Восемь трупов под килем

Заниматься подглядыванием было как-то не в его привычках. Первое изумление прошло (ведь Шорохов честно предупредил…), он отступил за косяк, стал слушать. Стол скрипел, двое пыхтели, ничего, в сущности, интересного для дела. Не сказать, что после увиденного толстяк Феликс сильно вырос в его глазах, но кроха уважения появилась. А вы, оказывается, батенька, авантюрист, ловелас и рисковый парень…

Феликс снова зарычал – теперь уж тишину не сохранить, даже если Герда засунула бы голову писателю в пасть. Но ей и самой уже было не до конспирации. Она стонала – ритмично, убыстряясь. Возможно, симулировала оргазм, возможно, нет. Махом все закончилось – стоны и возня. Турецкий ждал – может, скажут что-нибудь доброе.

– Экий вы у нас любвеобильный, господин Ряхин. Слезайте, хватит, сеанс окончен, вы мне все ребра отдавили, – деловито заявила Герда. Феликс закряхтел – он бы с удовольствием еще какое-то время полежал на этой живой подушке.

– Надеюсь, мы еще встретимся сегодня, милочка. Ближе к вечеру – у нас ведь вагон времени, не так ли?…

– Посмотрим, мой Сименон, посмотрим. Только сильно не напивайся, договорились? От тебя несет, как от пивной бочки…

Он слышал, как она спрыгнула со стола. Рисковать дальше не имело смысла. Беседы после секса, видимо, не будет. Турецкий поспешно ретировался, на цыпочках выбрался из подсобки, припустил к лестнице, пока не застукали за постыдным занятием. Мать честная! Это точно какой-то вертеп! Когда он пробегал мимо холодильного отсека, сердце предупреждающе екнуло. Не спеши, мол, сыщик. Он встал, повинуясь внутреннему голосу, постоял несколько секунд, ожидая дальнейших «инструкций». Подкрался к двери, из-под которой пробивалась полоска света, приложил к ней ухо.

Интересное местечко для свиданий. Хотя, если вдуматься, почему бы нет? В помещении температура на несколько градусов ниже комнатной, герметичность оставляет желать лучшего, «опасность» представляют лишь холодильные шкафы, в которых царит арктическая стужа. Парочку не смущало, что в одном из рефрижераторов совсем недавно лежало мертвое тело, которое впоследствии загадочно пропало…

– О, какая ты сладкая, у меня голова кружится, ты с ума меня сводишь… Черт возьми, у меня точно от тебя крышу сносит…

– Не вздумай показать, что между нами что-то было…

– Не волнуйся, я же не окончательный идиот… Послушай, давай еще разочек, а? У меня торчит на тебя, как после тонны виагры. Ну, разочек, мы быстро…

– Это приапизм, милый. Эрекция без основательных на то эротических причин… Ладно, шучу, не обижайся. Давай еще разочек, хорошо. Но только быстро, я страшно боюсь, ты должен войти в мое положение… Глупенький, да не в это положение…

Ах, сколько откровений дивных… До этой минуты ему и в голову бы не пришло заподозрить эту женщину в пристрастии к риску и случайным связям. Значит, он ошибся. Или у нее имеются «основательные на то эротические причины». Он оторвался от двери, побежал вверх по трапу. Встал за поворотом, стал ждать. Затягивать это удовольствие едва ли стоило, лестница – как-никак предмет общего пользования. Он подпрыгивал от нетерпения, косил через плечо. Из подсобных помещений над головой не доносилось ни звука – видимо, Герда осталась на камбузе, а Феликс вышел в кают-компанию. Ожидание, к счастью, не затянулось. Приоткрылась дверь, ведущая к холодильным агрегатам, и несколько секунд ничего не происходило. Турецкий отступил во мрак. Отворилась дверь пошире, выскользнула Ирина Сергеевна – в наспех надетой футболке, старых «бабушкиных» джинсах. Прическа на голове отсутствовала в принципе – она пыталась пригладить волосы руками, но это было смешно. Не каждому дано причесаться пятерней, как расческой. Ее лицо искажал страх быть пойманной. Она бегло огляделась (а вот вверх не посмотрела), побежала вверх по лестнице. Турецкий рисковал, но решил выдержать этот удар. Он не прогадал – женщина взлетела на короткий пролет и повернула буквально у него под носом – в коридор. Он слышал, как она испустила мучительный вздох облегчения. Турецкий терпеливо ждал. Вновь приоткрылась дверь, высунулась забинтованная голова матроса Глотова. Он поводил глазами, прислушался, вышел из отсека. Он не собирался спасаться бегством. Приосанился, подбоченился, широко улыбнулся сам себе. В этой улыбке были гордость, счастье, самодовольство – еще бы, такую бабу отхватил. Сунул руки в карманы и, негромко насвистывая, стал спускаться в машинное отделение.

– Ну, что ж, посмотрим, какие еще открытия принесет нам это утро, – пробормотал Турецкий.

На корме его поджидала еще одна занятная сценка. Он остановился, сдал назад. Манцевич не был пьяным, но он был зол и не прочь подраться. Он стоял вплотную к ограждению, а хорошенько поддавший Лаврушин – всклокоченный, рубашка выбилась из брюк – подвергал его неуступчивость жаркому разносу. Подобную картину Турецкий мог наблюдать вчера, но вчерашнее хоть как-то держалось в рамках приличия, сейчас же ситуация явно выходила из-под контроля. Манцевич сжимал зубы, сдерживался из последних сил, а Лаврушин распалялся, брызгал слюной, хватал его за локоть. Ветер дул на корму, слов почти не было слышно. Видимо, Лаврушин требовал от Манцевича воздействовать на шефа. Лейтмотивом звучало слово «Оленька». Пожелания выражались в грубой форме, что не могло позитивно сказаться на результатах «переговоров». Манцевич огрызался рублеными фразами, а Иван Максимович наседал, орал ему в лицо. Видимо, слюна попала в цель, Манцевич вздрогнул, вырвал локоть, ругнулся. Лаврушин вспыхнул, хотел ударить. Манцевич перехватил кисть, отпустил Лаврушину звонкую пощечину. Бедолага отлетел, гаркнул что-то боевитое, бросился в атаку. Манцевич без усилий вывернул руку, оттолкнул его. Брезгливо вытер ладони о штаны, повернулся, чтобы уйти, но Лаврушин жаждал реванша, подбежал, нанес неумелый удар по затылку. Окончательно рассвирепевший секретарь схватил одной рукой Лаврушина за шиворот, сжал, да так, что последний начал задыхаться, а другой отвесил оплеуху. Иван Максимович картинно повалился, ударился головой о палубу. Желание поквитаться с обидчиком выветрилось из нее полностью. Он схватился за вертикальную стойку леера, с ненавистью смотрел на Манцевича. А тот сплюнул, развернулся, зашагал к правому борту. Лаврушин с трагической миной на лице поднялся, мстительно погрозил кулаком, потрогал скулу, поморщился от боли. Он был в растерянности и даже немного отрезвел. Порылся в карманах, посмотрел по сторонам – Турецкий спрятал голову. Вытряс сигарету из мятой пачки, закурил, плюхнулся на металлический рундук.

– Судно показалось, – произнес за спиной насмешливый голос.

Он резко обернулся, мазнув взглядом неслышно подкравшегося Феликса, уставился на бескрайнюю водную гладь.

– Говорю же, показалось, – засмеялся Феликс. – Далеко мы зависли от берега. И пути судоходные, увы, в стороне. Странно, да? Мне тоже всегда казалось, что в Черном море плавсредств больше, чем рыбы. Следует признать, что это не так.

Он вытянул шею, посмотрел на Лаврушина, оседлавшего в тоске дремучей рундук.

– Бедный Иван Максимович. Не вышел из него задиристый петух.

– Вы тоже все видели? – догадался Турецкий.

– Почему бы нет? – пожал плечами Феликс, самодовольно улыбаясь. – Я уже давненько мерцаю у вас за спиной. Идея выбросить вас за борт меня не посещала, но уверяю вас, если бы посетила, воплотить ее в жизнь, а вернее говоря, в смерть, не составило бы труда.

Турецкий ощутил предательский холодок в позвоночнике.

– Почему не вмешались, позволили Манцевичу опустить достоинство Лаврушина ниже ватерлинии?

– Вы тоже не вмешались, – резонно возразил Феликс. – Да и будет урок этому недотепе. Держу пари, если он пожалуется Игорю, тот не примет никаких мер. Он дорожит преданностью Манцевича. Народ, как говорится, безмолвствует, – Феликс картинно развел руками.

– Молчание народа – золотой запас державы, – пробормотал Турецкий.

– Пусть так, – хохотнул Феликс. – Протрезветь этому парню не помешает. Не умеет пить. Вот посмотрите на меня, – он с какой-то самоиронией постучал себя кулаком в грудь. – Славно выпил, но ведь держу себя в руках? И дальше буду держать. Потому что грамотно опохмелился, – писатель натянуто засмеялся. – В России пьяный лирик больше, чем трезвый поэт, но меньше, чем опохмелившийся прозаик. А вы, как погляжу, ни в одном глазу?

– Упущение, самому не нравится, – проворчал Турецкий. – Обязательно нагружусь к вечеру.

– Кстати, Александр Борисович, – Феликс воровато посмотрел по сторонам, – вы не искатель приключений, и вас не слишком увлекает то, что происходит здесь, верно?

– Вы ужасно прозорливы, Феликс. Предлагаете принять участие в бунте?

– Шутливое предложение, Александр Борисович, – Феликс вроде бы усмехался, но глаза смотрели серьезно. – Салим, Манцевич и оба матроса никогда не пойдут вопреки воле босса, а, стало быть, мы не сможем повлиять на перемещения «Антигоны». Их не больше, но они сильнее. Склонить кого-то из этих людей на свою сторону вряд ли удастся.

– Вы про шлюпку? – содрогнулся Турецкий.

– Боже упаси! – ужаснулся Феликс. – На маленькой шлюпке, такой толпой, да в открытом море? К тому же, я не умею плавать. Вы умеете?

– Я умею, – усмехнулся Турецкий, – а значит, проживу на несколько минут дольше вас.

– У нас отняли средства связи, то есть сотовые телефоны, – развивал тему Феликс. – Все это добро лежит у Голицына в сейфе. Сейф в его каюте, ключи он носит с собой, но нам эти телефоны на хрен не нужны – сомневаюсь, что в открытом море поддерживается связь.

– Тогда о чем вы?

– О спутниковом телефоне. Это так, информация к размышлению. Не знаю, где хранит он свою штуковину, возможно, тоже в сейфе. Как насчет выкрасть, дозвониться до какой-нибудь официальной структуры, скажем, до береговой пограничной службы или банальной милиции, рассказать о событиях на яхте, дать свои координаты? Уверен, что официальные власти не разгонятся, но ведь прибудут когда-нибудь? Это лучше, чем ждать, когда нас всех тут перешлепают. У Игоря едет крыша, разве вы не видите?

– Это шутливое предложение? – недоверчиво хмыкнул Турецкий.

– Пища для размышлений, – пояснил Феликс. – Можно напрямую спросить у Ирины Сергеевны, где ее муж держит спутниковый телефон.

– Полагаете, он такой идиот, что оставляет его на виду?

– Мы справимся, – Феликс заговорщицки подмигнул. – Вы же не выдадите меня в случае провала?

– А вы бы не выдали меня?

Феликс смутился под прямым насмешливым взглядом.

– Вы правы, о благородстве лучше писать в книжках, чем трясти им в жизни. Если хотите, можете заняться, Александр Борисович. Параллельно, так сказать, вашему основному занятию.

Феликс растворился в недрах корабля. Мимо Турецкого протащился поникший Лаврушин. Он окликнул Ивана, но тот открестился раздраженным жестом – никаких, мол, комментариев и интервью. Скрипнула и хлопнула дверь. Оборвалась музыка на верхней палубе. Что-то загремело в интерьере. Турецкий кинулся на шум, но встал в проеме. Справятся и без него. Голицын уже проснулся, впрочем, трезвее не стал, блуждал по яхте, оступился на лестнице, растянулся и, поминая всех чертей и матерей, пытался встать. Неторопливо спустился Салим, подхватил хозяина подмышки, покосился на Турецкого и потащил Голицына в каюту. Турецкий проводил их глазами. Площадная ругань в исполнении миллионера разносилась по всей палубе. Видать, хорошенько его тряхнуло, и снова потянуло в сон. Он перестал ругаться, повис на Салиме, словно пустой пиджак. Охранник отпер дверь ключом, втащил бизнесмена внутрь, при этом ноги последнего волочились по полу, застряли в приступке. Салим дернул с силой, тапок слетел с ноги господина. Несколько секунд в коридоре никого не было, потом возникла рука, забрала тапок. Приоткрылась дверь напротив, человек, которого не было видно, что-то произнес – видимо, Салиму. Какое-то время двери были приоткрыты, потом одновременно захлопнулись. Можно было уходить, но Турецкого что-то остановило. Он ждал. Дождался – Салим выбрался из каюты, посмотрел по сторонам, запер дверь. Сделал несколько шагов, снова осмотрелся, вошел в каюту справа. «Вот тебе раз, – озадачился Турецкий. – Каюта Николая?» Мгновением позже отворилась дверь на левой стороне, выбрался Робер Буи. Стрельнул глазами и торопливо засеменил в носовую часть судна. Отворил каюту покойника, пропал в интерьере.

Турецкий почувствовал легкую тошноту. Это, правда, то, о чем он подумал? Или лучше не думать? Он помялся, переборол нерешительность, двинулся по коридору. Остановился возле «Николаевой» каюты, посмотрел по сторонам, приложил ухо к двери (скоро профессионалом станет в области подслушивания). За дверью что-то бурчало – словно кот мурлыкал. Он нагнулся, отыскал замочную скважину и, рискуя получить дверью по лбу, пристроил к ней глаз. Мелькнуло мужское тело, за ним еще одно. Трудно понять, чем они там занимались – уж больно узкая щель. Просматривался фрагмент иллюминатора – под ним вчера лежало тело. Фигуранты обосновались где-то дальше. И вдруг послышался странный смех. Откровенно жеманный, высокий, не русский, не мужской – хотя и воспроизводил его субъект мужского пола. Турецкий озадаченно почесал затылок. Такая вот «горбатая гора», блин… Почему бы не войти? Он имеет право, он расследует серию преступлений, одно из которых свершилось в этой комнате. А эти двое очень подозрительные элементы… Он медленно и осторожно провернул ручку, потянул дверь, но фокус не удался – Буи предусмотрительно заперся за собой.

Поразмыслив, он пришел к выводу, что ничего страшного – сам останется целее и конфликтов будет поменьше. Не стоит ждать, пока в коридоре кто-нибудь объявится. Он направился в носовую часть, выглянул наружу. Ничего там не было особенного, кроме Николь, которой надоели песни и пляски, и теперь она валялась на шезлонге в носовой части нижней палубы, подставляя жаркому солнцу костлявый бок. Почувствовала, что за ней следят, подняла голову, устремила в пространство затуманенный взор. «Можно позвать, – мелькнула забавная мысль, – и вместе постучаться в каюту, где засели эти гаврики. Вот потеха-то будет».

Впрочем, неизвестно. Что для русского развод и девичья фамилия, для француза – обычное семейное дело. Члены всякой семьи имеют право на частную жизнь… Он отступил, пока его не «отсканировали», вернулся в коридор, прислонился к стеночке, погрузился в ожидание. В сумасшедшем доме наступило временное затишье. Никто не бегал, не ругался, не дрался, не орала музыка. Неподвижное состояние быстро наскучило. Но очень кстати скрипнула дверь. Турецкий напрягся. До каюты четыре шага – если человек отправится в носовую часть, встреча станет неизбежностью. Он сунул руки в карманы, сделал вид, что только вошел с палубы. Но столкновения не произошло. Он глянул за угол, проводил взглядом удаляющуюся спину Салима. Спина была невыразительна и не могла ничего рассказать. Он спрятался, дождался, пока вновь откроется дверь, отступил и снова шагнул. Как уже надоели эти глупые танцы!

И все же лобовое столкновение произошло. У француза было прекрасное настроение. Такое лицо, словно ему, наконец-то, дали облегчиться после выпитой канистры пива. Тень беспокойства пробежала по лицу, но быстро сменилась благодушием – он просто столкнулся с человеком, который не видел, откуда он вышел. «Ах, вы, шалунишки», – подумал Турецкий.

– Доброго денечка, месье Буи, – раскланялся Турецкий. – Как дела?… – чуть не вырвалось «сердечные». – Как успехи, супруга, настроение?

– О, спасибо, все о\'кей, – заулыбался Робер. – Вот, решил подышать свежим воздухом. А у вас как дела, детектив? Вы уже… сделали свое открытие?

– Полагаю, что да, – простодушно отозвался Турецкий. – Думаю, к утру следующего дня это прекрасное судно войдет в акваторию города Сочи, и все невиновные отправятся по домам.

– Правда? – насторожился француз.

– Истинная, – подтвердил сыщик.

– А виновный?

– А виновный домой не отправится.

– Вы уже нашли… что хотели?

– Имею серьезные основания полагать, что ночью я покажу гостям «Антигоны» человека, виновного в злодеяниях.

«Что ты несешь?» – подумал он.

– А почему… – француз замялся, – не сейчас?

– Нужно кое-что уточнить.

Утверждение было взято с потолка, но того стоило. С физиономии француза слезло любовное томление и прочно обосновалась крайняя степень задумчивости.

– Это очень интересно… – настороженно пробормотал он. – А что дает вам… м-м, основания… – он мучительно подбирал русские слова.

– Я понял вас, – отмахнулся Турецкий, – не продолжайте. Преступник допустил досадную небрежность и выдал себя – пусть не с потрохами, но вполне определенно. Если сработает моя ловушка, то ночью или рано утром он будет в руках правосудия.

– Ловушка… – окончательно растерялся француз. – Это, простите?..

– Это что-то из охоты, – объяснил Турецкий. – Западня, капкан…

Говоря по-русски, «взял на понт». На языке военных это еще называется «вызвать огонь на себя». Можно не сомневаться, что интересную новость Буи растреплет жене (как бы они ни относились друг к другу), кое-кому еще, да и Николь не будет держать язык за зубами, так что к вечеру вся честная компания, сведенная волею судьбы в плавучем доме, будет в курсе, что сыщик что-то замышляет. И даже невиновные насторожатся.

Робер понятливо закивал, бочком протиснулся мимо сыщика, вывалился на палубу. Он досчитал до тридцати и тоже вышел. Француз, нисколько не смущенный тем, чем занимался минуту назад с Салимом, подкатился к жене, разлегшейся в шезлонге, опустился перед ней на колени, начал что-то говорить, поглаживая ее по ноге. Француженка не сразу включилась. Удивленно смотрела на его руку, удивляясь, чем это он тут занимается. Потом нахмурилась. Потом расхохоталась. Потом опять нахмурилась, оба повернулись и уставились на Турецкого, который выискивал облачка в безоблачном небе. Николь уже не казалась смертельно пьяной. Невзирая на все свои недостатки, тупой она не была. Турецкий приветливо помахал ей рукой и поспешил убраться.

Турецкий допустил преступную небрежность, которая в итоге чуть не стоила ему жизни. Он понимал, что, примеряя роль живца, должен позаботиться о собственной безопасности. Но дальше понимания дело не шло. Он поступал, если вдуматься, верно. Профессиональное самолюбие уязвили, он отдавал себе отчет, что расспросами людей и построением версий с места не сдвинется. Следов нет, улики отсутствуют. Ни мотивов, ни основных подозреваемых. А делать что-то надо. И не страх перед «крутизной» Голицына и его клевретов заставлял его работать. Достойный противник бросил вызов, он его принял, он должен разыграть эту партейку, и нечего пенять на тормозной путь…

До обеда он провалялся в каюте, принципиально ничего не делая. Он гнал из головы ненавистные лица, старался не слушать, что происходит снаружи, думал о жене, томящейся во «всесоюзной здравнице». А может, уже и не томится, увлекательно проводит время с каким-нибудь Гошей, Эдиком или Казбеком – не оттого, что так хочется, а дабы досадить единственному и неповторимому муженьку…

В четвертом часу Герда принесла запоздалый обед. Она была подозрительно молчалива, не горела желанием общаться. Смотрела на него с затаенной робостью. Поставила поднос, сделала кокетливый книксен, выждала несколько мгновений – не начнет ли сыщик беседу первым, вздохнула.

– Все в порядке? – спросил Турецкий.

– Ну, примерно, – неопределенно пожала плечами Герда, отдирая глаза от подноса. «Не отравлено ли?» – подумал Турецкий. – Во всяком случае, все живы. Игорь Максимович спьяну полез на мачту, Салим его стащил. Француженка сиганула за борт – хотела погнаться за катранчиком. Глотов скинул ей круг, прыгнул сам, вытащил, жутко ругаясь, сейчас она лечится у себя в каюте «божоле» урожая пятидесятого года. А в остальном, прекрасная маркиза… Тент натянули на верхней палубе.

– Очень нужен? – не понял Турецкий.

– Не очень-то там безоблачно, – Герда выразительно кивнула на иллюминатор. Турецкий тоже повернул голову. Откуда что берется? Небо затянули клочковатые седые облака, моросил дождь – капли воды ползли по стеклу.

– Как Ольга Андреевна?

– Никак, – вздохнула Герда. – Ее уже нет с нами. Этой женщине необходима срочная психиатрическая помощь.

Не дождавшись доброго слова, женщина удалилась. В шесть часов вечера он вышел из каюты. В окружающей его атмосфере что-то сильно изменилось. Сновали зыбкие тени, люди друг с другом почти не разговаривали. Небо потемнело, хотя до сумерек оставалась еще пара часов. Море угрожающе и утробно рокотало, яхта плавно покачивалась на монотонной волне, было слышно, как наверху дождь молотит по тенту. Турецкий бродил по судну, остерегаясь темных углов. Сердце сжималось, чесалось под лопаткой. Ну что ж, если у вас нет паранойи, это еще не значит, что за вами не следят…

Предчувствия висели над душой. Он чувствовал, что злодей затаился, готовится нанести удар. Кому? Турецкому? Кому-то другому? Что у него на уме? Почему психует и безбожно пьянствует Голицын? Какие страхи терзают Ирину Сергеевну? Если все плохо, зачем они отправились в путешествие? В машинном отделении матрос Глотов нервно протирал ветошью замасленную деталь, похожую на ручную гранату. Пугливо покосился на сыщика, облизнул пересохшие губы.

– Лимонка? – пошутил Турецкий, кивнув на болванку.

– Мандаринка, – буркнул матрос, давая понять, что общаться не намерен. Он выглядел взволнованным, каким-то напряженным, но причины тому могли быть самые разные.

Яхта казалась вымершей. Люди попрятались по каютам, выжидали. Он обошел нижнюю палубу по наружному периметру, постоял, прижавшись к борту, подставляя голову каплям воды и холодному ветру. Погода резко изменилась. Ветер дул порывами, гоня на восток махровые тучи. Пасмурность простиралась до горизонта, только на востоке – в районе черноморского побережья России – между небом и морем оставалась узкая полоска неба. Он поднялся наверх, понаблюдал, как ветер треплет натянутый над шезлонгами тент. В кают-компании царила пустота, тут кто-то был несколько минут назад – сигарета, раздавленная в хрустальной пепельнице, еще дымилась. На камбузе было тихо. Он дошел до шторы, поднял руку, чтобы ее отогнуть. Тянущее чувство возникло в позвоночнике. Он резко обернулся. За спиной никого не было. Но кто-то пару мгновений назад очень недобро на него смотрел. Стеклянные двери были закрыты – он сам их закрыл, чтобы не трепало ветром. Он быстро пересек кают-компанию, распахнул двери.

На палубе хозяйничал ветер, трепал брезентовый навес, отыскал в ней, видимо, дырку и залихватски по этому поводу посвистывал. «Параноиком становлюсь», – невесело подумал Турецкий, озирая дощатый настил, жмущиеся друг к дружке шезлонги, спасательный круг, прицепленный к лееру. Закрыл двери, вышел из кают-компании, отогнув штору. О недавнем присутствии Герды на камбузе говорила чугунная посудина с внушительными ручками, пыхтящая на плите. Он сошел вниз. Единственный человек, которого он встретил, был Салим, застывший на перепутье – в точке, где сходились дороги из трюма, с верхней палубы и всех коридоров. Тот услышал, как за спиной скрипнула лестница, стремительно повернулся на левом носке. Рука машинально отправилась за отворот пиджака. Мелькнула кобура, фрагмент «упряжи». Турецкий соорудил миролюбивый жест.

– Что-то нервным вы стали, Салим. Не бойтесь. Что там у вас, покажите?

Салим поколебался, опустил руку. Пола пиджака вернулась на место. Демонстрировать свою «игрушку» он не собирался.

– Пистолет – это хорошо, – улыбнулся Турецкий. – Он успокаивает. Пистолет – это продолжение мужского достоинства. У вас же все в порядке с мужским достоинством?

Телохранитель беспокойно двинулся, всмотрелся в лицо говорящего. На что он, интересно, намекает? Растерянность блеснула в глубине глаз, дрогнула жилка на виске. Неужели прокололся? Не позавидуешь человеку. Суровый восточный парень, представитель нелегкой профессии – и вдруг такое… Чудно. Как это у них происходит? Как удается скрывать свои маленькие увлечения, что они чувствуют, как находят друг друга? Ну и ну!..

С наблюдательностью у Салима проблем не было. Кончики ушей заметно покраснели. Он прикладывал максимум усилий, чтобы не выдать растерянности.

– Все в порядке, Салим, – бросил Турецкий. – Полагаю, и у вас тоже? Как дела у Игоря Максимовича и его дражайшей половины?

– Неплохо, – пробормотал Салим. – Игорь Максимович и Ирина Сергеевна отдыхают у себя в каютах. Чем вы занимаетесь, Турецкий?

– Как чем? – изумился сыщик. – Расследую преступления, неужели не видно? В данный момент направляюсь к себе в каюту. Выпью пару бокалов вина, приму душ похолоднее…

– Ходят слухи, что вы что-то нашли, – Салим не решился поставить вопрос, он прозвучал в форме утверждения. – Вы не хотите предоставить отчет Игорю Максимовичу?

– А может, вам? – засмеялся Турецкий. – Признайтесь, Салим, вы бы не стали возражать, если бы вначале я поставил в известность вас?

Он уходил, провожаемый тяжелым взглядом, забрался в каюту, хлопнул дверью, перевел дыхание. Ну и гадюшник. «Береги себя, сыщик», – прошептал он, ставя таймер наручных часов на половину девятого.

Состояние после сна было отвратительным. Судороги в теле, нечем дышать, тошнота подкатила к горлу. Еще один рецидив? Вроде не должно, двое суток прошло с момента приема «лекарства». Шатаясь, Турецкий добрел до гальюна, излил рвотную массу, умылся. Стало легче, но не настолько, чтобы пуститься в пляс. Вторая волна не задержалась, нанесла предательский удар. Что такое с ним происходило? Он двигался, словно ежик в густом тумане. Должно быть, подумал о свежем воздухе. Вывалился в коридор, доковылял до кормовой двери, выбрался наружу, встал, вцепившись в ограждение, подставляя лицо порывистому ветру. Ноги сделались ватными, поехали в разные стороны. Он прижался к борту, чтобы не упасть. Вспомнил, что на корме имеется рундук, куда можно присесть, туда и поволокся. Слез с трапа, доковылял, держась за поручень, до нужного места. Хотел свалиться на металлический ящик, но новый приступ тошноты уже поджидал. Были ли рядом с ним люди? Он не помнил. Горел фонарь где-то наверху, но на корму свет не падал. Он знал, что в желудке пусто, палубу изгадить не сумеет при всем желании, но с рефлексом не поспоришь: он высунулся за ограждение, охваченный спазмом. И вроде кто-то подбежал, да он поздно опомнился. Его схватили за ногу, оторвали от пола, вторая рука схватила за шиворот. Он и рад бы сопротивляться, но куда там? Мир перевернулся, рука оторвалась от леера под весом тела. Дыхание перехватило. Полет был коротким, но впечатляющим. Он плашмя ударился о воду, что не помешало мгновенно погрузиться в бездну. Боль была яростной, он не успел перед падением набрать воздуха. Голову расперло от страшного давления, глаза чуть не вылезли из орбит. Он заработал руками, ногами, всплыл, задыхаясь, отплевываясь, поднимая тучу брызг.

Он всплыл не там, где упал. «Антигона» покачивалась метрах в десяти от него. Ужас пронзил – неужели судно удаляется? Не может быть. Он откашлялся, набрал побольше воздуха в легкие, поплыл вразмашку, да очень некстати хлебнул воды, закашлялся, руки перестали слушаться, ноги потянули на дно. Да где же тут дно?.. Он оставался на плаву, но силы таяли. В глазах рябило, корма «Антигоны» сливалась с темнотой. «Судно не может плыть», – мелькнула угасающая мысль. Если бы работал винт, его бы засосало под румпель. А его не засасывает, просто судно дрейфует, а он пока нет…

Он поплыл из последних сил. Судно медленно приближалось, очертился крайний бортовой иллюминатор, гребень борта. На борту отсутствовали живые существа. Убежал злодей? Затаился? Он сделал отчаянный рывок, ударился грудью об обшивку, ушел под воду, в воде перевернулся, снова всплыл, жадно хватая воздух. Куда дальше? Он ощупывал борт, тщась найти какой-нибудь выступ, скрипел зубами. Смещался вдоль борта – ничего. Поплыл в другую сторону, чувствуя, как покидают силы, вот их остается совсем с гулькин нос…

Есть! Он ухватился за канат, свисающий с борта. Точно! Глотов нырял с кормы на его глазах, а выбирался, карабкаясь именно по этой «бакштовине» – одному из непонятных (но, видимо, нужных) элементов рангоута. Но Глотову силы было некуда девать, а у Турецкого кончались последние… Он обнял канат, сделал попытку подтянуться. Вроде удалось, но ноги соскользнули с гладкой поверхности бортовой обшивки, он погрузился в воду вместе с канатом. Трос был жестко закреплен где-то наверху, падение не стало роковым. Он вновь полез, сдирая кожу с пальцев. Нога нашла какой-то выступ, стало легче. Еще одна попытка вскарабкаться – она не удалась, и сил уже не осталось.

– Эй, помогите! – заорал он. – Человек за бортом!

Неимоверным усилием он обмотал канат вокруг руки. Теперь его будет держать – по крайней мере, какое-то время.

– Помогите! – вопил он. – Есть там кто-нибудь живой?!

Силы окончательно оставили организм. Если бы закрученный канат не держал его руку, он остался бы один на один с морем… Но орать он пока мог. И продолжал это делать, пока не услышал топот, над бортом не возникло смазанное пятно.

– Помогите! – хрипел он.

– Кто здесь? – испуганно вопрошал мужской голос. – Что вы там делаете?

– Нептун, блин, кто еще… – зарычал Турецкий. – Бросайте скорее круг… Лаврушин, это вы? Не спите же, потону сейчас…

Кто-то топал уже по палубе. Иван Максимович начал запоздало соображать, заохал. Спасательный круг, привязанный к канату, свалился с судна – чуть не на голову. Наверху уже кричали, сбежались люди. Он схватился за круг, всунул в него одну руку, размотал канат на другой руке, влез с головой в спасательное «плавсредство», тот перевернулся, Турецкий вновь оказался в воде, но сильные руки уже вытаскивали его вместе со спасательной штуковиной…

Он не помнил, как его перебрасывали через борт. Очнулся после того, как рухнул на палубу и несколько человек склонились над душой.

– Мужики, вы так добры, большое вам спасибо… – бормотал он, норовя приподняться.

Подбежал кто-то еще, склонился над ним. Люди расплывались в глазах. Но он запомнил, что последним был Феликс, а остальные трое – Лаврушин, Глотов, Робер Буи…

– Лежите, Александр Борисович, не вставайте, – проворчал Феликс. – Вижу, чувство юмора вам с успехом заменяет чувство самосохранения. Какого черта вы там делали за бортом?

– Сбросили меня туда, – стуча зубами, объяснил Турецкий. – Не сам же я туда отправился…

– Продолжается грустная летопись жертв, – невесело хмыкнул Феликс.

– Типун вам на язык, – огрызнулся Турецкий. – Не дождетесь…

– Да лично мне ваша смерть и не нужна, – неуверенно заметил Феликс. – Не знаю, как другим…

Турецкий лежал на палубе, закрыв глаза. Отдалялся ужас пережитого, оставался только холод, который начинал понемногу беспокоить.

– Спускаюсь, слышу крик… – объяснял собравшимся испуганный не меньше Турецкого Лаврушин. – А откуда он, непонятно. Туда – сюда, никого нет. Хорошо, что за борт догадался глянуть…

– Толку, что вы глянули, – ворчал Глотов. – Даже круг отвязать не можете.

– Так руки трясутся, – объяснял Лаврушин. – Откуда я знаю, как его снимать…

– Подождите, я опять ничего не понимаю, – бормотал, путаясь в словах, Робер Буи. – Нашего детектива кто-то пытался выбросить, или он?..

– Ага, сам спрыгнул, – нервно хохотал Феликс. – Жить ему надоело, рядовое дело. Все равно ни хрена не получается…

Из разговоров выходило, что первым крики Турецкого услышал «случайно» проходящий мимо Иван Максимович. Заметался, он действительно не знал, что делать в подобной ситуации. Слава богу, уже топал по палубе Глотов, а с другого конца подбегал Буи, который вместе с женой прогуливался под навесом (вот только неясно, куда жена подевалась). Лаврушин, как мог, объяснил Глотову сложившуюся ситуацию, а тот уже швырнул круг, вытащил с помощью подбежавшего француза незадачливого сыщика…

Весть о новом происшествии быстро облетела судно. За спинами мужчин объявилась Герда, растолкала всех, сунула Турецкому под голову спасательный круг, приказала лежать. Но он не хотел валяться – и без того уже становился посмешищем в глазах пассажиров и экипажа. Стал подниматься, его подхватили под локти, повели в каюту. Он лежал, приходя в себя, обводил пространство мутным взором, а над ним попеременно мелькали человеческие лица. Заботливую Герду сменила Ирина Сергеевна – бледная, с трясущейся нижней губой, она что-то у него спрашивала, он не понимал, чего ей надо. Возникла черная, как мартовский снег, Ольга Андреевна, склонилась над ним, потрогала голову, сунула в рот какие-то таблетки.

– Что это? – вяло протестовал он. – Избавьте меня от ваших медикаментов…

– Не нервничайте, пейте, – бормотала Ольга Андреевна. – Я лучше знаю, как лучше. Это обычное успокоительное. Я принимаю его тоннами. Мы же отныне с вами товарищи по несчастью… вас тоже пытались выбросить с этой чертовой яхты…

Его не пытались – его выбросили. Он выпил таблетку, и вскоре действительно настало умиротворение. Он выпадал из центра событий. Как сказал кто-то из великих: радугу, которая держится четверть часа, перестают замечать. Последним вторгся Салим, посмотрел на него с насмешкой, хотел войти, но выглянул в коридор и что-то его остановило. Передумал, закрыл дверь.

– Вот и вошли вы в скорбный список, Александр Борисович, – пробормотал он, закрывая глаза. – Вызвали огонь на себя, легче вам от этого стало?