Восемь трупов под килем

– Я… не знаю.

– Увы, – вздохнул Турецкий, – нападение было реальным. Ольга Андреевна потрясена, и, боюсь, ей требуется помощь психолога, которого на яхте нет. Повторяю, в реальности нападения сомневаться не приходится.

– О, боже… надеюсь, с ней все в порядке? А при чем здесь я?

– Когда вы в последний раз выходили из своей каюты?

Она задумалась.

– Давно… еще не стемнело. Я поднялась на камбуз, стащила пакет сока. Герды там не было… Подождите, – до нее дошло. – Вы что, подозреваете, что это я… напала на Ольгу Андреевну? Какая чушь, что я могу иметь против этой приличной женщины?

– Далек от мысли, – поморщился Турецкий. – Тревожит другое. Возможно, я преувеличиваю, но посудите сами. Беседы с пассажирами яхты донесли до меня несложную мысль, что смерти Николаю никто не желал. То есть, трудновато у людей с мотивами. Тем не менее, трагедия произошла. Подозревать, что кто-то станет покушаться на Ольгу Андреевну, было еще невероятнее. Но случилось. Такое ощущение, что кто-то усиленно принимается за семью вашего жениха. Просто хотелось бы вас предупредить, Ксения, будьте на всякий случай осторожны. Вероятно, я гипертрофирую опасность, но чем, как говорится, черт не шутит?

– Послушайте, но это бред сивой кобылы! – возмутилась Ксения. – Зачем вы меня пугаете? Кому нужна моя жизнь?

– С этого мгновения я глух и нем. Что сказано, то сказано. Вам решать. В няньки наниматься не собираюсь.

– Да постойте вы! – она выпрыгнула из кровати, когда он уже брался за дверную ручку. – Можете радоваться, вы меня напугали. С Ольгой Андреевной все в порядке?

– Ее отвели в каюту.

– Но я могу к ней?..

– Боюсь, не стоит. Женщина в шоке, она не может разговаривать. Надеюсь, у Голицына хватит ума выставить охрану у ее дверей.

– Но почему она не видела, кто на нее напал? Разве такое возможно?

– Возможно, – подумав, допустил Турецкий. – Всякое возможно, Ксения. Ее пытались перебросить через ограждение – не вышло. Думаю, на ее месте у вас бы тоже все чувства отбило от страха. Особенно после того, как ее едва не задушили…

В коридоре было тихо, как в могильном склепе. У каюты Лаврушиных возвышалась глыба телохранителя. Хватило у Голицына ума. Бодаться с этим цербером не хотелось. Это терпимо, нормальные герои всегда идут в обход. Он повернул направо, в носовую часть. Июльская ночь была тиха и прозрачна. Судно покачивалось на легкой волне. Вдохнув побольше воздуха, чтобы унять избыточную злость (а оставить ровно столько, сколько надо), Турецкий вскарабкался на верхнюю палубу.

– Я слышала шум, – женская фигура в длинной, спадающей до пят накидке оторвалась от ограждения. – Что-то случилось, Александр Борисович?

– О, господи… – он чуть не перекрестился. – Вы как призрак заброшенной яхты, Ирина Сергеевна. Какого, простите, лешего вы тут делаете?

– Как-то грубовато вы выражаетесь, – растерялась женщина. – В чем проблемы, детектив? Я заслужила вашу грубость?

– И давно вы тут стоите?

– Ну, я не засекала… Как поговорила с вами, спустилась в каюту, но там было так тоскливо… Поднялась сюда.

– Вас кто-нибудь видел?

– Да нет, не думаю. Такие странные вопросы…

– То есть, это не вы прокрались на корму и, за отсутствием других развлечений, попытались выбросить Ольгу Андреевну за борт? А когда не удалось, стали ее душить?

– Какие страсти, мама дорогая… – она понизила голос и как-то непроизвольно подалась к нему. – Вы шутите? Зачем кому-то выбрасывать Ольгу Андреевну за борт?

– А затем, что на тело, погруженное в воду, уже не действуют никакие законы, – он пристально всматривался в ее глаза.

– Вы шутите?..

– Устал уже, Ирина Сергеевна. Итак, вы, как плохой студент, ни черта не знаете. Вы слышали звон, но не знали, где он. Тем не менее, вы остались на месте, не испугались. Не барское это дело – бегать по каждому крику. Есть отличная новость – по судну разгуливает злоумышленник и выбрасывает за борт одиноких женщин. Пойдемте, пока не грянул гром, я провожу вас до кают-компании, а дальше уж сами. Не забудьте, кстати, объясниться со своим законным мужем, почему вы в столь поздний час где-то разгуливаете.

Он взял ее под локоток, повлек к кают-компании. Она не сопротивлялась, только дышала как-то подозрительно. Он не рискнул выходить с ней в освещенную зону. Вовремя остановился.

– Спокойной ночи, Ирина Сергеевна. Вам точно нечего сказать?

– Ну, что вы тянете из меня жилы?.. – она задрожала.

– Пардон, профессиональная привычка. Счастливо дожить до утра, Ирина Сергеевна.

Она убегала, как воровка, неловко маневрируя между предметами мебели, оглянулась, еще раз оглянулась, чуть не врезалась в косяк, исчезла за шторами. Он глубоко вздохнул, вошел в кают-компанию. Повертел головой, решая, как бы нарушить этот нечеловеческий порядок. Может, яхту поджечь? Тогда вся кодла загрузится в шлюпку, а утром их подберет какое-нибудь сердобольное судно. Останутся живы, разумеется, только те, на кого рассчитана эта шлюпка… Он шагнул к бару, распахнул створки, выхватил первое попавшееся, отвинтил крышку, сделал большой глоток. В принципе, неплохо, не обжигало. Коньяк приятно ласкал небо, оставлял мягкое послевкусие.

– А это что за явление?.. – он чуть не выронил бутылку, резко обернулся.

Герда, облаченная в испачканный фартук, стояла в проеме и строго на него смотрела. В руке она сжимала нож. Обычный кухонный нож. А может, необычный – здоровый, как турецкая сабля, и явно произведенный из качественной стали.

– Обороняться будете? – хмыкнул Турецкий, покосившись на «холодное» изделие. – Или сразу в атаку, без объявления войны?

– Ах, это, – она смутилась, спрятала нож за спину. Турецкий чуть не рассмеялся. – На кухне мыла посуду, а тут вы заскрипели створками бара… Почему вы пьете из горлышка? После вас будут пить другие, это ничего? Неужели трудно взять стакан – их здесь прорва?

– Виноват. – Турецкий завинтил бутылку, сунул обратно, захлопнул створки. – Нервы, стресс, дурное расположение духа. Вас не было на кухне примерно полчаса назад.

– Я была, – она пожала плечами, – вы просто плохо смотрели.

– Вы прикинулись кухонной утварью?

– Здесь несколько помещений, – в ее глазах зажегся интерес. – Если я не была на кухне, значит, я была на складе. Если меня не было на складе, значит, я была в подсобке, где хранится инвентарь для уборки.

«Как удобно», – подумал Турецкий.

– А без загадок нельзя, детектив?

– Очень удивлен, что вы, как Ирина Сергеевна, тоже не в курсе событий.

– Началась очередная война с Грузией? Нам на перехват идет авианосец грузинских ВМФ? – ее губы смеялись, но в глазах появилась настороженность. – Знаете, я всегда подозревала, что из-за этих окаянных вилок-ложек полностью потеряю представление о событиях в мире.

Он скупо обрисовал ситуацию. Какой ужас. Зачем? Почему? Миллион вопросов. Она надеется, ее не подозревают в этом страшном злодеянии? Герда готова поклясться здоровьем своей больной мамы, что никуда из очерченного служебными обязанностями ареала не отлучалась – ведь завтра для нее обычный рабочий день, да и сегодня еще не слишком поздно, всего какие-то минуты после полуночи… Он не понимал, издевается она или говорит серьезно. Она уже подбросила ему столько информации, и он не мог избавиться от ощущения, что вся она ложная. Вернее, не так. Те события, свидетелем которых стала Герда, в действительности имели место, но их проработка вела в тупик. Он просто зря потратил время. Кто она такая? У нее на лбу написано высшее образование и завидный интеллектуальный коэффициент. Какого дьявола она делает среди этих «вилок-ложек»?

– У вас накопилось много вопросов, детектив? – она выжидающе склонила головку.

Он задумчиво покачал головой.

– На данный момент, Герда, меня не устраивает ваша версия, о том, что вы никуда не отлучались с верхней палубы.

– А меня-то она как устраивает… – она попыталась пошутить.

– Вы закончили свои дела?

Она пожала плечами.

– В общем и целом…

– Тогда не задерживайтесь, ступайте в каюту. Не надо искушать судьбу. Хорошенько там запритесь и постарайтесь до утра не выходить.

И вот тут она, похоже, действительно струхнула. Сглотнула, немного побледнела.

– Ну, хорошо, если вы настаиваете… – она попятилась, растворилась в проеме.

Турецкий распахнул бар, извлек початую бутылку – пойло понравилось, отвинтил, хлебнул, дал время организму усвоить продукт. Когда он проходил мимо камбуза, то по привычке сунул туда нос. В святилище гурмана было пусто. Только лампа на светодиодах, встроенная в вытяжной шкаф, посылала на пол рассеянный пучок света. Но ведь и в прошлый раз ему показалось, что на камбузе пусто?

Опасность из разряда химерических становилась вполне конкретной. С каждым разом он проявлял все больше осторожности, входя к себе в каюту. Покосился на вросшего в проход Салима, переступил порог, включил свет. Запер дверь, пристроил под нее табуретку – какой ни есть, а шум поднимет. Осмотрел потайные уголки, ощупал иллюминатор. В принципе, подобные изделия имелись в каждой каюте. Их можно открыть и выбраться на палубу. Данным способом можно уйти, данным способом можно войти – при условии, что иллюминатор не заперт изнутри. Воспользоваться этой «уникальной» возможностью дано, разумеется, не каждому. Человек обязан обладать достаточной гибкостью, отсутствием болей в спине и скромными габаритами. Писатель Феликс, например, в такую дыру не пролезет. И месье Робер не пролезет. И Турецкому лучше не экспериментировать. Но мысль, безусловно, интересная…

Он рухнул на кровать, начал анализировать события прошедшего дня. С самого начала – с безрадостного пробуждения. Нет, лучше сменить позицию: он разорвал паутину сонливости, протер глаза, принялся расхаживать. Поспать в данной ситуации было бы самым приемлемым решением. А уж назавтра, со свежей головой… Он вымыл лицо, приподнял тарелку, под которой были остатки ужина, зачавкал ломтем говяжьего языка. События неторопливо протекали. Люди, разговоры, выражения лиц… Вот он взгромождается на квартер-дек позади капитанского мостика. Ольга Андреевна подвергается атаке неизвестного. Незадолго до этого он смотрел на часы. Было одиннадцать двадцать вечера. Перед этим он разговаривал с Ириной Сергеевной. До нее – с Лаврушиным. До Лаврушина – с Феликсом… Последний уверяет, что видел бегущего человека. И Шорохов уверяет, что видел. И, как ни крути, на Ольгу Андреевну напали. О мотивах лучше не думать, можно голову сломать. А вот расставить недостающие фигуры на шахматной доске – кто где находился за четверть часа до полуночи – это сделать можно. И лучше не затягивать. Плевать, что время сонное. Завтра эту публику охватит приступ забывчивости, или новые события заслонят старые…

Он подпрыгнул, выбрался в коридор. Охранник мерцал, точно вкопанный.

– Салим! – громко бросил он. – Это Турецкий. Передай хозяину, что я хочу видеть всех пассажиров яхты через четверть часа в кают-компании. Базар будет.

Охранник встревоженно шевельнулся. Но Турецкий не собирался отступать – в нем проснулся безумный следователь.

– И не вздумай говорить, что время позднее. В другой раз отоспятся. Просто передай мои слова. Пусть решает. Если решит, что сон важнее, Бог ему судья, спорить не стану. Будем дожидаться новых неприятностей.

Он захлопнул дверь, посмотрел на часы. Начало второго – нормальное время для полуночников. Приложил ухо к двери – любопытство никто не отменял. Пару минут ничего не происходило. Потом кто-то протопал мимо каюты. Крепко выругался человек – чувствовалось, что от души. Хлопнула дверь, забрюзжал мужчина, подхватил другой. Процесс, как говорится, пошел. Он засек время, завалился на кровать, забросил руки за голову, начал мысленно готовить краткие тезисы к пламенному выступлению. Минут через десять в дверь постучали.

– Не заперто! – крикнул он, выбираясь из постели.

На пороге стояла растерянная Герда – посланница «высшего общества».

– Уже собрались? – насторожился Турецкий. – С нетерпением ждут факира?

– Не знаю, какие номера вы собрались им откалывать посреди ночи, – проворчала Герда, – но мы нигде не можем найти Ксению…

Он взлетел по трапу с колотящимся сердцем. Какого дьявола! Он ведь предупреждал ее! Кипя от злости, он влетел в кают-компанию, где собралось практически все население «ковчега». Люди были заспанные, злые, смотрели на него, как на кровного врага. Даже Ольга Андреевна не погнушалась прийти – сидела, вжавшись в спинку дивана, мертвенно бледная, горло перевязано шелковым платком, она не шевелилась. Лаврушин держал жену за руку – такой же бледный, пугливо стрелял глазами, жадно посматривал на закрытые створки бара, но не решался встать и налить. Французы оккупировали диван с обратной стороны. Николь хлопала расползающимися глазами, некультурно зевала во все воронье горло. Робер смущался за свою половину, усиленно делал вид, что не имеет к этому существу никакого отношения. Феликс надувал щеки и был похож на перекормленного филина, которого постоянно будят. Сосредоточенно хмурился Манцевич. Куталась в накидку Ирина Сергеевна. Дышала в затылок Герда – она решила, что обществу достаточно будет ее половинки, выглядывающей из-за шторы. Опустив головы, жались к дверям хмурые матросы. Салим неодобрительно разглядывал непредсказуемого сыщика.

– Явилась ваша светлость! – всплеснул руками Голицын, расхаживающий по свободному пространству, устланному ковром. – А вы порочная личность, Александр Борисович! Не предполагал, что вы способны посреди ночи устроить нам тут пионерский слет.

– Было предложено вам решать, – пожал плечами Турецкий, – вы решили вопрос положительно – к моему горячему одобрению. Будем считать, что наши недостатки являются продолжением наших достоинств. Вы хорошо осмотрели яхту? Куда могла деться Ксения?

– Вот и нам бы хотелось знать, куда, черт возьми, делась Ксения? – Голицын едва сдержался, чтобы не заорать.

– Сразу отметаем вздорные версии, – поморщился Турецкий, перехватив исполненный задумчивости взгляд Манцевича. – Почему решили, что она пропала? Это очень большая яхта.

– А вокруг – очень большое море… – промямлила Николь и тупо заржала. Вздрогнула Ирина Сергеевна, вздрогнул и втянул голову в плечи Лаврушин. Глубоко вздохнула Ольга Андреевна, как-то собралась, обвела пространство осмысленным взором.

– Какие странные мысли у нашей доброй Николь, – пробормотал Феликс.

– О, Иисус, зачем мы поехали в Сочи? – взмолился Робер Буи. – У меня имело место предчувствие, что не надо в этот год это делать… Ведь в Париже столько дел…

– Я уверена, что Ксения сейчас придет, – прошептала Ирина Сергеевна. – Она просто где-то спряталась. Она нас дразнит, паршивка, позлить хочет…

– Салим донес до меня ваше непристойное предложение, – резко начал Голицын. – Поначалу я хотел послать вас к черту, потом передумал. Куй железо, пока горячо, верно? Салим вызвал Герду, Герда подняла матросов, пошла по каютам. Ксения не отвечала, каюта оказалась не запертой, но внутри ее не оказалось. Правильно, Герда?

– Да, Игорь Максимович, не оказалось, – смиренно согласилась работница. – Глотов и Шорохов проверили машинное отделение, рубку, вспомогательные помещения и даже холодильник. Я осмотрела пустые каюты. На палубах ее тоже нет.

– Так давайте искать, – вздохнул Турецкий. – Надеюсь, никто не станет возражать, что это важнее, чем сон?

Жизнь в «закрытом» сумасшедшем доме становилась все увлекательнее. Голицын подтвердил приказ: всем, кто есть живой, включая пьяных, больных и капризных, искать пропавшую Ксению. Особого энтузиазма предложение не вызвало. Возможно, до некоторых начинало доходить, что шутки кончились.

– Вы считаете, Александр Борисович, что она покончила с собой, спрыгнув с яхты? – шептал Феликс, прижав его к переборке между отсеками. – Я тоже об этом подумал. Но, с другой стороны, девушка разумная, должна понимать, что, совершив суицид, жениха не вернет… Но есть еще два варианта.

– Не сомневаюсь, что, как автор детективных романов, вы проработали в голове все версии, – отозвался Турецкий. – Первая версия – мы сейчас ее найдем. Но неясное чувство мне подсказывает, что этого не случится. Вторая версия – она спряталась в укромном помещении. И с этим как-то бледно – на любом судне, где имеются опытный владелец и толковая команда, должны быть потайные уголки, неизвестные широкой общественности. Но откуда про них известно Ксении? Так что, как ни крути, любезный Феликс, третья версия – самая привлека… прошу прощения, предпочтительная.

– Ее убили и выбросили за борт, – глухо пробормотал писатель. – Очаровательно. Или просто выбросили за борт, предварительно оглушив, что равносильно убийству. Труп всплывет, а человек без сознания – вряд ли. Боже, какой ужас!.. Вы правы, в свете инцидента с Ольгой Андреевной – это не кажется таким уж противоестественным. Но зачем?

– Мотивы пока не рассматриваем, – Турецкий отстранил нависшую над ним глыбу. Оставаться с кем-то наедине на этой яхте становилось не самым комфортным занятием.

Обслуживающий персонал обыскивал яхту. Заново осмотрели машинное отделение, вспомогательные помещения. Герда с «добровольными» помощниками обходила каюты. Турецкий лично побывал у пропавшей девушки, но не нашел там признаков борьбы или чего-то подобного. Скомканная кровать – но именно такой она и была в момент последнего посещения. Разбросанные вещи, проигрыватель, на котором она просматривала видео с покойным женихом, тапочки у порога. Такое ощущение, словно Ксения на минутку вышла.

Он спустился в машинное отделение. Стоял, пригнувшись, посреди мертвого царства непостижимых железных устройств, озирался, хмурился. Работал только генератор, издавая нервирующий гул. Остальные механизмы не функционировали. Яхта дрейфовала – интересно, с какой скоростью? Он должен был проверить не очень привлекательную мысль. Бросился наверх… и в проеме столкнулся с идущим навстречу Глотовым. Матрос попятился, побледнел.

– Не бойтесь, я вас тоже боюсь, – проворчал Турецкий, уступая дорогу. – Не нашли девушку?

– Как корова языком слизала, – развел руками матрос. – Нет ее на судне, можете не сомневаться. Все проверили.

Он выбрался на палубу, снял с крючка за пожарным щитом угловатый морской фонарь. Ночь была относительно спокойна, ветерок налетал порывами, небо было безоблачным, пронзительно черным, изобиловало подмигивающими звездами. По левому борту светила ядовитая луна – нереально большая, выпуклая, с отчетливо очерченными горными цепями и кратерами. Фонарь исправно работал, он пристроил его у живота, словно короткий автомат, направил жирный пучок на водную поверхность. Осветилось пространство метров на сорок в глубину и около десятка в ширину. Он медленно смещался вдоль борта, напряженно всматривался в воду. Добрался до носа, обогнул его по периметру, ступил на правый борт. Показалось, что-то мелькнуло на волне – он остановился, сжал фонарь, смотрел, пока глаза не заболели. Пучина разверзалась, обнажая новые слои самого популярного химического соединения. Ничего в ней не было – ни живого тела, не мертвого…

– Вы в самом деле думаете, что ее сбросили за борт? – вкрадчиво спросили за спиной. Он вздрогнул. У этого типа отвратительная привычка – появляться в тех местах, где он и на хрен не нужен.

– Не пугайте меня, – пробормотал Турецкий, – а то могу и фонарем.

– Я учту, – сказал Манцевич. – Итак, что вы думаете?

– Мы думаем об одном и том же, – огрызнулся Турецкий. – Ксения пропала – ее нет на судне. Не уверен, что это несчастный случай. Хотя и счастливым его назвать трудно. Вы считаете, я бездарно провожу время?

– Работайте, кто ж вам запретит, – фыркнул Манцевич. – Но сильно со своим фонарем не усердствуйте. Она пропала не менее часа тому назад. Яхта дрейфует со скоростью примерно половина морской мили в час. Вы, конечно, можете вообразить, что мертвое тело дрейфует с той же скоростью в том же направлении…

Манцевич замолчал. Турецкий сместился на несколько шагов, продолжал сканировать поверхность. А когда повернулся, за спиной уже никого не было. Он поежился – до чего же неприятный тип. И снова в путь. Занятие безнадежное, но для очистки совести он должен был это сделать. Не было в воде поблизости от судна инородного тела. Он обошел его по периметру, поднялся с кормы к двери, ведущей к каютам нижней палубы. Нутро «Антигоны» исторгло Лаврушина. Иван Максимович остолбенел, выставил руки, как бы защищаясь, зажмурился. Турецкий запоздало сообразил, что светит ему в лицо.

– Виноват, Иван Максимович, – он опустил фонарь.

– Не подходите ко мне… – прохрипел Лаврушин, включая заднюю передачу.

– Не бойтесь, это Турецкий, – он и сам растерялся.

– Мне плевать, кто вы такой. Не подходите…

Этот тип определенно чего-то глотнул на ночь грядущую – но явно не для храбрости.

– Да ладно вам, – смутился Турецкий. – Не собираюсь я вас выбрасывать за борт. Будьте мужчиной, Иван Максимович.

Лаврушин смутился, но страх не потерял. Он протиснулся между переборкой и Турецким и припустил по палубе, то и дело озираясь. Похоже, в определенных кругах начинался психоз.

Пригнувшись, Турецкий вошел в коридор. Несколько минут ушло на перебранку с Салимом, который не хотел пускать его к Ольге Андреевне. Этот парень бесхитростно отрабатывал свой хлеб. Турецкий клятвенно пообещал, что уйдет, если женщина спит, а если нет, задаст ей лишь пару вопросов. Ольга Андреевна не спала. Горел ночник над кроватью. Она лежала на боку в комфортной позе зародыша, укутанная в несколько одеял. Глаза ее были открыты, с тоской смотрели на входящего. Она шевельнулась, чтобы принять подходящую для приема посетителя позу.

– Лежите, Ольга Андреевна, не шевелитесь, если вам так удобно, – запротестовал Турецкий. – Вы в порядке?

– Не знаю, – прошептала женщина. – Физически, наверное, да, но на душе какая-то муть. Тянет все, выкручивает, простите…

– Понимаю вас. Я сейчас уйду.

– Не уходите… – она сделала большие глаза, – Спрашивайте, что хотите. Одной мне тут не справиться… с одиночеством… А Иван опять добавит водочки, придет, начнет стонать, как ему плохо, что сердце опять болит, давление поднялось, будет ругать последними словами своего брата… Скажите, Ксения нашлась?

– Нет, Ольга Андреевна. Ксении нет на яхте. Вот об этом я и хотел поговорить с вами.

– Ничего не понимаю…

– Я не верю, Ольга Андреевна, что вы ничего не понимаете. Простите, не собираюсь вас ни в чем обвинять, но выглядит как-то странно, согласитесь. Сами подумайте – смерть Николая, затем покушение на вас – слава богу, обошлось. После этого – пропадает Ксения. Почему на этой яхте кто-то точит зуб на вашу семью? Почему именно здесь? Почему именно на вас? Не подвергается ли опасности Иван Максимович? Он бродит по кораблю, шарахается от людей, налегает на спиртные напитки…

– Я не знаю… – простонала женщина. – Правда, ничего не знаю, поверьте… Я уже думала об этом… Я говорила Ивану – не ходи, посиди в каюте, мало ли что может случиться… Послушайте, – она приподнялась, – если Ксении нет на борту «Антигоны», то… что это значит?

– Боюсь, ничего хорошего, Ольга Андреевна.

– Но ведь это бред! Зачем?

– Не знаю, – он пожал плечами, попытался пошутить. – На фоне всего, что происходит на яхте, мое вчерашнее появление здесь – заурядное неприметное событие. Вы кого-нибудь подозреваете?

– Я ума не приложу, что тут можно думать… Это правда, детектив, поверьте. В бизнес Николая я никогда не лезла, Иван тоже. Да это и не было никаким бизнесом, он просто работал в юридической конторе, связанной с бизнесом Игоря. Интересы у Игоря, конечно, широкие, но я о его делах не осведомлена, мне не интересно. Ах, да, несколько месяцев назад Игорь контактировал с подрядчиками, ведущими строительство Олимпийского комплекса в Сочи. Об этом Николай рассказывал. Но без всяких подробностей. Насколько знаю, у него была рутинная работа, ни о каких проблемах я не слышала. Кто на этом корабле мог желать зла Николаю? Да никто…

– Я не думаю, Ольга Андреевна, что проблемы Николая были связаны с работой. Очень темная история… Скажите, у Ксении есть родственники?

– Да, конечно. Мать, отец – у Ксюши полноценная семья, очень хорошие люди… – она сообразила и стала чернеть. – Боже святый, ведь они ничего не знают…

Бикфордов шнур еще не догорел до пороховой бочки. Голицын расхаживал по кают-компании, нервно гримасничал. Снова вся честная компания в сборе. Не было только Ольги Андреевны, она заперлась у себя в каюте. Натужно пошутив, что пьянство, курение, лишний вес – залог успеха, Феликс вооружился бутылкой текилы, прихлебывал из горлышка. «Любимый тост акул, господа: за тех, кто в море». Он был не одинок в своих устремлениях – по кают-компании стелился плотный запах алкоголя.

– Игорек, может, хватит беспредельничать? – крякнул Феликс. – Твоя политика приведет к тому, что на «Антигоне» не останется никого живого. Ты же не хочешь, чтобы возмущенные массы штурмом брали капитанскую рубку?

– Да! Это уже возмутительно! – взорвался Робер. – Игорь, ты мой лучший друг, но ты ведешь себя глупо и необдуманно.

– Хочу домой, – проворковала Николь, роняя голову.

– Эти люди глаголят истину, Игорь Максимович, – согласился Турецкий. – Нам лучше вернуться в Сочи, пока не пострадал кто-то еще. На яхте присутствует злоумышленник, и неизвестно, что у него на уме. Чья очередь? Почему это все происходит? Прикажите Глотову и Шорохову заводить двигатели, еще не поздно. Обещаю, что не останусь в стороне, окажу правоохранительным органам посильное содействие…

– Злоумышленник на борту, говорите? – Голицын резко встал, смерил Турецкого испепеляющим взглядом, затем стал по очереди рассматривать других. – А ведь злоумышленник не под днищем сидит, верно? Не спрятался в укромном уголочке, чтобы никто его не нашел. Вряд ли у него есть шапка-невидимка. Это один из вас, друзья мои. Один из тех, кто сейчас тут сидит, делает возмущенное лицо, или наоборот… – он повернулся к прислуге, – корчит тут из себя простоту непричастную. Будем же тверды и последовательны…

– Игорь, прекрати! – взвизгнула Ирина Сергеевна, и все с недоумением на нее воззрились. Она не растерялась: – Хватит, Игорь! Мы все хотим домой, нам надоело здесь, это уже нестерпимо!..

– Ша!!! – Голицын шарахнул кулаком по стеклянному столику. Столик не сломался – следует отдать должное производителю. Ирина Сергеевна сникла, втянула голову в плечи. Он смотрел на нее с усмешкой – это был не тот взгляд, которым любящий супруг одаривает свою половину. – Помолчи, любимая, – сказал он язвительно. – Решение принято, и отступать от него я никому не позволю. Прости, Робер, очень жаль, что наши личные отношения после этого славного уикенда, судя по всему, испортятся. Но, сильно надеюсь, не пострадают деловые. Александр Борисович, – он повернулся к Турецкому, – вам так и не удается подтвердить репутацию гениального сыщика. Вы сильно меня расстраиваете. Ваши действия напоминают тренажер для ходьбы на месте.

– Во-первых, не гениального, а отчасти способного, – отрезал Турецкий. – Не обольщайтесь, Игорь Максимович, за несколько часов я вам злодея на блюдечке не доставлю. Очень жаль, что вы не внемлете голосу разума. С большой долей вероятности тело Николая может рассказать, кто на него напал. Но с ним должен поработать хороший специалист. Вы упорно отвергаете такую возможность. Дело ваше.

– Кстати, Игорек, – храбро брякнул Феликс, – я тоже не понимаю, почему ты не хочешь отдать Николая в заботливые руки медиков. Не факт, что из-под раны они что-то извлекут, но вероятность этого отнюдь не гипотетическая…

– Я сказал, хватит! – рассвирепел Голицын. – Если к вечеру завтрашнего дня не появятся реальные зацепки, яхта направится к Сочи. Но я не стал бы на вашем месте, Александр Борисович, радоваться этому факту.

– О, это да, – согласился Феликс. – Игорек – очень мстительная личность.

– Заткнись, Феликс. Работайте, Александр Борисович. И признайтесь, – Голицын ядовито прищурился, – разве вам самому не интересно?

Турецкий пожал плечами.

– Мои интересы никак не связаны с опасностью, которой подвергаются люди. Но воля ваша, Игорь Максимович, с вашей властью на этой яхте трудно спорить. – «Пока – трудно поспорить», – подумал он. – Поэтому я очень благодарен вам, что второй раз за ночь вы собрали людей в этой уютной комнатушке. Хотелось бы прояснить некоторые неясности, пока все не разбрелись. Я должен знать, кто где находился и чем занимался в отрезок времени от одиннадцати вечера до одиннадцати двадцати. А также с двенадцати до часа. Надеюсь, это не сильно утомит уважаемых господ? С вас, Игорь Максимович, и вас, Ирина Сергеевна, мне бы тоже хотелось снять показания. Для закрепления, так сказать, усвоенного…

– О, мой комиссар Мегре… – пробормотала Николь, шатко поднялась и, ни на кого не глядя, вышла из кают-компании. Все недоуменно посмотрели ей вслед. Воцарилась тишина. Николь не возвращалась.

– Что это значит, Игорь Максимович? – Турецкий резко повернулся к Голицыну.

– Спать пошла, – объяснил Голицын, – предлагаете тащить ее сюда за волосы?

– Но это же безобразие! – возмутился Турецкий. – Чего вы насмехаетесь? Я должен бегать по вашему кораблю и собирать людей?

– Да пошли вы все, – практически на чистом русском проскрипел Робер, поднялся и уволокся вслед за супругой. И его проводили глазами.

– М-да, мне тоже кажется, что на сегодня достаточно приключений, – признался Феликс, выбрался из кресла и побрел к выходу, не забыв прихватить початую текилу. На пороге он остановился, обвел присутствующих мутным взором: – Ей-богу, господа, начинает надоедать. Жалею и скорблю, что мы лишились двух прекрасных молодых людей, но ведь надо и честь знать, или как? Приятных сновидений, о ревуар.

Тихо поднялся и вышел Лаврушин. Свысока посмотрела на супруга, вздернула нос и удалилась Ирина Сергеевна. Отступила за штору скромно мнущаяся в проходе Герда. Матросы посмотрели друг на друга, пожали плечами и, не услышав указаний шефа, тоже скрылись за шторой. Голицын рухнул в кресло, закрыл ладонью лицо и затрясся в беззвучном хохоте. Резко взметнулся, вышел, хлопнув стеклянными дверьми. Отвалился от косяка Салим, удалился вслед за хозяином.

– Не везет вам, Александр Борисович, – с саркастическими интонациями в голосе заметил Манцевич. – В качестве утешительного приза можете допросить меня. А потом уж – не обессудьте – придется вам отлавливать каждого поодиночке.

«Черта с два, – подумал Турецкий. – Разве мне больше всех надо?»

Список происшествий в ночь с субботы на воскресенье пополнился через час. Еще одна волнующая драма. Будить народ в три часа ночи он не собирался. Турецкий завалился спать, решив, что, если повезет, утро вечера не станет дряннее.

– Никогда ничего не проси, – бормотал он, засыпая, – сами придут, сами все дадут, все расскажут…

Он очнулся в начале четвертого (практически утро), когда мимо каюты кто-то протопал. Воцарилось возбуждение. Хлопали двери. Истерично горланил Голицын. Снова кто-то пробежал.

Он вздохнул, неторопливо добрел до крана, сполоснул лицо. Подошел к двери, постоял недолго, пытаясь сообразить, имеет ли очередная кутерьма отношение к необъяснимым событиям. Или обычная «мелочевка» – например, пожар в машинном отделении, или яхта пропорола днищем острый риф. Чаще всего в криках людей повторялось имя «Ольга Андреевна» – но явно не в контексте «мертвая».

– Не везет вам, Ольга Андреевна, – пробормотал Турецкий. – Вы, словно та легкомысленная девушка, что вляпалась в весну…

В дверь забарабанили, пришлось открыть, сделав строгое лицо.

– Выходите, – шипел Манцевич, – не хрен спать!

– Снова все пропало? – пошутил Турецкий.

Из каюты напротив высунулся заспанный Шорохов. Из другой – Герда, она растерянно хлопала глазами, водружая на нос неуклюжие очки. Соседний отсек тоже наполнялся любопытствующими людьми. По лестнице взбирался Салим. Он поддерживал под руку Глотова – парень с трудом перебирал ноги, двигался, точно слепой, он был бледен, как заштукатуренная стена, с разбитого виска сочилась кровь. Он зажимал висок рукой, но кровь сочилась по пальцам, стекала на камуфлированную майку.

– Помогите Ольге Андреевне, – бросил Салим, – она внизу, сознание потеряла…

«Это стремление Ольги Андреевны быть в центре внимания становится просто раздражающим», – думал Турецкий, отравляясь в путь. Через несколько минут в узком пространстве между кормовой частью нижней палубы и машинным отделением собрались все – даже те, кто считал, что происходящее не имеет к нему никакого отношения. Ругался и скрипел зубами Голицын, хваталась за сердце Ирина Сергеевна. Плакала Ольга Андреевна. Опрос выявил следующее. Примерно без четверти три Ольге Андреевне Лаврушиной приспичило выйти из каюты. Салим стоял на посту – между каютами хозяина и Лаврушиных. Парень неприхотливый, не нуждается ни во сне, ни в еде, ни в питье, и естественные физиологические позывы умеет переносить стойко. В предыдущие полчаса он никуда из коридора не отлучался – встал на пост, как только люди разошлись по каютам. Отчет Салима был предельно доходчивым – русским языком парень владел. Вышла Ольга Андреевна – вылитая смерть, а не женщина. Дрогнуло даже его черствое сердце. Он заступил дорогу – вы куда, дескать? «Пустите меня, Салим, я хочу увидеть своего сына», – попросила женщина. «Ольга Андреевна, – растерялся телохранитель, – он мертв, его тело в холодильной камере». «Я знаю, – сказала женщина, – вы же не считаете, что я сошла с ума? Все в порядке, Салим, я просто хочу побыть рядом с сыном, пока его не закопали в землю. Ведь в этом нет ничего криминального, правда?» Мыслить нестандартно Салима тоже обучали. «Хорошо, Ольга Андреевна, вы можете пройти к своему сыну, но я пойду с вами. Разорваться охранник не мог, решил, что важнее быть с женщиной, нежели торчать под каютой Голицына. Женщина равнодушно пожала плечами – как хотите, мне все равно. Они прошли по коридору. Салим спускался первым… и вдруг насторожился – обычно перед дверью в холодильную камеру горит плафон. В этот час он не горел. Он шепотом приказал Ольге Андреевне притормозить, извлек фонарик из нагрудного кармана. И покатилось! Под дверью в камеру лежал Глотов, из головы сочилась кровь. Он не был мертв – уже прогресс! Шевелился, стонал, пытался привстать. Салим помог ему подняться, прислонил к стене. Заволновалась Ольга Андреевна, подбежала, стала платком вытирать с него кровь, спрашивала, что случилось. Глотов уже оклемался, голова у него болела, но работала. Из сбивчивых объяснений матроса явствовало, что примерно без пятнадцати три он вышел из каюты, чтобы совершить обход нижней палубы и трюма (таково распоряжение Голицына – подвергать «Антигону» периодическому обходу). Когда он уходил, Шорохова не было в кубрике – тот дежурил в рубке и на верхней палубе. Он даже не видел своего коллегу. Первым делом спустился в машинное отделение, поколдовал у пары аппаратов, повозился с генератором. Минут через десять отправился наверх, тоже удивился, почему не горит свет (вроде горел), скрипнула дверь – буквально под носом, он почувствовал толчок, потерял равновесие, ударился виском о вмонтированный в переборку уголок. Сознание шатнулось. Провалялся он в беспамятстве, видимо, недолго, очнулся от сильной боли. В этот момент и подоспели Салим с Ольгой Андреевной.

Тупоголовым охранник не был – мыслил правильно. Кому и зачем понадобилось ночью холодильное отделение? Он бросился внутрь, распахнул шкаф, в котором лежало тело…

Мертвец испарился. Ошеломленный охранник проверил на всякий случай остальные шкафы – тела не было. В отсек вошла Ольга Андреевна, почувствовавшая неладное, подошла к раскрытому шкафу… побелела, подкосились ноги…

Когда пришел Турецкий, ее уже подняли. Сыграть такое потрясение невозможно – последнее обстоятельство наложило на Ольгу Андреевну неизгладимый отпечаток. Ее поддерживала Герда, та безжизненно висела у нее на руках, смотрела в пространство остановившимся взором, шепотом умоляла Всевышнего вернуть ей сына. Слезы катились по щекам. Казалось, что у нее окончательно повредилась психика. Когда всклокоченный и перепуганный Лаврушин попытался отобрать у Герды свою жену, она посмотрела на него, не узнав. Люди толпились в узком пространстве, озадаченно помалкивали.

– Бедная женщина, – вздохнула Герда, провожая глазами уходящих Лаврушиных. Супруга все же признала свою половинку, не стала возражать, когда он обнял ее за талию. – Лично я бы после такого точно свихнулась. Какие потрясения, господи…

– Ситуация, в принципе, ясна, – неуверенно заявил Феликс, покосившись на Турецкого, – надеюсь, наш уважаемый сыщик спорить не будет. Кого-то тронуло за живое его предположение об идентификации личности убийцы посредством несложных криминалистических действий. Он испугался, что оставил в теле частички своего эпителия. О том, что Николай в холодильнике, знали все. Выключил свет, прокрался в холодильник, отрубил Глотова, когда тот проходил мимо, и пока бедняжка не пришел в сознание, выволок тело и выбросил, от греха подальше, за борт.

– Он должен обладать достаточной силой, – проворчал Турецкий.

– Ну да, – согласился Феликс. – Если он был один, – и украдкой покосился на супругов Буи, которые стояли в проходе и ошеломленно таращились на новую сцену в театре абсурда.

– А вы уверены, что они выбросили мертвеца за борт? – с каким-то зловещим присвистом вопросила Герда. – А вдруг Николай все еще на корабле? Может, его куда-нибудь перепрятали?

– О, господи, что вы такое говорите, Герда?.. – Феликс театрально перекрестился. – Зачем кому-то перепрятывать тело?

«А чтобы смешнее было», – подумал Турецкий.

– Итак, Александр Борисович, жизнь поставила перед вами новую неразрешимую задачку? – насмешливо вопросил Голицын. – Как насчет поработать?

– Вы еще не поменяли свое решение? – дерзко бросил Турецкий. Голицын не ответил. Он ушел, смерив долгим и проницательным взором супругу, которая после каждого происшествия становилась бледнее и незаметнее.

– Салим, постойте, – он схватил за руку охранника, который вознамерился следовать за господином. – Я вынужден задать вам несколько вопросов. – Уж снизойдите, если не сложно.

– В чем дело? – нахмурился Салим.

– Вы постоянно находились с Ольгой Андреевной, не так ли?

– Да.

– В промежуток времени между тем, как разошлись люди по каютам, и выходом на сцену Ольги Андреевны, вы никого не видели?

– Нет.

– Я не просто от нечего делать спрашиваю, Салим. Из коридора не видно лестницу к холодильникам и машинному отделению, она немного левее, но если бы человек вышел из одной из кают, чтобы туда спуститься, вы должны были его заметить…

– Должен, – подумав, согласился Салим, – но никого не было.

– Вы должны были видеть Глотова, который вышел из каюты и направился вниз.

– Глотова видел, – кивнул охранник. – Он вышел из каюты и пошел вниз.

– И это… все?

– Да, – Салим решительно кивнул.

– А вам не кажется, что это форменное безумие? Кого прикажете подозревать – вас?

Охранник равнодушно пожал плечами. В принципе, он мог сбегать в трюм, хрястнуть Глотова виском об «острый металлический предмет», забрать тело, сбросить за борт и вернуться, прежде чем вышла из каюты Ольга Андреевна. Но зачем, для того чтобы это сделать, ждать, пока проснется Глотов? Не логичнее ли было подождать, пока Глотов сделает свои дела и уберется с этого участка яхты?

– Хорошо, – не стал накалять ситуацию Турецкий, – не буду делать из вас злодея. Никакой вы не злодей, не для того вас сюда поставили. Стало быть, вы настаиваете, что в ваше присутствие никто незамеченным выйти из кают не мог, а значит, люди в каютах нижней палубы – вне подозрений?

– Это так, – с достоинством кивнул Салим.

– Исходя из вышесказанного, исключаем Игоря Максимовича с женой, Ольгу Андреевну с супругом, уважаемого писателя, чету Буи, господина Манцевича и трудолюбивую Герду.

– Исключайте, – безучастно пожал плечами охранник.

– Отлично, – улыбнулся Турецкий. – Шорохов, вы слышите? – повернулся он к матросу, который присутствовал при разборе полетов и озадаченно почесывал родинку на шее. – Остаетесь только вы. Лишь у вас была возможность стибрить тело и настучать по черепу приятелю.

– Чего? – недоверчиво протянул матрос, меняясь в лице. – С какого это перепугу?

– Свою причастность вы отвергаете, не так ли?

– Эй, минутку! – заволновался матрос. – Чего бы это я Пашке по черепу стал стучать? На хрена мне это надо?

– Вы единственный из списка фигурантов, кто во время предполагаемого похищения тела находился на верхней палубе, а стало быть, со стороны правого борта могли проникнуть на лестницу незамеченным.

– Да бросьте, – фыркнул матрос, – чушь собачья! Откуда вы знаете, когда стибрили тело? Я вообще сидел в рубке, журнал листал, мониторинг проводил…

– Мониторинг обнаженных девиц, – хрюкнул Феликс. – И то правда, труд нас когда-нибудь погубит. А наш наемный работник, между прочим, прав. Выкрасть тело могли задолго до того, как наш красавчик получил по кумполу. А почему он получил – история темная, и без бутылки в ней не разобраться.

– Но ваша фраза «задолго до того», – усмехнулся Турецкий, – предполагает отрезок времени, когда Салим находился в коридоре и, по идее, должен был кого-то заметить. Но имеются еще три варианта.

– Ух, ты, – удивилась Герда, – целых три!

– Судите сами. Салим мог отвернуться. Некто выскользнул, на цыпочках пробежал не слишком-то протяженное пространство. Мягкая дорожка скрадывает звук шагов. Тем же образом вернулся, поскольку дверь оставил не запертой. Для этого варианта идеально подходите вы, Герда. От вашей каюты до лестницы – раз шагнуть.

– Протестую! – возмутилась Герда. – Я не так уж часто сплю, поэтому любую возможность использую на сто процентов. Вы что? – ее лицо стало наливать злостью. – Это совершенно точно не я. Я же знаю…

– В том и состоит наша нелегкая сыщицкая доля, – вздохнул Турецкий. – Вы это знаете совершенно точно, но я ведь этого не знаю? То, что для вас смешно, для меня вовсе не факт. Второй вариант – наш Салим куда-то отлучился, но не хочет этого признавать, чтобы не уродовать свой послужной список. Например, в туалет или попить водички. Пока он отлучался, произошли события.

Салим пожал плечами. Прочесть что-то объективное на его физиономии было в принципе невозможно.

– И третий вариант. Пробраться на лестницу мог любой из присутствующих на судне. Даже вы, господин Манцевич, – он смело повернулся к молчащему секретарю, который удивленно повел бровями и кивнул, давая понять, что оценил выражение почтения. – В моей каюте, например, несложно открыть иллюминатор и выбраться на палубу к ограждению. Всего-то требуется – чуток гибкости. А затем войти с правого борта и незамеченным забраться в холодильную установку. Выволочить тело на ту же сторону, перевалить через фальшборт и проторенной дорожкой вернуться в каюту. Согласны, Манцевич?

– Согласен, – кивнул секретарь, не стирая с лица очень тонкую ухмылку.

– Кроме меня, – фыркнул Феликс. – Помните, как Винни-Пух застрял в норе у кролика? Я, конечно, не Винни-Пух, но… Не пролезу я в эту дырку. Хоть тресни, не пролезу.

– Мы обязательно проведем эксперимент, – улыбнулся Турецкий. – И посмотрим, на что способен человек, когда его обуревает идея фикс.

– Небольшое уточнение, – вкрадчиво произнес Манцевич. – Идея насчет иллюминаторов достойна всяческих похвал. Но в двух каютах конструкция иллюминаторов имеет серьезный дефект. Или, скажем так, особенность. Их устанавливали не так давно, поскольку старые вышли из строя. Внешне новые иллюминаторы похожи на старые. Но у прежних петли располагались с одной стороны, как у обычных окон, и имелась возможность распахнуть иллюминаторы настежь. У двух последних конструкция другая. Имеются две оси – вверху и внизу. При повороте рукоятки сжимается уплотнение, и иллюминатор просто поворачивается. Часть его оказывается снаружи, часть внутри. Конструкция не съемная. Пролезть в такое недоразумение сможет только кошка. Но для проветривания вполне достаточно.

– И один из таких иллюминаторов, следует полагать, в вашей каюте?

– Точно, – ухмыльнулся Манцевич, – а второй у Лаврушиных.

– Забыли про четвертый вариант, – пробормотала Герда. – Ведь где-то по яхте разгуливает призрак Ксении… Хотя вопрос достаточно интересный: зачем призраку Ксении мертвая оболочка Николая?

Она сказала это тихо, но все услышали. Повернули головы, замолчали. Турецкий почувствовал, как спина покрывается мурашками…

Выспаться в эту ночь замороченным пассажирам так и не удалось. Отвергнув все правила деликатности и человеческого общежития, Турецкий расхаживал по каютам и тряс заспанных людей. Меньше всего его волновало, что о нем думают и что говорят. Убийство, пропажа человека, нанесение телесных повреждений (про случай с самим собой он тактично умалчивал), похищение мертвого тела с целью сокрытия улик – события серьезные, он должен выслушать мнения людей, а также их версии собственных перемещений. Он не побоялся вторгнуться к Голицыну, не смутился навестить Лаврушиных. Ольга Андреевна не спала, она в горячке металась по кровати, звала своего сына, а когда над ней склонился Турецкий, она его не узнала, схватила за грудки, тяжело задышала, забормотала неразборчивые слова.

– Не трогайте Оленьку, – умолял Лаврушин, пристраивая на лоб жене мокрый платок. – Ей очень плохо, разве вы не видите?

Женщина была в критическом состоянии. Психологической помощью тут уже не отделаться. Неизвестно, что будет с ней к утру. Лаврушин выглядел подавленным, сломленным, растерянным. Он не имеет ни малейшего понятия, что за темные силы тут витают. За что им такое? Они не провинились ни перед кем, за что Господь насылает на них одну кару за другой? Нет, он не заметил ничего подозрительного. В преддверии ночи он, усовестившись, перестал пить. Три часа во рту ни капли не было! Да, он напуган, голова не варит, строить версии не способен. Он сильно переживает за состояние Оленьки, ей нужен врач, а где его найти в открытом море? Голицын слушать ничего не хочет, ублюдок несчастный! Иван Максимович был недавно у брата, пытался его урезонить. Но тот только ухмыляется, упрямый осел…

Голицын, в самом деле, не хотел ничего слушать.

– Открою вам страшную тайну, Александр Борисович, – сказал он, запинаясь на каждом слове. – Лично я к тому, что происходит на яхте, не имею причастия ни одним боком. Какого бы тогда дьявола я требовал с вас это чертово расследование? Так что, смело оставляйте меня в покое. А над остальными, включая мою жену, измывайтесь, как подскажет вам фантазия.

– Вы не очень ладите со своей женой?

– А вот это тоже не ваше дело, – Голицын пьяно засмеялся. – Вы же у нас проницательный, сами делайте выводы. А меня оставьте в покое.

С наблюдательностью у миллионера в этот день было не очень, а вот с потреблением горячительных напитков – вполне даже ничего. Так что на допрос особенно рассчитывать не приходилось. Большую часть времени Голицын провел у себя в каюте, что может подтвердить Салим. Из каюты он и выходил «на происшествия». Ирина Сергеевна смотрела на него взором умирающей Богородицы и тоже отнекивалась. Поболтав с Турецким на верхней палубе, а было, она точно помнит, двадцать три часа и пятнадцать минут, она пришла в каюту. Но там было скучно, тошно, она надела кофточку и вернулась – на верхней палубе как раз никого не было. Там и привязался к ней повторно Турецкий, когда случилось это странное происшествие (первое по счету) с Ольгой Андреевной. О втором же происшествии она узнала из шума, воцарившегося в коридоре. Вышла вместе со всеми, чтобы посмотреть.

– И ни слова, так сказать, вне протокола? – уныло вопросил Турецкий.

Женщина задумалась, энергично затрясла головой. Может, достаточно на сегодня? С удовольствием пообщалась бы с детективом (такой приятный мужчина), но дико раскалывается голова и тянет в летаргический сон.

От разговоров с этими людьми уже трясло. Буи сидели в каюте, знать ничего не знают, видеть ничего не видели. Но мы же столкнулись с вами, Робер? – Правда?! Да, действительно, паршиво как-то, но вспоминается. Когда же это было? Простите, детектив, происходит столько событий, они просто не вмещаются в голове и не раскладываются по полочкам. Почему бы вам еще раз не поговорить с Голицыным – неужели нельзя на него повлиять? Хотя какой из вас, прошу прощения, переговорщик… Ничего, если Николь завтра будет в состоянии, она выскажет этому глупцу все, что думает о нем и о его стране…

Его визиты не оставляли людей равнодушными. В лучшем случае, они корчили такие мины, словно им на завтрак подсунули протухшую овсянку. Герда завершила свои таинства на камбузе, доползла до каюты, уснула, не чуя ног – и это все, что она делала в то время, когда похищали многострадального Коляшу. Нет, полезных соображений она не припасла. Преступник заметает следы, она согласна с Феликсом. Он рискует, но, видимо, знает, что делает. Не страшно ли ей находиться на одной яхте с убийцей? Очень страшно, но она уже знает: если не будет совать свой нос в чужие дела, то с ней ничего не случится. А в принципе даже увлекательно, адреналин, все такое, будет, что вспомнить тоскливыми зимними вечерами…

Феликс подтвердил историю с анонимной тенью, причем новейшие его показания практически не отличались от предыдущих. Половую принадлежность анонимной личности он, к сожалению, не рассмотрел, даже не понял, человек ли это был. Знал бы он заранее, что нужно погнаться за тенью, он бы, конечно, погнался, бросил бы все и кинулся бы в погоню. Но он не знал. О происшествии с Ольгой Андреевной стало известно позднее. Исчезновение Ксении его потрясло. «Выемка» трупа из холодильника, если честно, восхитила своей виртуозностью. Нет, он не принимает участия в криминальных игрищах – он про них пишет. Это две большие разницы. Так что лучше сыщику поискать в другом месте. В каком? Откуда он знает? Он все уже проанализировал, активно поработал клеточками серого вещества, но ничего не придумал. В книгах проще. Там действие подчиняется твоей воле, и пусть не все удается распланировать, порой приходится импровизировать, сочинять по ходу, все же это твое. А здесь… Если честно, он боится, что однажды своими предположениями может угодить в точку и разделит участь Николая и Ксении. В лучшем случае, Глотова, который отделался незначительной черепной травмой.

Упомянутый матрос отлеживался в каюте и трагически вздыхал. Ничего себе, дела. Да нет, все нормально, душа и тело не пострадали, только голова немного побаливает. Ну, ничего, походит пару дней с обвязанной головой, целее будет. Одно плохо – теперь он будет в ужасе шарахаться от темноты. Скотофобия, сэр? – О чем вы, детектив? Мы коров не боимся! – Пришлось объяснять необразованному человеку, что скотофобия – это вовсе не боязнь крупного рогатого скота, а неконтролируемый ужас перед темнотой.

– Да знаю я, что темнота не страшна, – кряхтел Глотов, ощупывая непривычные бинты на голове, – страшен тот, кто в ней прячется. Но опыт, как говорится, уже в копилке.

– Предъявите счет Голицыну, – посоветовал Турецкий, – пусть оплачивает ваши моральные издержки.

– Предъявишь ему, – усмехнулся матрос. – От таких «предъяв» можно не только с дыркой в башке проснуться, но и вообще без башки.

– Вы точно не видели, кто на вас напал?

– Да истинный крест, – проворчал матрос, – разглядел бы – таких бы дюлячек этому кренделю навешал… мало бы не показалось. И – плевать, кто он такой и что будет дальше. Вообще ничего не видел, темно там было. Скрипнула дверь, толкнули, искры в голове – и доброй ночи, мальчики и девочки…

Шорохов, несущий вахту на капитанском мостике, не отступал ни на шаг от своих показаний. С вахты не отлучался, тянул лямку, какой с него спрос? На хмуром лице не дрожал ни один мускул, глаза смотрели угрюмо из-под кустистых бровей. Очень жаль, что с коллегой случилось такое, делать нечего, придется временно отдуваться за двоих, но, в принципе, работой он не перегружен – справится.

– Как вы относитесь к тому, что случилось? – поинтересовался в заключение Турецкий.

– Плохо, – проворчал матрос, – считаю, что Игорь Максимович совершает ошибку, оставляя яхту в море. Неправильно это.

– Но вы подчиняетесь?

– Я обязан.

– За восемь тысяч рублей вы готовы рисковать своей жизнью и жизнью других людей?

– А что прикажете? Взбунтоваться, нарушить приказ? Да меня его псы в момент порвут!

– Вы имеете в виду Манцевича и Салима?

– А кого еще…

– Вы понимаете, что по яхте разгуливает жестокий преступник с неясными намерениями?

– Это не мое дело, – отрубил матрос. Помолчал, смягчился, что-то дрогнуло в суровом мужском лице. – Все понимаю, не дурак. Самому страшно. Если ночь пройдет без происшествий, завтра на этой посудине все равно воцарится сумасшедший дом…

– В каком это смысле? – насторожился Турецкий.

– В буквальном. Сумасшедший дом и вертеп. Начать с того, что к полудню здесь не останется ни одного трезвого…

Угрюмому матросу бы в пророки идти. Настало утро, открылся сумасшедший дом. Самое печальное, что в этой психиатрической лечебнице не было ни одного врача…

Турецкий спал, как младенец, а очнулся от звуков истерии. Недоуменно посмотрел на часы – хорошо поспал, половина одиннадцатого. В коридоре пронзительно орала женщина. В принципе, Ирина Сергеевна, но какая-то не такая. Ни разу он не слышал, чтобы она так орала. Женщина была в бешенстве, проглатывала слова, ругалась.

– Молчать, сука! – вопил в ответ Голицын. – Будет так, как я сказал!

Она не растерялась, выплеснула на него ведро помоев. Обычно сдержанная – видимо, порвались нити, распахнулась душа, хлынуло все, что копилось не год и не два…

Завершения семейного скандала он не слышал. Прочистил уши, пошел умываться. Когда вернулся, Ирины Сергеевны в коридоре не было, зато по нижней палубе разносился зычный вопль Голицына:

– Где этот хренов сыщик?! Почему я его не вижу?! Он все еще дрыхнет, мать его?!

Судя по голосу, Игорь Максимович с утра пораньше хорошенько принял. «Пьяный – это ладно, – трезво рассудил Турецкий, – Лишь бы не мертвый».

Голицын поперхнулся, закашлялся и куда-то сгинул. Посторонние в дверь не лезли. Если не считать последнего вопля, до сыщика никому не было дела. Он привел себя в порядок, выпил остатки холодного «горячего» шоколада, оставшегося с вечера, сел «на дорожку», чтобы восстановить в голове последние события. В одиннадцать утра, когда на верхней палубе внезапно грянула ритмичная музыка, отправился в путь.

«Антигона» неудержимо превращалась в «Летучего Голландца», который населяли (но никак не контролировали) одни лишь призраки. С одним из призраков он повстречался, выходя на палубу. Холодок пробежал по спине. На Ольгу Андреевну страшно было смотреть. Сильно постаревшая, с нечесаными волосами, бесцветным взором, она вошла внутрь – сильно сутулилась, шаркала ногами. Она прошла мимо него. Он хотел ее окликнуть, но передумал – мало приятного в общении с призраками. Смотрел, как она, держась за стеночку, добирается до своей каюты, прошла мимо, остановилась, сделала тяжелый вздох, вернулась. Движения женщины были бессмысленными. Любые действия становятся бессмысленными, если в жизни не остается смысла…

Пьяный в стельку Голицын, в расстегнутой цветастой рубахе, развевающейся, словно парус, поднимался на верхнюю палубу по трапу в носовой части. Ноги разъезжались, срывались, но он не падал, каким-то чудом держался, при этом хохотал и грязно ругался. Под трапом прохлаждался Салим. Он мог бы оказать господину посильную поддержку, но почему-то не оказывал. Неподвижно стоял, скрестив руки на груди, мрачно смотрел, как хозяин покоряет вершину за вершиной. В глазах охранника застыла брезгливость – она была настолько явной и недвусмысленной, что Турецкий в недоумении остановился. Он мог поклясться, что телохранитель ждал, когда же хозяин, наконец, оступится и свернет себе шею. Но чуда не случилось. Голицын добрался до места назначения, свесился вниз и что-то проорал Салиму. Его слова заглушала музыка. Салим с невозмутимым лицом начал карабкаться вслед за Голицыным…

Возникало ощущение какой-то невесомости, словно судно вместе с населяющими его призраками медленно погружалось в морскую пучину. «Приступ морской болезни?» – вроде этой гадостью, не имеющей научного обоснования, он переболел еще в детстве, а в сознательном возрасте всегда достойно переносил плавания. Тошнота подкатила к горлу. Сам превращается в астральное тело?

Когда он поднялся на верхнюю палубу, ни Голицына, ни Салима там уже не было. Из переносного бумбокса гремела раздражающая музыка. В свободном от шезлонгов и столов пространстве в гордом одиночестве танцевала обнаженная по пояс Николь. Зрелище достаточно сюрреалистическое, чтобы не обратить внимание. Вроде не пил, не курил. В этом танце – пусть неровном, исполняемом на нетрезвую голову – было что-то грациозное, проникновенное, зловещее. Ее движения не подчинялись ритму, музыка шла отдельно от танца, и в этом тоже была своя гармония. Пьяная в дубинушку, с осоловевшим взором, с немытыми, прямыми, как спицы, волосами, Николь извивалась, совершенно не стесняясь своей наготы, она не замечала вокруг себя ничего, и стоит ли удивляться, что она не заметила Турецкого? Вот она изогнулась, руки волнистым броском пошли вверх, запрокинулась голова, потянула ее назад. Но она не упала, легла на крыло, ушла вбок. Загремел и покатился шезлонг, который она отбросила худосочной ножкой. Николь засмеялась – распахнулся рот, изобилующий острыми зубами. Теперь она устремилась в обратную сторону, упала на колени, продолжая извиваться, выгнула спину дугой, сделала мостик, отчего чуть не треснули туго натянутые стринги, а бусы из черного дерева, троекратно намотанные вокруг шеи, забренчали по палубе. Еще мгновение – и вот она уже на ногах, стала убыстряться, затрясла головой, замелькали ноги, руки, тряслись маленькие груди, она металась по палубе, исполняя что-то дикое, непотребное, жутко похожее на танец хорошо покушавшего грибков шамана…

Он наблюдал за этими «былинными сказаниями», чувствовал, как голова идет кругом. Уж больно заразительно. Он поймал себя на мысли, что не прочь сбросить с себя одежды и примкнуть к этой эксцентричной бабе. Уж больно заразительно у нее выходило… Он шел по палубе, словно через строй гренадеров с поднятыми шпицрутенами. Она не видела его, но почувствовала его тело, случайно толкнув плечом. Засмеялась, схватила за плечи, крутанула – словно рукоятку заглохшей «полуторки». Он выбрался из пике, побежал, не контролируя занос, а в спину несся дикий хохот…

Он захлопнул за собой стеклянные двери кают-компании, подавляя шальную мысль подпереть их диваном, чтобы не ворвалась эта фурия. Но Николь осталась снаружи, продолжая исполнять свое жутковатое соло. К процессу пляски присоединился процесс песни – она завыла что-то низким бархатным голосом. Замкнутое пространство ощутимо глушило звуки. Кают-компанию насыщали стойкие пары алкоголя. Здесь не было никого, если дать себе зарок не замечать свернувшегося на диване и громко храпящего Голицына. Удивительно, что у того еще оставались силы на восхождение и преодоление естественной преграды в виде Николь. Он недоуменно осмотрелся. Салима в помещении не было, только пьяный Голицын. Разметался во сне, забросил ногу за спинку дивана, другая сползла на пол, голова уперлась в валик, рот открылся, изрыгал пузыри и сложный храп, богатый интонациями и оттенками.

«Вроде не вечер», – Турецкий пожал плечами, отправился дальше. Отогнул штору, высунулся в коридор, заглянул на камбуз. Никого. Напротив еще одна дверь. Что там – подсобка? Она была приоткрыта. За дверью кто-то был – это чувствовалось. Он толкнул ее двумя пальцами – она беззвучно приоткрылась. Он проник в полутемную каморку, забитую коробками. Единственный иллюминатор был закрыт непрозрачной тканью. Слева еще одна дверь – уже приоткрытая. Из-за двери доносилось сдавленное сопение.

Он точно знал – от любопытства умирают. Но то, что для простого смертного любопытство, для сыщика – любознательность. Он сунул нос в полутьму, посреди которой стоял тяжелый стол, на столе лежала женщина в разобранном виде, над женщиной склонился мужчина со спущенными штанами. Оба тяжело дышали, мужчина напряженно трудился…

– Феликс, поторопись… – сдавленно шептала Герда, закрывая глаза и отбрасывая руки за голову. – Если кто-нибудь войдет, если я кому-нибудь понадоблюсь… – по телу прокатилась конвульсия, загулял волной фартук, который она не удосужилась снять. Герда сладострастно застонала, схватила Феликса за руки, потащила к себе. Он свалился на нее всей своей нехилой массой, но женщина выдержала. Ходуном заходил стол, из-под ножек взметнулась пыль.

– Умница, Феликс, умница…

– И ты умница, милочка… – Феликс пыхтел, словно катил в гору тяжелый камень. Зарычал диким зверем, Герда засмеялась, зажала ему рот ладошкой…