пьяный финн», гражданин Швейцарии Михаель Кнопп.

Конечно, он не сделал Алле предложение в тот майский день. Практически невозможно сделать предложение человеку, который не говорит на немецком, французском и английском, на которых ты говоришь отлично, не даже на итальянском, который ты немного учил, ну а на её варварском русском языке ты ни бельмеса не смыслишь.

И, вообще, прощание их вышло угловатым и скомканным. Кнопп позвонил Илье, понял, что находится непонятно где и с кем, позвал жестом к телефону Аллу, чтобы она назвала адрес. Всё время, что Илья ехал за ним, они пролежали с Аллой под одеялом, молча и неистово лаская друг друга. Периодически они, забываясь, начинали эмоционально что-то объяснять друг другу, но замолкали на полуслове, убеждаясь в бесполезности своих речей. К тому же им чертовски приятно было даже молча лежать рядом. Алла нежно шептала Михаелю на ухо непонятные слова, обжигая его шею и ухо слезами и прерывистым дыханием, а Михаель в ужасе ждал звонка в дверь, понимая, что всё волшебство кончится с приходом товарища.

Так и случилось. Илья привёз ему одежду и забрал его в «Асторию», где он остановился. Михаель так и не понял, куда делась его рубашка и почему костюм замочен в тазике. Илья помнил о прошедшей ночи больше, но не намного.

— Ну, ты дал, Михаель! Если б ты мне сейчас не позвонил, я б уже ментов напрягал тебя искать! Герой-любовник, мля! Извините, девушка, сколько мы вам должны за беспокойство? Нисколько? Ну, ещё раз извините. Не уследил за товарищем. Ты зачем пошёл с этим козлом Чабаном на пьяный угол? Варум, Михаель? Это ж всем известный разводила! Ты рожу его уголовную не видел, что ли? Я только на минуту с девушкой покурить вышел — захожу, а этого чудика уже нет. Полночи бегали, искали его по району, а он вот где. Через два квартала от общаги. Далеко ушёл. Хорошо, что живой! Он как к вам попал?

Алла только грустно махнула крылом.

— Ну, спасибо, что приютили. Видал, Михаель, какие у нас люди золотые. У вас за бугром фиг кто бы пьяного иностранца в дом пустил. Кошелька-то при нём точно не было, дамочка? Может, хоть документы отдадите? Ну ладно-ладно, извините. Просто знаете: такая морока их восстанавливать! Пошли, Казанова!

Одетый в джинсы и свитер Ильи, Михаель смущённо переминался с ноги на ногу, ни слова не понимая из разговора своего товарища с девушкой своей мечты. Близорукие глаза смотрели в пол. Он хотел уйти как можно скорее, потому что ему совсем не хотелось отсюда уходить. Они ушли. Алла села на кровать и горько заплакала.

А через месяц, в тёплый июньский вечер, когда Алла сидела дома перед недавно купленным цветным телевизором совершенно одна, потому что Анька, уже поступившая в ветеринарку, как обычно, где-то болталась с чужими собаками, а Женька, как обычно, где-то болталась с парнями, в дверь настойчиво позвонили.

Алла открыла дверь, и в коридор вошёл смущённый швейцарец в очках и с охапкой роз в руках, за ним стоял Илья, картинно закатывающий глазки.

— Я люблью тебья. Будь мойей женой? Как тебья зовьют? — протараторил вызубренные фразы мужчина, найденный на помойке.

Так Алла и Михаель нашли своё личное счастье. Алле пришлось впервые в жизни сделать загранпаспорт, чтобы отправиться в Берн знакомиться с новыми родственниками. Наличие взрослых дочерей Михаеля не смутило. Он пообещал забрать их через год в Берн, когда они с Аллой переедут в пригородное шале, которое он уже начал строить.

Неожиданные перспективы потрясли семью Пугачёвых. Женя строила планы покорения европейских юношей, а Аня с трудом привыкала к мысли, что скоро ей придётся покинуть своих знакомых и любимых четвероногих друзей, к тому же придётся бросить ветеринарку. Но зато за маму Аня была очень рада. А когда Михаель, узнав о её увлечении собаками, сказал, что у его родителей живут сразу три чихуахуа, и в Швейцарии все очень любят собак, Аня внутренне просияла. Поэтому она с лёгким сердцем отпустила и так летающую на крыльях счастья маму лететь на самолёте (кстати, в первый раз в жизни) за рубеж, чтобы начинать в тридцать один год новую, теперь уж точно счастливую жизнь.

Глава 4

Участковый

Сергей Казанков помнил этого странного парня и сразу понял, что пришёл он сюда именно к нему Год назад он уже сидел у них в отделении. Только тогда он был весь в крови. Причём, как выяснилось, не своей, а неудавшихся обидчиков его друга-рэпера, заглянувших на школьную дискотеку засвидетельствовать ему своё презрение. Друг-рэпер отделался лёгким испугом, а у стайки гопоты потери случились более серьёзные. Разбитые носы, губы, заплывшие глаза у всех семерых гопников, которых привезли прямо с дискотеки вместе с Иваном — так звали парня, защитившего друга. Просто не верилось, что он один отметелил целую банду. Пьяные драки для местной молодёжи — обычное дело, но такого расклада за свою трёхлетнюю службу в Вырице лейтенант Казанков не помнил и сразу из мужской солидарности проникся к отважному пацану уважением. Собственно, конфликт к моменту доставки компании в отделение себя уже полностью исчерпал. Стороны друг к другу претензий не выдвигали. Битая стайка окровавленных бритоголовых, учитывая наличие перегара, оставалась ночевать в обезьяннике до утренней профилактической беседы со следователем. Что возьмёшь с этой несовершеннолетней злобной босоты? А Ивана можно отпускать домой, но лучше в сопровождении родителей.

Парень запомнился Казанкову своей нелюдимостью. Дикий какой-то. Глаза горят как угольки, мышцы непроизвольно перекатываются под кожей, словно он ещё в драке, — поневоле залюбуешься таким персонажем. Позвонил домой и умолк в углу, насупив сросшиеся брови. На все вопросы любопытствующего Казанкова отвечал односложно и через силу. Но «спасибо» напоследок сказал: дикий, но дрессированный. Пришла за ним тогда мать, симпатичная, перепуганная женщина, которую Казанков сразу же вспомнил. Она вылечила их собаку. Звали её, кажется, Анной. Парень, как её увидел, стал совсем другим, прямо на глазах из дикого, тяжело дышащего зверя превратился в домашнего безобидного щенка. Подбежал к матери, улыбнулся, обнял, сказал неожиданно весело и бодро:

— Всё в порядке. Все живы. Прости, что напугал.

Мать — маленькая, сразу потерялась в его объятиях, но выбралась из них и подошла к Казанкову поблагодарить. Передала маме Казанкова какую-то склянку — «для вашей Люськи».

С тех пор участковый Ивана не видел. Но взгляд горящих угольков из-под сросшихся бровей помнил. Только сегодня взгляд у парня, наоборот, показался ему растерянным и потухшим. Просящие участия глаза Ивана делились с Казанковым неподдельным страхом.

— Что случилось, Иван?

— Беда, товарищ лейтенант. У меня мать подменили. Приехал из спортлагеря, а вместо мамы — чужой человек. И отец, как больной, только улыбается, ничего не говорит. Нужно маму искать. Боюсь я за неё.

Голос прерывистый, как в истерике. Бред какой-то. Маму подменили. Может, поганок обожрался? Хотя ещё не сезон. И зрачки в норме. Шатает его, как пьяного.

— Ты что — выпил?

— Нет! Я вообще не пью! Спортсмен! — обиженно отшатнулся парень. — Там что-то плохое происходит. Я чувствую. И собаки пропали. Поедемте к нам — сами всё увидите.

— Какие собаки пропали?

— Наши. Зурик и Фредди.

О волкодаве собачницы Анны по Вырице ходили легенды. Зуриком бабушки в посёлке пугали непослушных детей. Но пропажа собак — не повод для визита участкового.

— Вань, ты чего распсиховался? Ты ж спортсмен. Здоровый бугай. Возьми себя в руки. Ну, ты приехал, мамы дома нет, собак дома нет, может, они гулять пошли, а к отцу знакомая зашла? Такое тоже бывает. Ты же уже большой. Должен понимать. А ты сразу в милицию. Тоже мне, Павлик Морозов.

— Вы не понимаете. Она… — Иван буквально задохнулся от ненависти, — эта тётка чужая говорит, что она и есть моя мама. Она ходит в её одежде. Она… — парень снова задохнулся.

Нет, это не наркотики. Похоже, у пацана крыша съехала.

— Ну, ты остынь, Иван. Отец-то на месте. Он чего говорит?

— Ничего не говорит. Улыбается только, как пьяный. Надо их допросить. Узнать, где мама.

— Допросить, значит. Угу. Ну ладно, схожу с тобой, так и быть. У меня как раз вопрос к твоей маме есть.

Участок Казанкову достался спокойный, жили там в основном вырицкие работяги, причём многие из них продали дома питерским дачникам и съехали в посёлки подешевле. Дачники его почти не беспокоили. Так, изредка случалась пьяная бытовуха. Как же без неё? Цыгане на его участке компактно не проживали. Наркотой никто не барыжил. Никаких тебе ОПГ, рейдерства и таинственных преступлений. Максимум — утонет кто-нибудь по пьяни, или место на пляже не поделят. Скука смертная. Можно на дежурстве очередной детективчик проглотить. Детективы Казанков любил с детства и в милицию пошёл по призванию. Поэтому и поехал с Иваном посмотреть на его подменённую мать. Любопытство победило лень. Сели они с Ваней в казанковский «фольксваген» и через две минуты встали у широких ворот пугачёвского дома.

Озонированный прошедшей грозой воздух приятно освежал и вентилировал лёгкие. Казанков в душе порадовался, что выбрался из душного участка. Собаки во дворе у Пугачёвых действительно траурно молчали. Зато разлаялись их собратья с соседних участков. У входа в дом он почувствовал, как напрягся парень, его волнение и тревога холодной змейкой перебежали на спину участкового. Сергей даже машинально положил руку на кобуру. На всякий случай.

Дверь в дом оказалась открыта. На светлой кухне сидели родители Ивана и пили чай с клубничным вареньем и бубликами. Папа Дима в майке, спортивных штанах и с непокорным чубом на седеющей голове. Казанков видел его в первый раз. Мужик как мужик. Худой, простомордый, бесхитростный. Анну лейтенант сразу узнал и осуждающе посмотрел на Ивана. Мол, чего ты мне голову морочишь, парень? Вот же твоя мать, твою мать. Точь-в-точь, как год назад. Ну, может, волосы слегка в рыжий цвет покрасила. Так бабы только этим и занимаются.

— Добрый вечер, товарищ лейтенант! Садитесь с нами чай пить. Чем обязаны вашему визиту? Ванька что-то натворил?

— Да так, зашёл на огонёк без особых дел. Есть пара вопросов пустяковых.

Сергей сел к столу и принял от приветливой Анны большую кружку горячего ароматного, даже чересчур ароматного чая, одновременно пользуясь своим профессиональным правом и продолжая внимательно рассматривать хозяйку. Анна раскраснелась, то ли от чая, то ли от его взглядов, и стала казаться Казанкову необычайно притягательной, чего он точно не отмечал в прошлые встречи. Муж её молча прихлёбывал чай, стараясь не встречаться взглядом с милиционером.

— Как дела? — обратился к нему Казанков, и мужик, немедленно поперхнувшись чаем, отчаянно закашлялся.

Анна ловко подскочила к мужу и стала гулко стучать ему по спине маленькой ладошкой, попутно оправдываясь перед гостем:

— Беда у нас, товарищ лейтенант. Можно сказать, член семьи помер. Мы с ним в Вырице с первых дней вместе жили. С Зуриком-то нашим. Такое горе. Заболел наш Зурик сильно. Усыпить пришлось. Как родного человека схоронили. Димка вон никак в себя прийти не может. А Ваня как приехал и узнал, что случилось, вообще сам не свой стал. Кидается и на меня, и на Диму, как на врагов. Говорит, что мы Зурика специально извели. Вас вот теперь привёл!

— Врёшь ты всё! — Иван, до этого безучастно стоящий у входа в кухню, кинулся к столу и, схватив хлебный нож, стал угрожающе махать им перед собой. — Говори, кто ты такая и что ты сделала с моей мамой! Где она?

Казанков сам не заметил, как выхватил у парня нож, тут же завернув ему руку за спину и уложив рычащего Ивана мордой на стол. Рефлекс, однако. Сработал на чистом автомате. Опыт есть опыт.

— Ты что, парень, совсем озверел? Спятил? В колонию захотел? С ножом на родителей при милиции бросаться? Вот придурок! Я ж теперь обязан тебя арестовать!

— Ой, не надо, товарищ лейтенант! — заголосила Анна. — Не надо Ванечку в колонию! Мальчик просто не в себе. Он успокоится и будет как шёлковый. Правда, Ванечка?

Взятый Казанковым на болевой, Иван перестал рычать и извиваться, обмяк и стал поскуливать. Из его глаз покатились слёзы обиды и непонимания. К Казанкову подошёл Дмитрий и жестами, всё так же пряча глаза, показал, чтобы участковый отпустил парня.

— Ну и пожалуйста. Справляйтесь сами со своим полоумным.

Казанков, тяжело дыша, сел на стул и обиженно взялся за кружку с чаем. Иван продолжал тихо реветь, лёжа лицом на столе и крупно дрожа всем телом. Дмитрий обнял его сзади за плечи, деликатно оторвал от стола и вывел из кухни.

— И часто у вас такое? — спросил участковый.

— Бывает, — вздохнула Анна, и Казанкову сразу стало ужасно жаль несчастную красивую молодую женщину, — но с ножом первый раз.

— Схватил один раз — схватит ещё, — уверенно сказал лейтенант, — здоровый чёрт, как вы с ним управляетесь?

— Так и управляемся. Муж у меня золотой. Ванька же не его сын, он на нас двоих женился. А так у нас богатый опыт. Мы вон с монгольским волкодавом справлялись, чего там с Ванькой. У него психика нарушенная. Он и заговорил у меня года в три. И с детьми не ладил. Дрался, кусался. Эх, да чего уж там! Я сама во всём виновата. Доставалось Ванечке из-за моего собачьего хобби. На родного сына времени я тратила меньше, чем на собак своих любимых. Дура! Вот теперь расхлёбываю. И поделом!

— Понятно, воспитание — дело серьёзное, — рассудительно резюмировал Казанков, — упустишь — не воротишь, а сын ваш теперь опасен не только для вас, но и для окружающих.

— Ой, ну и что же делать, товарищ лейтенант? Ну простите его, дурачка! Мне уже предлагал психолог школьный похлопотать о направлении Вани в интернат специальный для таких же, как он, психически неуравновешенных. Но ведь Ваня спортсмен у нас. Надежда юношеской сборной области! Нельзя ему в интернат.

— А если он в тюрьму вместо сборной попадёт? А если он вас прирежет в следующий раз? Или ещё кого? Он же у вас бешеный. Вы об этом подумайте!

— Я собак своих брошу. Буду только Ванечкой заниматься. Товарищ лейтенант, забудьте о сегодняшнем инциденте. Ну, я вас очень прошу.

Анна сидела рядом с Казанковым, смотрела ему прямо в глаза, а ладонь свою горячую положила ему на руку. И от её взгляда в упор стало ему нехорошо. Неимоверное притяжение жило в этих глазах и обещание чего-то того, о чём не говорят вслух, и так это всё не вязалось с их разговором и только что произошедшей сценой, что матёрый мент Казанков растерялся и даже перевёл разговор в другое русло.

— Ладно. Попробую. Ничего не обещаю. Но и вы подумайте. Интернат в данном случае далеко не худший вариант. Ну да ладно. Может и правда, всё образуется. Мама моя и Люська вам привет передавали и благодарности.

— И им привет от меня. Пусть в гости заходят. Только лучше на следующей неделе, когда мои мужички с горем справятся. Как там мама с Люсей-то? На здоровье не жалуются?

— Да вроде, нормально всё. Тьфу-тьфу-тьфу. А вот у сестры моей питерской не всё хорошо. Есть вопрос. У её спаниеля ветеринары какой-то демодекоз нашли. Загибается собачка. Чего делать-то? Ей сказали, не лечится эта зараза.

— Демодекоз… — Анна задумалась и даже сняла свою горячую руку с руки Казанкова, — демодекоз, значит, угу. Пойду-ка я проведаю Диму с Ванечкой. Заходите к нам на следующей неделе или звоните.

Но не успела Анна выйти из кухни, как туда ворвался торжествующий Иван. К груди он прижимал маленькую тощую дрожащую собачку, которая, несмотря на доходяжность, умудрялась то и дело лизнуть его в нос.

— Фредди! Живой! Смотрите, что они с ним сделали. Он же не ел, наверное, дня три, а то и больше. Я его в бане в углу нашёл за поленницей.

— А мы-то его искали-искали, — всплеснула руками Анна, — ещё один мужичок, который никак не может пережить смерть друга!

— Не слушайте её! Я её вообще не знаю! Если вы мою маму искать не станете, я в Питер поеду в ваше управление на Литейном. Там заяву напишу! А жить здесь всё равно не буду! Фредди заберу и пойду к другу ночевать. Понятно?

— Понятно, — сказал Казанков, — золотые у тебя родители — вот что мне понятно. Ну, вот пускай они с тобой и разбираются. Беру вашу замечательную семью на заметку. Буду заходить периодически, интересоваться. У вас, кстати, в Питере родственники есть?

— У нас вообще больше родственников нет. Осиротели давно уже оба.

Глава 5

Кенга

Мама улетела за счастьем в Швейцарию. У Ани и Жени неожиданно началась взрослая самостоятельная жизнь. Теперь они жили в квартире вдвоём, каждая в своей комнате. Бабушка приехать опекать их не смогла: здоровье слабое, да и хозяйство не на кого оставить. Обещала заехать проведать как-нибудь. Слишком уж скоропостижно всё случилось.

С загранпаспортами у сестёр Пугачёвых проблема. У них ещё и обычных-то нет. Только весной на шестнадцатилетие выдадут. К тому же, чтобы вывезти дочерей за границу, Алле нужно будет получить согласие биологического отца, вписанного в свидетельства о рождении, а где этот кобель бегает — одному богу известно. Пока юрист по поручению Михаеля пытается разобраться с клубком бумажных проблем, девчонки живут сами по себе и не очень-то страдают.

Скорее исстрадалась бы Алла, если бы знала, что её любимая умница и красавица Женечка совсем забила на учёбу. А зачем она ей, ведь скоро она уедет в Швейцарию! Женька, получив неожиданную свободу, пустилась во все тяжкие. Денег, которые мама регулярно шлёт дочерям из-за границы, с лихвой хватает, чтобы завтракать с шампанским в «Метрополе» и устраивать едва не каждый вечер новым друзьям домашние вечеринки. Друзья у неё теперь не купчинские отморозки, а бывшие центровые мажоры с Галёры, переквалифицировавшиеся в валютчиков. Она через них и валюту меняет, и шмотки толкает. Полезные друзья. Помогли ей купить видик и телик, и теперь приезжают в гости со своими видеокассетами — типа новый фильм посмотреть. Смотрят обычно до утра. Возраст свой от ухажёров Женя всячески скрывает, чтобы не пугать их страшной статьёй.

Иногда на огонёк в нескучную квартиру дворнической дочки заглядывают бывшие Женькины хахали, откинувшиеся из колонии или дембельнувшиеся из армии, и тогда без драки не обходится. Перепадает и Женьке. Периодически к Пугачёвым заглядывает участковый, пугающий гулёну Женю детской комнатой милиции, но удовлетворяющийся хрусткой купюрой. У него таких гулящих малолеток в каждом доме хватает, а денежку только Женя выдаёт.

Жизнь настала яркая и весёлая. Единственное, что расстраивает Женю и мешает ей беспечно жить, — её сумасшедшая сестра. При маме они почти не пересекались. Теперь Женя ужасно тяготится этой сдвинутой замарашкой. Конечно же, Анька сразу, как только мать уехала, притащила домой собаку. Не прошло и часу! И ладно бы какую-нибудь породистую и милую, так нет же — самую настоящую дворняжку, лохматую жучку непонятного серо-бурого цвета, похожую на таксу своими короткими кривыми ногами и на овчарку своею волчьей мордочкой.

Теперь, пока Анька по полдня болтается в своей ветеринарной путяге, её страшилище не даёт Женечке никакой жизни. Во-первых, приходится запирать её у Аньки в комнате, чтобы она в самый сладкий сон около полудня не стучала своими когтищами по линолеуму в коридоре, во-вторых, надо всем объяснять, что это не её дворняга, в-третьих, она противно воняет псиной, да и просто — бесит! Хорошо хоть Анька наконец-то вставила нормальный керамический зуб на швейцарские деньги. Не так стыдно перед друзьями за неё, да и эта дурёха перестала от всех прятаться. Может, хоть теперь кто-нибудь на неё позарится и вылечит от собачьей болезни. А то ведь стыдоба страшная. Раньше говорили: «Ой, а ты не дворничихина дочка?» А теперь спрашивают: «Ой, а ты случаем не сестра этой Пугачёвой, которая каждую собаку в нашем районе знает?» Вот будет Женя скоро паспорт получать, точно другую фамилию возьмёт!

Из-за Женькиных вечеринок Аня сначала хронически не высыпалась. Но вскоре научилась спать под пьяный гул, орущий магнитофон или бубнящий видик за стеной. Главное, что в ногах у неё теперь сворачивалась клубком тёплая лохматая Кенга, после отъезда мамы превратившаяся в самого близкого Ане «человека» и лучшую подругу. С Кенгой они познакомились ещё год назад, когда прошлой осенью она прибилась к стае их дворовых собак. Аня сразу выделила её добрую смешную физиономию. Кенга всегда выше всех выпрыгивала, завидев её рано утром, за что и получила своё имя.

Кенга — добрейшее существо на свете. У неё есть удивительная черта — она славно ладит со всеми собаками: сучками и кобелями, щенками и аксакалами, дворняжками и чемпионами пород. Она — прирождённая собака-спутник, собака-друг, собака-психотерапевт. Лохматый сгусток позитива, хвостатый комок положительной энергии. Просто удивительно, как такое золото оказалось на улице. Теперь Аня и Кенга неразлучны, как лучшие подружки. Они вместе выгуливают доверенных Ане домашних питомцев, вместе делают еженедельную ревизию собак на Кондратьевском рынке. Не ладит Кенга только с Женей, и то по причине клинической стервозности последней и её плохого отношения к Ане. Кенга моментально реагирует на любое движение в сторону хозяйки, на любой недобрый взгляд или громкое слово. И тут уже малышку Кенгу никто не удержит, она так разрычится и распушится, что никто не захочет связываться с грозной шаровой молнией на коротеньких, но очень прыгучих ногах. В том числе — ни один из подвыпивших Жениных ухажёров.

Аня проявляет чудеса терпимости к разгулявшейся сестре. Летом в собачье время, то бишь в «каникулы», им вообще было не до выяснения отношений. У Ани появилась собака, у Жени — свобода, и, пересекаясь только ночью, они, сжимая зубы, терпели друг друга. Занятые своими делами сёстры даже не заметили неудачного переворота в стране. А каким счастьем для Ани оказались два лишних часа утреннего сна, с каким удовольствием она теперь встаёт в семь утра, досыпая за всё дворницкое детство. Мама улетела в начале августа, а первого сентября Аня пошла в училище. Занятия сразу же так захватили её, что она только в конце сентября поняла: сестра её вообще не ходит в школу.

— Да на фиг мне эта школа сдалась? Я лучше дома немецкий для Швейцарии поучу. Только маме не говори, ладно? — спокойно ответила Женя на её удивлённый вопрос.

Женя так давно ни о чём не просила Аню, что та её просьбу расценила как небывалый прогресс в отношениях и продолжила закрывать глаза на её раздолбайство. К тому же не хотелось расстраивать маму. Она сейчас такая счастливая.