Восемь трупов под килем

– Спасибо, – она кивнула, не спуская с него оценивающего взгляда. Помялась, отпила.

– Не хочу показаться тряпкой, Ирина Сергеевна, но это не очень опасно, что мы тут с вами сидим, выпиваем, болтаем?

– Мы еще не болтаем, – возразила дама.

– Но, надеюсь, будем.

Она приятно улыбнулась, давая понять, что чувство юмора – это не то, чего она напрочь лишена.

– Думаю, это не очень опасно. Мой муж хорошо выпил, он спит в каюте.

– Он у вас пьющий?

– Не особо. Но он же не верблюд, чтобы неделю не пить, верно? А именно это он и делал целую неделю. В рот не брал, – в ее тоне прозвучало неприкрытое пренебрежение к законному супругу – большому тузу и хозяину жизни. Она его не любит, – сделал вывод Турецкий, – и боится больше всего на свете.

С последним соображением он, кажется, не ошибся. При упоминании Голицына на женское лицо улеглась пасмурная тень. Впрочем, она пропала после того, как женщина сделала второй глоток.

– Бояться нечего, детектив… напомните ваше имя.

– Александр Борисович.

– Бояться нечего, Александр Борисович. Вы обязаны говорить с любым, кто, по вашему мнению, представляет интерес в вашем расследовании. Если не ошибаюсь, вы обязаны провести его в кратчайший срок и доложить по форме?

– Вы представляете интерес в моем расследовании?

Женщина не ответила. Ее терзал демон противоречий. Она не делала попыток соблазнить Турецкого, произвести на него впечатление своим обаянием, перетащить на свою сторону (хотя последний пункт, он был уверен, дама обязана проработать). В ней боролись противоположно направленные силы. Она не могла принять решение – и это ее злило. Она сделала третий глоток, и хорошенькая мордашка стала розоветь.

– А вы уверены, что алкоголь – это благо? – мягко поинтересовался Турецкий.

– Уверена, – отозвалась дама, – от малой дозы спиртного повышается активность мозга.

– Скажите, вы имеете отношение к факту моего появления на этой яхте? – он решился задать вопрос в лоб.

Тщательно выщипанные брови взметнулись на середину лба.

– О, боже, конечно, нет, зачем мне это надо? – удивление получилось вполне сносным. Она даже засмеялась: – Никогда не забуду, как вы впервые появились из ниоткуда. Призрак, жуткое творение из мрака кошмарных снов… простите. Откуда такой взялся? – еще подумала я. – Из магазина необычных подарков? Можете говорить все, что угодно, но вчера вы перебрали.

– И даже слишком, – не стал он возвращаться к избитой теме. – Тогда давайте не ходить вокруг да около, Ирина Сергеевна. Что вы думаете о случившемся на яхте?

Она пристроила бокал на журнальном столике, сцепила пальцы в замок.

– Я думаю, что со своим расследованием вы никуда не придете. Вы только зря потратите время. Мы все потратим время. Николая очень жаль, мы скорбим вместе с Ольгой Андреевной и Иваном Максимовичем, это тяжелый удар для нас всех… но зачем мучить всех остальных? Нужно возвращаться, известить милицию: пусть они проводят свое расследование, ведь для этого они и созданы, верно? Я не понимаю Игоря, зачем он затеял эту игру с привлечением незнакомого человека, который почему-то оказался частным сыщиком? Уж простите меня за откровенность, против вас не имею абсолютно ничего, тем более сейчас, когда ваш облик кардинально изменился по сравнению с утренним…

Она устремила на него глаза, в которых что-то зажглось и не погасло. С принятием спиртного повышается не только активность мозга. Она показывала всем своим видом, насколько интересен ей сидящий напротив человек. «Не имеете возможности удовлетворить мое тело, – говорили ее глаза, – так удовлетворите хотя бы мое любопытство».

– Речь не обо мне, Ирина Сергеевна, – Турецкий смутился. – Понимаю, оптимизм в наше время не в моде, но откуда такое неверие в возможности частного сыщика? Вы считаете, что милиция справится лучше? Вам нужны огласка, пересуды, несомненные неприятности у мужа, вытекающие из инцидента?

Эмоции, изменившие лицо, доходчиво сообщали, что именно этого Ирина Сергеевна и хочет. Но он гнул свою линию:

– Не хотелось бы быть уличенным в бахвальстве, но за годы карьеры в Генеральной прокуратуре ваш покорный слуга справился со множеством дел, которые считались нераскрываемыми в принципе. Не верите, спросите у Феликса. А с той благословенной поры, как я ушел из прокуратуры и посвятил остаток жизни частному сыску, квалификацию не утерял, о чем говорит внушительный список раскрытых преступлений…

Он не хвастался, он просто проверял реакцию. Ирина Сергеевна сделала нетерпеливый жест.

– Вы делаете все возможное для популяризации своей персоны? Это не вы, случайно, создали небо, землю и все сущее?

– Нет, – засмеялся Турецкий, – когда создавалось все сущее, я был страшно занят по основной специальности. Кстати, должен вам сказать, что расследование продвигается успешно и скоро настанет время делать первые выводы.

Она беспокойно повела плечами.

– Давайте к делу, – предложил Турецкий. – Ведь вы не просто так ко мне подошли? Вам хочется поговорить. Вас что-то беспокоит. Станете возражать – не поверю.

Она усердно кусала губы. Решительности этой дамочке явно не хватало.

– Боюсь, то, что меня беспокоит, не имеет отношения к смерти Николая…

– Вам решать, – пожал плечами Турецкий, – Захотите поговорить, всегда к вашим услугам.

Пришлось задавать привычные до омерзения вопросы. Ирина Сергеевна отвечала, делая огромные паузы и обдумывая каждое слово. Да, возможно, отношения с супругом на данном этапе жизни дали трещину. Но она не взывает к небесам и надеется, что все образуется (врет, заключил Турецкий). К смерти Николая она имеет такое же отношение, как к строительству Олимпийской деревни, всегда очень тепло относилась к этому мальчику и завидовала Ольге Андреевне, что у нее растет такой достойный во всех отношениях сын. Она уточнила – это не дань покойному, Николай, как ни крути, был положительный герой. Сам всего добился – он не из тех, кто родился с золотой ложечкой во рту. И Игорь Максимович хорошо к нему относился, даром, что ли, предложил работу в одной из своих структур? Да еще такую работу, с которой легко забраться на вторую ступень карьеры… Она не заметила вчера ничего подозрительного. Все как обычно: яхта, гости, треп ни о чем. Она не всматривалась в их лица, не вслушивалась в интонацию голосов, она плохо себя чувствовала. Больная голова, общая слабость. Да еще эта качка, которая не всегда благотворно сказывается на организме… Они с Голицыным сидели в кают-компании, пока не разошлись гости. Игорь Максимович хлопнул рюмашку, сладко потянулся, пошутил, что, наконец-то, он оказался в таком месте, где нет злобных банкиров и представителей алчного государства, и отправился спать. Предложил Ирине Сергеевне поступить так же, причем предоставил великодушный выбор: либо в своей каюте, либо в его каюте. Она сказала, что болит голова, и поэтому в его каюте она сегодня не появится. Голицын пожал плечами и удалился. Ирина Сергеевна тоже хлопнула рюмашку, пошла к себе. Никого не встретила, кроме Герды, гремящей на кухне. В коридоре был Салим – он видел, как она отправилась спать. Не вставала ли она ночью? О, боже, зачем? Даже если и вставала, то зачем выходить из каюты? Ей и там хорошо – замки заперты, не дует, имеется все необходимое для автономного плавания, включая систему DVD и маленькую бутылочку мартини. Настаивает ли она на том, что ночью никуда не выходила из каюты? Разумеется, настаивает и очень даже решительно. Зачем ей вставать и куда-то переться в такую тьму? Лунатизмом не страдает, в кают-компании ничего не забыла…

Турецкий не стал настаивать, чтобы не подставлять Герду. Но она, кажется, что-то почуяла, насторожилась, стала тщательнее подбирать слова. И на следующее утро она не сталкивалась ни с чем аномальным. Проснулась, узрела облака на небе, расстроилась. Невероятность осадков будет небольшой, – кажется, так говорят в подобных случаях? Нужно рассказывать, как она принимала душ? Хорошо, она не будет рассказывать. Абсолютно нечего подозрительного, если не считать появления незнакомца из страны ночных кошмаров. Часто ли ее преследуют ночные кошмары? – О, нет, это просто расхожая фраза. У нее все отлично – любимый муж, любимое безделье. И в поведении гостей сегодня утром не было ничего анормального. Может, просто не обратила внимания? Зато когда пришелец из кошмаров заикнулся о трупе в каюте, она почему-то сразу поверила, она помнит, как ее пронзил махровый ужас, как она прилипла к месту, несколько мгновений не могла продохнуть. Мысли вертелись в голове, запинались друг о друга. Едва схлынул ужас, первой мыслью было – бедная Ольга Андреевна! А та чуть в обморок не хлопнулась. Стала серой, перестала дышать, черные очки сползли на нос, глаза закатились… Ирина Сергеевна бросилась к ней, а потом подбежали остальные, стали хлопотать, что-то говорить, кричать о возможной ошибке. Потом ей было очень плохо. Она сидела в каюте в обнимку с унитазом, пила много жидкости, не содержащей алкоголя. Позднее Игорь Максимович сыграл общий сбор, на котором было объявлено о принятии единоличного решения ввести на яхте «карантин». Дескать, мы посовещались, и я решил. И ему плевать, что об этом подумают остальные. Фридрих Великий, блин, – не сдержалась Ирина Сергеевна, невольно впечатав еще одно клеймо в образ Голицына: мы с моим народом, мол, пришли к соглашению – они будут говорить, что пожелают, а я буду делать, что пожелаю. Собственно, из каюты с тех пор она почти не выходила. За стенкой завозился Игорь Максимович, что-то бросил Салиму, звякнуло стекло, он сыто срыгнул после принятой дозы. Настала тишина, раздался храп, и она рискнула покинуть свое убежище.

– Не все ладно в вашем королевстве, – сделал правильное заключение Турецкий и допил свою «отвертку». – Хотите еще, Ирина Сергеевна?

– Нет, спасибо, – она мотнула головой, – не такая уж я алкоголичка, как может показаться. А вы пейте, не стесняйтесь, мой муж не обеднеет.

– Не стоит, для начала достаточно, – самочувствие улучшилось, но не стоило это дело усугублять. Он пружинисто поднялся. – Вам нечего добавить к сказанному?

– Ну, не знаю… – она растерялась. – Вы уже уходите?

– Спешу, – он театрально развел руками. – Ваш муж подбросил работенку, не терпящую проволочек. Не хотелось бы оказаться на рее. Он ведь крут у вас, не так ли?

– Подождите, – она остановила его, когда он собирался шагнуть на палубу. Он встал, он давно ждал этого момента.

– В чем дело, Ирина Сергеевна? Забыли о чем-то важном? Простите, но мне действительно пора…

– Подождите, – повторила она и подняла на него глаза. В ее лице не было ни кровиночки. – Вы можете мне помочь, Александр Борисович? – она понизила голос до шепота. – Я не останусь в долгу, я хорошо заплачу вам. Я вас очень прошу, помогите мне…

Гром не грянул, мужик не перекрестился, но раздалось многозначительное покашливание, отогнулась штора, и в проеме обозначился Манцевич. Он вышел вкрадчивым лисьим шагом, одарил Турецкого неласковым взглядом и очень придирчиво уставился на Ирину Сергеевну. Она побледнела еще больше, непроизвольно прижала руки к груди.

– Не помешал? – тихо осведомился Манцевич.

– Вы что-то хотели, Альберт? – пробормотала Ирина Сергеевна.

– Несколько слов по поручению вашего мужа, – Манцевич склонился в иезуитском поклоне. – Мне кажется, вы уже закончили беседу с нашим уважаемым детективом.

Ирина Сергеевна сникла. Разочарование, конечно, было чувствительным, но Турецкий не подал вида. Можно было возмутиться, попросить оставить их, дать спокойно договорить, но неясное чувство подсказывало, что после явления этого демона Ирина Сергеевна уже ничего не скажет. Нужно дать ей время.

Он надменно кивнул и вышел на палубу. Чувствительная спина напряглась под двумя взглядами – один был сверлящий, другой умоляющий…

Южный ветерок встряхнул застой в голове. Он дошел до ближайшего шезлонга, машинально поправил сползшую накидку. С верхней палубы открывался восхитительный вид на безбрежное море. Почему он раньше не замечал? С наветренной стороны море выглядело серым, лишенным привлекательности, с подветренной – искрилось на солнце, переливалось лазурью, казалось мягким, гостеприимным, не опасным. Граница между двумя стихиями была размыта и проходила примерно по линии «Антигоны». Судно покачивалось на щадящей волне, и в данный момент, надо полагать, никуда не плыло. Беспардонной француженки в шезлонге уже не было, что являлось, несомненно, положительным моментом. От фигурантки осталось черное парео, загнанное ветром под стол. А еще оставался матрос Глотов. Он продолжал ковыряться под мачтой.

Турецкий обернулся. Дверь в кают-компанию была стеклянной, сквозь нее просвечивала не очень-то жизнеутверждающая сцена. Ирина Сергеевна продолжала сидеть, смиренно сложив руки на коленях, вокруг нее медленно прохаживался Манцевич и, судя по движению губ, что-то говорил. Сообщал он, видимо, не очень радостные вещи – голова Ирины Сергеевны опускалась все ниже. Отсюда вытекало, что, если Манцевич являлся выразителем воли супруга (а иначе быть не могло), со свободой передвижения и прочими свободами, включая самовыражение и привычку сорить глупостями, у Ирины Сергеевны были серьезные проблемы. Она поднялась и растаяла – вышла из кают-компании через заднюю дверь. Манцевич подошел к стеклянной двери, равнодушно посмотрел на Турецкого и, отнюдь не смутившись, что их взгляды встретились, повернулся и тоже растаял.

– Добрый день, – поздоровался Турецкий с матросом.

– Вечер уже, – проворчал тот, пристраивая под мачтой пустую катушку, с которой смотал весь трос.

– А вы с коллегой многостаночники, – похвалил Турецкий. – Можете и с парусом работать, и с мотором. Может, и еще чего можете?

– Чего это? – неодобрительно покосился на него Глотов. Он снял рубашку, остался в одной тельняшке. Он был примерно одного роста с Турецким, но последний явно проигрывал по телесным показателям. Физиономия матроса издали казалась мужественной, а вблизи выяснилось, что у него беспокойно бегают глаза. Подозрительный тип. Явно не из тех, с которыми безопасно ходить в разведку.

– Ну, не знаю, – пожал плечами Турецкий. – Нападение пиратов, например, отразить. Я слышал, эти парни вконец распоясались. Вдруг проберутся через Дарданеллы?

– Ерунду говорите, – проворчал Глотов. – Че спросить-то хотели?

– А то же, что у всех. Как провели вчерашний вечер? Не видели ли чего-нибудь ошарашивающего? Как относились к покойному? А главное, как он к вам относился?

– Не знал я этого паренька, – проворчал Глотов, пряча глаза. – И Шорохов не знал. Мы тут люди маленькие. Делаем свое дело – нам за это деньги платят.

– Хорошо платят?

– Хорошо, – подумав, допустил матрос, – только мало. Но другие и этого не получают. За два дня – по восемь тысяч рябчиков на брата. Мог бы и добавить хозяин.

– Кризис на планете, – напомнил Турецкий, – куда вам больше?

– Уж не отказались бы, – огрызнулся Глотов. – Здесь нет рабочего дня, вкалываем круглые сутки. Спим по три часа – и то по очереди. А если вдруг какая техническая неприятность? Эта посудина, между прочим, далеко не новая, просто ее покрасили недавно. Ходовая изношена, корпус ржавчиной цветет, половину механики давно пора на слом, а остальную – хотя бы перебрать. Хозяину устали твердить: яхту надо ставить на капиталку, так он из года в год тянет, все откладывает, скряжится. Считает, что раз не тонет, стало быть, все в норме.

– Все равно посудина знатная, – вздохнул Турецкий, – бешеных бабок, наверное, стоит.

– Каждому свое, – презрительно бросил матрос.

«Одним все, другим ничего», – подумал Турецкий.

– Как она у вас по-научному – круизная крейсерская яхта?

– Наверное, – пожал плечами Глотов. – Для нас это просто килевая яхта. Не понимаете? Днище у нее переходит в балластный киль – или фальшкиль. Эта штука повышает устойчивость. И препятствует сносу при ходе под парусом.

– Я так и думал, – кивнул Турецкий. – Так что насчет вчерашнего?

Расплывчатые вопросы подразумевали расплывчатые ответы. Матрос выполнял свою работу, а на остальное ему глубоко и с прибором. Какая ему разница, что там творится у богатеньких? Миры-то параллельные – по определению не пересекаются. Для пассажиров персонал не существует, для персонала – пассажиров. И те и другие тихонько презирают друг друга.

– Но глаза-то вам не завязали, нет? – на всякий случай поинтересовался Турецкий. – Может, припомните что-нибудь полезное? Помогите, мы же с вами коллеги. И вы, и я занимаемся, хм, обслуживанием…

Как так вышло, что матросы, которым вверили присмотр за яхтой во время стоянки, проморгали постороннего? Глотов недоуменно пожал плечами и ответил, что они с Шороховым уже обсуждали это тему. Видно, оба куда-то отлучились, ведь у них, кроме присмотра за яхтой, уйма других дел. Если сам гражданин не помнит, как он сюда попал, то какой спрос с загруженных работой матросов? Ну, виноваты, что теперь? Премиальных и так нет, лишать нечего. Если откровенно, то кое-что Глотов, конечно, помнит. Когда Лаврушины ступили на борт и те, что постарше, скрылись в помещениях нижней палубы, двое молодых слегка повздорили. Девушка бросила резкую фразу, задрав нос, ушла внутрь, юноша всплеснул руками и, гримасничая, побежал за ней. Герда сильно испугалась, когда Глотов заглянул на камбуз. Ему показалось, что она что-то спрятала за спиной, и глаза у нее были шире обычного. А потом к ней толстяк приставал. А еще француз украдкой жевал какие-то таблетки, а его жена необычным тоном (то есть серьезным), что-то говорила по-французски в телефон. А еще Голицын, когда все разошлись, прямой наводкой обматерил жену, – на верхней палубе при открытых дверях было слышно (да и видно), что творится в кают-компании. Он быстро остыл, похлопал ее по плечу, ускакал, а она таким взглядом смотрела ему вслед… «Каким взглядом?» – уточнил Турецкий. Глотов объяснил, как мог. Дескать, женщины – тот еще народец. С мужчинами проще. Мужчина прощает и забывает. А женщина прощает – и только. Видимо, матрос был большим специалистом по части женщин.

– Больше не знаю ничего, – проворчал матрос. – Мне работать надо.

Напевая «у матросов нет вопросов», он вскарабкался на капитанский мостик, заглянул в рубку, обозрел напичканное приборами пространство, уважительно потрогал штурвал, приятельски подмигнул матросу, который смотрел на него, как бездомный на обладателя пятикомнатных апартаментов.

– Приветствую, уважаемый. Трудимся? Порулить дадите?

– Рулите, – Шорохов пожал плечами. – Все равно никуда не плывем.

– Приказ начальства, понимаю. Приказы нужно исполнять. И где нас угораздило застрять, не просветите?

– Вам это очень надо? – проворчал матрос.

– Любопытство съедает.

– Да ради бога. – Матрос метко сплюнул в продолговатую пепельницу. – Сорок семь градусов северной широты, тридцать восемь с половиной градусов к востоку от Гринвича. Легче стало?

– Потрясающая точность, – оценил Турецкий. – Давно работаете с Голицыным?

– Мобилизует иногда, – пожал плечами матрос, – сами-то мы местные. Я четырнадцать лет служил мотористом на теплоходе «Колхида», потом работал на парусном фрегате «Корсар», приписанном к морскому училищу. Глотов после мореходки четыре года оттрубил на Баренцевом море, переселился на юг, купил картонный домик под Новороссийском, несколько лет шатался без работы, пробавлялся случайными заработками, потом устроился вторым механиком на баржу, ходящую в Турцию, сколотил деньжат, перебрался поближе к Сочи, – вместе трудились на «Корсаре». Потом училище расформировали, парусник купило какое-то АО, команду вполовину сократили, ну, а нам с Глотовым просто повезло – попали на заметку Игорю Максимовичу. Можно сказать, случайно.

– Глаз работе не мешает? – спросил Турецкий. – Простите, конечно, за вопрос.

Шорохов не обиделся и даже ухитрился сверкнуть незрячим оком.

– Нормально, не волнуйтесь. Настоящий матрос должен быть слегка калекой. Это мне еще на «Колхиде» стальной болванкой по тыкве прилетело. Шла разгрузка, стропы не выдержали, рухнуло крутое авто, отвалилось шасси, от шасси – ступица, а я как раз курил неподалеку… Нормально, – повторил матрос. – Вижу все, что считаю нужным.

– Но меня вы вчера проглядели.

– Да и черт с вами, – матрос грубо гоготнул. – Не знаю, как это произошло. Вам надо меньше пить.

– А вы не пьете?

– Практически нет, – матрос вновь помрачнел и нетерпеливо глянул на часы, словно намекая, что ему надо куда-то бежать.

– Позвольте несколько вопросов? – спохватился Турецкий.

С кем он знаком из присутствующих на яхте? С Глотовым, с кем же еще? Не сказать, что лучшие друзья, но давние приятели, давно сработались, разборок меж собой не допускают, каждый знает свое место и готов прийти на помощь товарищу, если у товарища неприятность. С остальными не знаком – во всяком случае, близко. О смерти пацана сожалеет, но, по крупному счету, не скорбит. Люди умирают сплошь и рядом, замаешься скорбеть по каждому. Ему ли не знать о приказе Голицына не приближаться к берегу? Дело, как говорится, хозяйское, против барской воли не попрешь. Руль заблокирован, яхта неторопливо дрейфует на северо-запад, ситуация под контролем. Ну и что, что Голицын пьян? У него есть верный пес Манцевич – исполнительный, непьющий, с головой на плечах. Этот тип отдает приказы в отсутствие Голицына. Все очень просто. А за то, что пьяный сыщик каким-то непостижимым образом оказался на борту, Манцевич им уже намылил шею…

У матросов кубрик из двух отсеков, напротив каюты Турецкого. Прибыли на «Антигону» в шесть вечера, взялись за подготовительные работы. В их присутствии служба безопасности проверила яхту. После прибытия гостей Щорохов почти постоянно находился на капитанском мостике, Глотов – в машинном отделении. Периодически курили, делали передышки. Шорохов вел яхту по очерченному Голицыным курсу. Предполагалось отойти от Сочи миль на тридцать, идти вдоль берега, к утру встать на рейде у Геленджика. Желающие могли бы съездить на берег – для этого есть комфортабельная шлюпка, закрепленная в киль-блоках на правом борту. Потом опять уйти в море, а дальше по особому распоряжению начальства. Но что случилось, известно всем… В час ночи Глотов бросил возню со своей машинерией, принял душ в каюте, поднялся на капитанский мостик. Поболтали минут пять. Глотов отправился спать, Шорохов остался в рубке. В пять утра разбудил Глотова, поменялись местами. Спал до девяти с минутами. Проснулся без посторонней помощи, спустился в машинное отделение, повозился там с окаянной системой охлаждения, поднялся наверх (в этом момент он, видимо, и прошел мимо Турецкого, не заметив его ввиду отсутствия глаза). На верхней палубе было сборище, он не стал маячить перед людьми, где-то спрятался – уже и не помнит, где. Ночью ничего не слышал, спал как убитый, у него со сном проблем нет, и с пробуждением, кстати, тоже…

– Рад, что хоть у кого-то все в порядке, – пробормотал Турецкий.

День промчался незаметно. Разнылась голова, Турецкий лежал в каюте, наблюдая, как качается потолок перед глазами. Предчувствие чего-то страшного подкрадывалось исподволь, со всеми остановками. Он вертелся, пытаясь избавиться от прилипчивых мыслей, но они назойливо лезли. Перед закатом он прогулялся на камбуз, попросил кофе.

– Можем и чего-нибудь посущественнее, – щедро предложила Герда, поднимая на лоб очки и делая крупный вдох. Предлагала она, по всей видимости, себя. Он уверил, что кофе будет достаточно.

– Вам какого? Если быстро, есть эспрессо…

– Лучше депрессо, – улыбнулся Турецкий, – готический вариант эспрессо. Без молока.

Выпив кофе, он блуждал по яхте. У каюты Голицына дорогу заступил охранник – вылупился из-за выступа, как черт из табакерки, уставился с подозрением.

– Да чтоб тебя, – всплеснул руками Турецкий. – Забыли, кто я такой? Не хочу я брать в заложники ваше начальство и вести судно в Турцию. Видеть даже его не хочу. Просто мимо иду. Я пройду, не возражаете?

Щелкнул замок, высунулась растрепанная голова Голицына. От головы нещадно разило спиртным.

– Сочувствую, Игорь Максимович, – сказал, Турецкий. – Вы что там, с крокодилами обнимались?

Салим непроизвольно дернулся, вопросительно глянул на хозяина – не наказать ли за наглость?

– А вы осмелели в мое отсутствие, – хмыкнул Голицын. – Надеюсь, власть на корабле еще не переменилась? Видеть меня, говорите, не хотите? Причина напрашивается: вы ни черта не выяснили?

– Работаем, Игорь Максимович, – уверил Турецкий. – Не возражаете, если я не буду отчитываться перед вами о каждом проделанном шаге? Работа движется, возможно, к утру вам будет доложено о первых результатах.

«Интересно, – подумал он, – спасательная шлюпка – моторная? Спустить на воду, да драпануть отсюда к чертовой матери. Можно Ирину Сергеевну с собой захватить, а то уж больно ей тут неуютно».

– Не заставляйте меня переоценивать ваши способности, Александр Борисович, – как-то витиевато выразился Голицын и хлопнул дверью.

Он многое подмечал – впрочем, резонно сомневался, что его наблюдения имеют отношение к делу. Шарик солнца практически улегся на горизонт. Раздался залихватский свист. С тыльной стороны рубки, обращенной к корме, сорвалось мускулистое тело! Оно едва не сокрушило нижнее ограждение, в полете сгруппировалось, сманеврировало и красиво, практически не поднимая брызг, вошло в воду. Вскоре вынырнула смеющаяся голова матроса Глотова. Он поплыл от яхты, широко загребая. Из рубки высунулся хмурый Шорохов, покрутил пальцем у виска. Зааплодировала француженка, не расстающаяся с бокалом. Вздохнула, поежилась, обняла себя за плечи и пропала в интерьере яхты бледная, как привидение, Ольга Андреевна. Глотов лег на спину, демонстрируя узкие плавки стриптизера. Шорохов что-то крикнул – в том духе, чтобы не маялся дурью, а возвращался на корабль. Глотов вытянул большой палец – дескать, все на мази, водичка исключительная. Шевельнулось что-то на противоположном борту. Возникла Ирина Сергеевна в наброшенной на плечи джинсовой куртке. Она встала в нишу за пожарным щитом, смотрела, как резвится в воде матрос. Что же было у нее в глазах?.. Любопытно. Мелькнуло что-то на верхней палубе, Турецкий вскинул голову. Человек уже скрылся. Он стал искать глазами Ирину Сергеевну – но и ее под гидрантом уже не было. Какие тут все стремительные. Глотов уверенным брассом подплыл к яхте, схватился за канат, свисающий с борта, вскарабкался по нему практически без помощи ног. Подтянулся, перелез через ограждение, спрыгнул на палубу. Цирковой номер, можно считать, удался и нашел своих благодарных зрителей…

Писатель Феликс, выпятив живот, расхаживал по кают-компании и выражал неудовольствие воцарившимися на яхте «порядочками». Подвергал ядовитой критике Голицына, учудившего карантин вдали от берега. На диване сидел Робер Буи и согласно кивал, отпивая из граненого бокала. Особо пьяными эти двое не казались, но аромат спиртного в помещении царил отменный.

– А вы как считаете, господин детектив, не пора ли прекращать это бл…ство? Сколько можно нас мучить? Вечеринка не удалась, ясно как божий день, давно пора взять курс на Сочи. Вам ведь все равно не удалось ничего выяснить, признайтесь? Николай мертв, лежит в холодильнике, а это вряд ли пойдет ему на пользу даже при низких температурах, публика издергана, думаете, очень приятно находиться на одном борту с покойником?

– Да бросьте, Феликс, – пробормотал Турецкий. – Наслаждайтесь яркими впечатлениями, неужели не перенесете их в компьютер для благодарных читателей?

– А я уже набрался впечатлений, – резко отозвался Феликс. – Больше чем достаточно. Да и нет у меня проблем с воображением, знаете ли. Могу и сам выдумать. Или вы уже не спешите к жене?

– Я просто реалист, – пробормотал Турецкий. – Удачи вам, господа, обдумать план учинения бунта на корабле.

Он поспешил убраться из кают-компании. «А тоже идея, между прочим, – размышлял он мимоходом. – Свергнуть Манцевича, скрутить Салима, запереть Голицына в каюте, предложить матросам не по восемь тысяч, а по двадцать, развернуть яхту к берегу, а для полного удовольствия поднять на стеньгу черные плавки Глотова…»

– Ужин сегодня получается какой-то грустный, – сокрушенно вздохнула Герда, предлагая взглядом принять участие в ее печали. – Люди не хотят, чтобы я накрыла стол в кают-компании. Будут жевать по своим углам. Все злые, как барракуды, особенно, на Игоря Максимовича. Вам принести в каюту, или сами заберете?

– А что у нас на ужин? – полюбопытствовал Турецкий. – Макароны по-флотски?

– Ах, если бы! – вздохнула Герда. – Кальмары, омары, гигантский спрут на любителя. А для тех, кого достали морепродукты, могу предложить индейку с картошкой, запеченную в грибном соусе, отбивные из телятины в шпинате, гусиную печенку – по-простому говоря, фуа-гра… Или фуа-гру?

– Давайте все, на месте разберемся, слава богу, проснулся аппетит.

Герда одобрительно кивнула, принялась сгружать деликатесы в картонный судок, похожий на те, в которых предлагают еду на вынос в фаст-фудах.

После плотного ужина Турецкий вновь шатался по яхте, заглядывая во все уголки. Он видел, как вылетел из каюты Голицына Робер Буи, пылающий от злости, – похоже, разговор с деловым партнером и «старинным другом» завершился не так мирно, как хотелось. Миллионер был упрям, как ишак, на уговоры не поддавался. А спиртное только укрепляло упрямство. Бормоча под нос французские ругательства, Робер промчался мимо, толкнул в плечо и не заметил.

Ксения, закутанная в простыню, стояла на носу яхты, безжизненно смотрела вдаль. Она не слышала, как он подходит. Губы девушки беззвучно шевелились, из глаз вытекали слезинки, расползались по щекам.

– С вами все в порядке? – спросил Турецкий.

Она повернулась к нему – медленно, словно зомби. Шмыгнула носом.

– Вы не представляете, как я хотела за него замуж… Видимо, верна примета: когда мечты сбываются, следует ожидать, что рано или поздно судьба предъявит тебе счет… Но почему так рано?

Он не знал, что ответить. Коснулся ее плеча, как бы уверяя, что поддерживает в трудные времена, помялся, растворился в сумерках.

Перед наступлением темноты он стал свидетелем еще одной занятной сценки. Иван Максимович Лаврушин разговаривал на повышенных тонах с самим Манцевичем! Видно, похрабрел от спиртного. Кроме этой парочки, на борту никого не было. Манцевич стоял, держась на ограждение, прямой, как шпала, губы брезгливо поджаты, а бывший инженер высказывал ему неприятные вещи. Он говорил и говорил, жестикулировал, гнул в волнении пальцы, доставая ими почти до носа оппонента. Тот не выдержал, не сильно, но достаточно грубо оттолкнул Лаврушина от себя. С первого раза не дошло – Лаврушин снова замахал конечностями. Определенной выдержкой Манцевич обладал – мог бы врезать. Но все же родственник шефа. Отвернулся, выражая презрение. А тот продолжал наседать. Суть конфликта не улавливалась за порывами ветра, Турецкий рискнул приблизиться. Лаврушин резко замолчал, уставился на сыщика – на зрение этот тип пока не жаловался. Манцевич тоже повернул голову, смерил сыщика раздраженным взглядом. Перейти роковую черту Турецкий не решился. Да и какой смысл – в его присутствии ни слова не скажут.

Он вернулся в каюту, ждал рождения дельных мыслей. Но мысль была одна: до полной задницы еще время есть. Так казалось. Куда спешить? Работать надо обстоятельно, вдумчиво. Леонардо да Винчи, например, двенадцать лет рисовал губы Джоконды. Возможно, он что-то упустил на начальном этапе. Значит, надо пройти все заново. С чего он начал? Вошел в каюту Николая, где его вниманию был предложен хладный труп. В первый раз он толком не рассмотрел место преступления. Вторично – над душой висели Манцевич с Феликсом, отвлекали, как могли, и он опять мог что-то упустить. Нужно осмотреть каюту в третий раз…

Покидая свое убежище, он глянул на часы. Скоро девять вечера. Ужин уже состоялся: он видел, как мобилизованные Гердой матросы растаскивают по каютам еду. Все питались в своих апартаментах, смерть на судне и «волевые» решения Голицына принесли свои плоды – люди не хотели видеть себе подобных.

Он провалялся в каюте не меньше часа. Самое время размять кости. Он вышел в коридор и крайне удивился, обнаружив, что освещение в нем почти отсутствовало. Лампы светили в треть своих возможностей. Верный признак, что в мире глубокий кризис, и экономят буквально на всем. Он ждал, пока глаза привыкнут к полумраку. Справа послышался скрип, с улицы вошел Шорохов – с левым глазом у него все было в порядке, покосился на замершую фигуру «гениального» сыщика, тяжелой поступью направился к трапу в машинное отделение. Затряслись перила, стоптанные бутсы загремели по ступеням…

Турецкий сделал пару шагов, встал у разделительного барьера между отсеками – вновь донесся шум, на этот раз из носовой части. В глубине коридора объявилось смутное пятно – кто-то вошел с улицы. Турецкий прижался к стене – благодаря выступу, его могли и не заметить. Пятно приближалось, делалось резче, обретало контуры женской фигуры, и вскоре превратилось в понурую Ольгу Андреевну. Она остановилась у своей каюты, хотела войти, но дверь оказалась запертой. Она вздохнула, постучалась. Дверь открылась не сразу – ей пришлось стучать несколько раз.

– Ах, Оленька, прости, я машинально заперся… – заплетающимся голосом пробормотал Лаврушин.

– Господи, ты напился, Ваня!.. Зачем ты это делаешь? Не пей больше, я очень тебя прошу.

– Ладно, Оленька, я постараюсь… Слушай, я тут собрался пройтись, ты не возражаешь, если я ненадолго отлучусь?

«Козел этот Лаврушин», – подумал Турецкий. Женщина, видимо, возражала, захлопнулась дверь, настала тишина. Он выждал несколько секунд, Лаврушин не выходил – видимо, Ольге Андреевне удалось его отговорить от «продолжения банкета». Он на цыпочках двигался по коридору. Охранника Салима в проходе не было, из чего напрашивались три варианта: первый – Салим забил на службу, второй – Голицын где-то шатается, третий – телохранитель вовсе не обязан торчать у закрытых дверей, раздражая и без того раздраженных пассажиров. Он ускорил шаг, добежал до первой каюты на правой стороне, посмотрел по сторонам, нажал на ручку. Что-то не так. Вроде полоска света пробивалась из-под двери, и вдруг пропала. Померещилось? Дверь открылась. В каюте было темно, вырисовывался контур иллюминатора – серая муть в круге. Он вошел, прикрыл за собой дверь, стал нащупывать выключатель.

Он ощутил движение воздуха, раздался треск, кто-то метнулся – тень на миг закрыла круг иллюминатора. Он машинально зажмурился, прикрыл лицо руками. Но удар пришелся сверху, по макушке! Словно крышкой от кастрюли отоварили! В голове зазвенело, искры посыпались, будто из-под сварочного электрода, мыслям и чувствам стало тесно в черепной коробке, голова взорвалась, и он просто упал…

Самое странное, что после взрыва он не потерял сознания, просто тело перешло в «спящий» режим – вроде бы готово к работе, но работать не хотелось. Мысли циркулировали в голове, он полностью понимал, кто он, где, и даже отдавал себе отчет, что случившееся – еще не полная задница, о неизбежности которой твердило подсознание. Секунды тикали в голове, каждое тиканье отзывалось болью. Единственное, чего он не понимал – это сколько времени он тут валяется. «Вставать пора, – подумал он. – Жизнь даром проходит». Он собрал всю свою волю, желание, стремление к работе, взгромоздился на колени, отыскал рукой стену, нашел выключатель, активировал освещение.

В каюте покойного Николая теперь он точно был один. Глянул на часы – бесполезно, циферблат расплывался перед глазами, он не видел стрелок. Он потащился в санузел, уставился на себя в зеркало. Совсем плохо. Зеркало отражало все что угодно, только не попавшего впросак сыщика. Пора в унитазе смываться. Пришлось открыть кран, подставить пылающую голову под освежающую струю. Несколько минут – и отражение в зеркале стало относительно знакомым. Прорисовались стрелки на часах – двадцать минут десятого. Он провалялся немногим менее получаса. Бесполезно бегать по судну и спрашивать, где находились люди в нужный промежуток времени. Не в состоянии он сейчас бегать. Позже. Это не Лаврушины, не Шорохов. Уже лучше… Он вытащил из подвесного шкафа чистое вафельное полотенце, вытер голову. Побрел в каюту, постоял у двери, приложив к ней ухо. В коридоре никого не было. Он принялся обшаривать каюту. Первым делом поднял с пола предмет, которым его отоварили по макушке. Квадратная полка из прессованных опилок – такие полки крепятся в шкафах на четырех кронштейнах (а если кронштейны ломаются – на огрызках карандаша). Их несложно установить и еще проще выдернуть, если надо кого-то треснуть по голове…

Бельевой шкаф был распахнут. Валялись джинсы, пара носков, вязаная кофта – то немногое, что Николай перед смертью успел разложить по полкам. Пустота в пенале свидетельствовала красноречиво. Помимо распахнутого шкафа, спортивная сумка посреди кровати, в ней кто-то грубо порылся, ящик, выдвинутый из тумбочки. Ситуация простая, как банальный гоп-стоп. Некто проник в каюту покойного, дабы найти в ней важную вещь (или просто посмотреть, что плохо лежит). Некто был уверен, что в каюту никто не войдет. Страх перед покойниками сидит у людей в подкорке, подчас он сильнее любопытства. Следственные действия в каюте уже проводили, и то, что здесь появится сыщик, считалось маловероятным. Незнакомец покопался в вещах Николая, проверил тумбочку, забрался в шкаф. Почувствовав человека за дверью, метнулся, чтобы выключить свет. Потом обратно. Когда возник Турецкий, он выхватывал полку из шкафа. Фигура «посетителя» в проеме обрисовалась недвусмысленно, даже после того, как он закрыл дверь, трудно было промахнуться…

Спасибо, что не убил. Турецкий поворошил содержимое сумки – мало удовольствия рыться в чужих вещах, если в них нет ничего интересного. Глянул в тумбочку, в шкаф, опустился на колени, обследовал узкое пространство под кроватью. Повторно прогулялся в гальюн, совместил неприятное с бесполезным…

Чем больше он смотрел на полку, валяющуюся под дверью, тем сильнее его разбирала злость. Упрямство Голицына граничило с патологической тупостью. Он почти не сомневался, что незнакомец явился сюда без перчаток. Какие, к дьяволу, перчатки? Где бы он их взял? На этой клятой полке из древесно-стружечной плиты имеются его отпечатки пальцев. Причем только его – во всяком случае, на нижней стороне полки. Прокатать пальчики всех присутствующих, помахать кисточкой по полке – способен даже начинающий криминалист. Полчаса работы, и можно брать злодея за воротник – а зачем вы, уважаемый, ударили по голове Александра Борисовича Турецкого? Что вы искали в каюте Николая Лаврушина? А не вы ли, часом, лишили его жизни?

Злость душила. Он осмотрел иллюминатор, на корточках исследовал участок пола, где лежал мертвый Николай, обнюхал стены, двери. Вышел в коридор, направился к себе. Прежде чем войти, на всякий случай приготовился к неожиданностям…

В каюте было пусто. Он заперся, развалился на кровати. Злость не унималась. Самое время начинать действовать жестко…

– Вы испугали меня. – Феликс вздрогнул, когда он материализовался у того за спиной. Писатель с изогнутой трубкой в зубах стоял под фонарем и пристально смотрел на воду. Его терзали непростые думы.

– Я старался, – признался Турецкий. – Имею вопрос, Феликс.

– С вами что-то не так, – заметил писатель, отступая на шаг и пристально всматриваясь в сыщика. – Одно из двух: либо вас ударили по голове, либо вас накрыло второй волной «вчерашнего». Лично я бы сделал ставку…

– На яхте завелось привидение, – поведал Турецкий. – Бегает по судну и бьет по голове всех, кто попался под горячую руку.

В глазах писателя блеснуло беспокойство. К сожалению, рассеянный желтый свет не позволял в должной мере оценить цветовые перемены в лице.

– Позвольте, если это шутка?..

– То несколько мрачноватая, допускаю. Это не шутка, Феликс. Советую почаще озираться. Вопрос такой. Перед отплытием яхты вы стояли на задней лестнице и разговаривали по телефону. В частности, вами были произнесены следующие слова: «Да, конечно, он здесь. Но, знаете, мне не очень нравится данная затея». Хотелось бы, чтобы вы прокомментировали – о чем, собственно, шла речь.

То, что Феликс забеспокоился, значило не сказать ничего. Он попятился, оглянулся, схватился за леер, как будто Турецкий уже выбрасывал его за борт.

– Что за чушь, Александр Борисович?

– Желательно только правду, Феликс, – настаивал Турецкий. – И ничего, кроме правды. Знаете, после встречи с местным привидением у меня напрочь пропало желание вести себя деликатно. Вы можете пожаловаться Голицыну, но и я могу сделать то же самое. Если он узнает, что вы что-то утаиваете…

– Да тише вы… – Феликс схватил его за руку, бросив взгляд через плечо. Турецкий обернулся. Человек облокотился на поручень метрах в пятнадцати от них. Они не видели, куда он смотрит – на воду или на то, как детектив общается с писателем. По сутулой фигуре можно было допустить, что это Иван Максимович Лаврушин.

– Хорошо, я скажу, черт с вами, – зашипел Феликс. – Это не имеет отношения к Николаю, можете не сомневаться… И вообще, данные вашей агентурной сети неточны. Я, кажется, догадываюсь, кто подбросил вам эту информацию. Я не говорил: «Да, он здесь». Вернее, говорил, но добавил: «Да, он здесь, я на его яхте». Речь шла, как не сложно догадаться, об Игоре Голицыне, владельце посудины… – писатель замялся. – М-м, не уверен, что вам это следует знать…

– Не смешите, – отрезал Турецкий. – Уже начали. И если эпизод не имеет отношения к моему делу, Игорь Максимович останется в счастливом неведении.

– Очень надеюсь, что вы меня не подведете, – голос писателя задрожал – в целом, натурально. – Я попал в некрасивую историю, она не афишируется, о ней пока еще мало кто знает. Я вложил свои сбережения в один дорогостоящий проект, это – сеть заведений греческой кухни… Увы, следует признать, писатель из меня оказался лучше, чем коммерсант, деньги сгорели за две недели, проект развалился, а человек, на которого я возлагал большие надежды, который, собственно, и занимался финансами, а это финансы не только мои, но и… моих друзей, просто растворился, его не могут найти…

– И ваши так называемые друзья теперь стоят с ножом у горла? – догадался Турецкий.

– Стоят, – уныло признал Феликс. – Требуют свою долю. Мне срочно нужен кредит – на очень крупную сумму.

– И желательно без процентов и поручителей, – усмехнулся Турецкий.

– Не знаю, чем буду возвращать, – скис писатель, – но если не появятся деньги в ближайшие пару недель, мои неприятности могут стать сущей катастрофой.

– И вы не знаете, как с этой просьбой подкатить к Голицыну. А после известных событий, когда Голицын совершенно не в духе…

– Вот видите, вы все понимаете, – зачастил Феликс. – Лично я кровно заинтересован в том, чтобы на яхте царили мир и порядок. Мне звонил… один из моих друзей… – он горько засмеялся. – Сами понимаете, с такими друзьями полностью отпадает надобность во врагах. Требуют добыть нужную сумму… Увы, это даже не криминальный шантаж – основания доставлять мне проблемы у них вполне законные, договора имеют юридическую силу, все такое…

– Боюсь даже спрашивать о сумме, – усмехнулся Турецкий. – И самое противное, Феликс, что на этой чертовой «подводной лодке» я не имею ни малейшей возможности проверить ваши слова. Ума не приложу, почему я должен верить вам на слово?

– Проверить мои слова вы не сможете даже на суше, – отрезал писатель. – Думаете, вас пустят в эту епархию? Да и зачем вам лезть в чужие дела?..

Застать врасплох Лаврушина не удалось. Тот видел, как подходит сыщик, внимательно за ним следил. Когда стало ясно, что встречи не избежать, физиономия Лаврушина стала привычно превращаться в физиономию Пьеро. Надо признаться, что сильно пьяным он не выглядел, хотя и принял на грудь предостаточно.

– Маленькое уточнение, Иван Максимович, к данным ранее показаниям, в которые, видимо, вкралась досадная неточность.

– Что вам угодно? – тот нервно передернул плечами. – Опять собрались нас мучить? Я сегодня потерял сына…

– Я помню, Николай был вам ближе, чем родной сын, – Турецкий постарался не выливать на собеседника весь сарказм, ограничился малой дозой. – И все же вынужден вернуться к вашим словам, согласно которым ночью вы не покидали каюту. Очень жаль, Иван Максимович, но вас видели разгуливающим по яхте. Страдаете сомнамбулизмом?

– Тьфу ты, – Лаврушин чертыхнулся, – какие, право, глупости!..

– То есть вы готовы признать, что соврали?

– Ну, что вы от меня хотите? – взмолился Лаврушин. – Да, после разговора с вами я вспомнил, что выходил из каюты. Но этот «выход в свет» – какое он имеет для вас значение? Я плохо себя чувствовал – поднялось давление, болела голова. Это было, как в тумане…

– Вы что-то выбросили за борт.

– Правда? – Лаврушин широко раскрыл глаза. Потом нахмурился, глаза забегали. – О, господи!.. – он шумно выпустил воздух. – Если вы имеете в виду пустой флакон от дипривина… Это лекарство, я принимаю его уже много лет. Постоянно ношу с собой. Ну, конечно, вчера перед сном я выпил последнюю таблетку, машинально сунул пустой пузырек в пижаму. А вот это – полный, – он забрался в карман, ворча под нос, принялся перебирать содержимое, вынул флакончик, сунул Турецкому под нос. – У вас еще имеются вопросы, сыщик? Может, оставите меня, наконец, в покое?..

С Ириной Сергеевной он пересекся на верхней палубе – она сидела в шезлонге, кутаясь в длинную накидку, наслаждалась одиночеством и полумраком. «На ловца и зверь», – обрадовался Турецкий, меняя ранее намеченный курс.

– Коротаем вечерок, Ирина Сергеевна?

Женщина молчала, блестели глаза в рассеянном свете, поступающем из кают-компании. В корабельной гостиной, насколько можно было судить, никого не было, кроме Герды, занимающейся приборкой. Вот она наклонилась, чтобы извлечь из-под стола завалившийся мусор – руки оказались короткими, она опустилась на колено, отставила вторую ногу, обрисовались упругие формы… Турецкий отвернулся, встретился взглядом с блестящими глазами Ирины Сергеевны. Она по-прежнему молчала.

– Вы хотели днем попросить у меня помощи, Ирина Сергеевна. Но так некстати вторгся Манцевич. Передумали уже?

– Простите, – в ее голосе сквозила легкая печаль, весьма созвучная с вечерним морем и теплым ветерком. – Это была минутная слабость. Блажь. Находит иногда. Все в порядке, Александр Борисович, не берите в голову.

«Уже взял», – мрачно подумал Турецкий.

– Ваше право, Ирина Сергеевна. Проблема, собственно, не в этом. Ваши неприятности – это исключительно ваши неприятности. Вы настаиваете, что никуда не выходили из каюты прошлой ночью?

Женщина беспокойно шевельнулась. Времени обдумать ответ имелось достаточно, ее никуда не гнали, но она предпочла не пользоваться этой возможностью.

– А что, детектив, имеются основания так не считать?

– Ответьте, пожалуйста, на вопрос, Ирина Сергеевна.

– Я под присягой? – она усмехнулась. – У вас короткая память, мы уже обсуждали эту тему. Вернувшись в каюту после посещения кают-компании, я никуда из нее не отлучалась. Я спала, детектив.

– То есть вы не выходили из каюты в длинной накидке, не находились в районе кормовой лестницы, не разговаривали с неким мужчиной?

Даже в полумраке было видно, как она смертельно побледнела. Свет в глазах потух, женщина съежилась, руки нервно теребили накидку.

– Всего этого не было, не так ли, Ирина Сергеевна?

– Не понимаю, – пробормотала женщина. – Вы с кем сейчас разговариваете, детектив?

«Герда не ошиблась», – мрачно заключил Турецкий.

– Я же не настаиваю, Ирина Сергеевна, – мягко произнес он. – Здесь не суд, не исповедь. Мое расследование неофициальное, вы не обязаны говорить правду. За вранье не привлекут. Но не могу избавиться от ощущения, что сказать правду – в ваших же интересах. Итак?

– Кто вам наговорил про меня?

– Какая разница?

– Да мне никакой, – она нервно засмеялась. – Экая чушь. Александр Борисович, давайте завершим эту глупую дискуссию. Ваш информатор вводит вас в заблуждение. Меня никто не мог видеть, потому что я спала. Какой мужчина, какая накидка? Мой муж находится на этой яхте, неужели вы считаете, что я способна в его присутствии?..

«А также в присутствии Салима и Манцевича, – подумал Турецкий. – Ей не занимать отчаяния – даже если она встречалась с одним из упомянутых. Хотя зачем встречаться с упомянутыми на лестнице в машинное отделение?»

Он молчал, когда она поднялась, запнулась о ножку стула – он поддержал ее за локоток. Она не выразила благодарности, вырвала локоть. Он посмотрел по сторонам – явного наблюдения не отметилось. Задумчиво смотрел, как уходит женщина. Длинная накидка развевалась, почти касалась палубы. Возможно, в этой накидке ее и видела Герда. Она сделала несколько шагов, и тут самообладание ей стало изменять, она остановилась, стала испытывать мучительные сомнения.

– На этой яхте что-то происходит, Ирина Сергеевна, – негромко сказал Турецкий. – И вы не хуже меня это понимаете. Благодаря одному упрямцу – вашему мужу – может произойти что-то непоправимое. Не будьте такой же настырной, не исключено, что я действительно смогу вам помочь. Избавьте нас всех от непоправимых последствий. Вы не боитесь, что следующее происшествие будет… с вами?

Она задрожала. Но своей ремаркой он добился ровно обратного результата: она чуть не бегом пересекла палубу и растворилась в темноте носовой части…

Злость не приносила желаемого результата. Оставшись один, он опустился в шезлонг, еще хранящий женское тепло. Что-то витало в воздухе, он плохо улавливал эти флюиды. Минуты уносились в ночь. Он сидел, застыв в оцепенении, затем вскочил, сунулся в кают-компанию, чтобы поговорить с Гердой, но Герды там уже не было. В помещении царил какой-то нечеловеческий порядок, заходить туда совершенно не хотелось. Он подавил желание раздавить стаканчик чего-нибудь горячительного, вышел на палубу, обогнул по периметру кают-компанию, капитанский мостик, на котором, судя по черным проемам, никого не было. Что его заставило посмотреть на часы? Сорок минут до полуночи, ночь уже стартовала…

Отчаянный женский вопль прорезал ночной воздух! Он схватился за перила, начал всматриваться в темноту. Вопль проистекал с кормы. Но там, как назло, царила тьма. В правом углу, возле металлического рундука, что-то копошилось. Проклятье, не видно ни черта! Один человек или двое? Вопль повторился, перешел в хрип, что-то грузно рухнуло на палубу. Их было двое! Из клубка выпало что-то черное, перенеслось через открытое пространство. Турецкий перегнулся через перила, чтобы рассмотреть человека… и чуть не загремел с высоты, когда верхняя часть туловища перевесила нижнюю. Он отпрянул от перил с колотящимся сердцем. У борта на корме кто-то остался. Он видел, что человек пытается приподняться, слабый женский голос зовет на помощь. Снова крики – кто-то подбежал, нагнулся. Мчался третий, загорелся фонарь. В круге света корчилось женское тело.

«Предупреждали вас, Ирина Сергеевна», – скрипел зубами Турецкий, влетая в кают-компанию, из которой, как ни крути, был самый короткий путь на корму…

Пробегая мимо камбуза, он машинально туда заглянул – хватило же сообразительности. Герды не было. Там вообще никого не было – ни на камбузе, ни на складах, ни на лестнице. Он прогремел по ступеням, оттолкнул кого-то, вылетая на палубу – этот человек рвался в том же направлении, что и он… и снова датчик в голове сработал, схватил его, ошеломленного, за шиворот, выволок в зону света, буркнул:

– Пардон, месье Робер, как дела? – оставил в покое, побежал дальше.

Над женщиной уже склонились двое. Он вклинился между ними, попутно зафиксировав лица: уважаемый писатель (куда уж без него) и что-то бурчащий под нос Шорохов. Он выхватил у последнего фонарь, направил на женщину.

Может, он чего-то не понимал? Вместо ожидаемой супруги Голицына на досках палубы корчилась Ольга Андреевна Лаврушина. Она едва дышала. Глаза ее были наполнены ужасом, они закатывались, моргали, тело извивалось в конвульсиях…

Врача на судне не было. Слава богу, женщина оставалась в сознании, отдышалась. Она была потрясена, напугана, она не притворялась, – изобразить такой шок не смогла бы даже талантливая актриса. При ближайшем рассмотрении на горле пострадавшей обнаружилась красная борозда – ее душили чем-то вроде проволоки.

– Что случилось, кто-нибудь может рассказать? – Турецкий тряс окруживших его людей.

Ольга Андреевна в этот час была бы неважным рассказчиком, она держалась за горло, кашляла, рыдала, пыталась что-то сказать, но не могла выдавить из себя ни слова.

– Да хрен его знает, – Шорохов озадаченно чесал затылок. – Закричала, как дурная, а я возился тут неподалеку, вентиляция барахлит в машинном, засор вычищал. Бросил все, примчался… Напали на нее, похоже, вон туда кто-то юркнул, – он совал пальцем в направлении правого борта.

– Ага, – согласно кивал Феликс, – я тоже ни черта не понял. Стоял – как раз у своей каюты, только снаружи, курил, дышал… свежим дымом. Вроде крикнули – подумалось, что померещилось, потом как юркнуло что-то внутрь, ну я и спохватился… Вы что, не верите? – обиженно бурчал Феликс. – Вы думаете, я со своей комплекцией способен на такие выкрутасы?

– Да уж, этот тип быстро бегает, – подхватил Шорохов. – Ловкач, нечего сказать. То ли мужик, то ли баба, непонятно, закутанный весь, а еще эта темнота окаянная…

– Ольга Андреевна, – Турецкий опустился перед женщиной на колени, подложил ей руку под голову, – вы можете что-нибудь сказать? Успокойтесь, попытайтесь сосредоточиться, ничего страшного с вами не случилось, у вас посттравматический стресс, это скоро пройдет. Мы должны знать, кто на вас напал.

– Я не знаю… – она пыталась приподняться, сфокусировать взгляд. – Я сама не поняла… Я просто стояла, никого не видела…

– Где ваш муж?

– Не знаю… В последний раз я его видела в каюте, он вошел, начал что-то стенать, жаловаться на здоровье, я уже не могла его видеть, ушла, встала здесь… Меня душили, хотели сбросить за борт, я упиралась, ударила его локтем, закричала…

– Вы не видели, кто это был?

– Нет, я не знаю… Это так внезапно… Я не понимаю – за что, почему?.. Я ничего не сделала, никого не трогала… Сначала Николаша, теперь я… – Далее бормотание сделалось неразборчивым, женщина захлебываясь словами, зарыдала. Потом она внезапно замолчала, стала тяжело дышать.

– К врачу ее надо, – сообразил Шорохов.

– С полевой хирургией у нас тут как-то не очень, – неуверенно заметил Феликс. – Разве что у Посейдона спросить…

– Подождите, пусть успокоится, – пробормотал Турецкий. Он снял куртку, скомкал, положил женщине под голову. Она постепенно приходила в себя.

– Мэрд! – выругался возникший за спиной Робер – всклокоченный, с испуганно блуждающими глазами. – Что тут происходит? Это есть несчастный случай? Почему эта женщина лежит?

– Оленька! – взвизгнул Лаврушин, растолкал присутствующих, грохнулся перед супругой на колени. – Что с тобой? Да мать вашу, господи, что же тут творится? За что нам эти наказания? Оленька, вставай, родная, ты как? Можешь приподняться? Вставай, ты просто упала, ничего страшного…

– Оставь ты ее в покое, Иван! – рявкнул Феликс. – Пусть отдышится.

Лаврушин отшатнулся. Он был ошеломлен – явно не верил своим глазам. Помощь Турецкого уже не требовалась, он отступил в тень, с интересом осматривался. Серые тени покачивались в ночном воздухе. С каждым часом становилось все интереснее и интереснее…

Из-за пристройки на корме выпал человек, неуверенно шагнул на открытое пространство, остановился. Судя по комплекции, матрос Глотов. Чуть правее обрисовалось еще одно тело. Плавной кошачьей поступью человек приблизился к кучке людей, опустился на колени над головой потерпевшей, начал пристально всматриваться. В свете фонаря очертился хищный профиль Манцевича, сжатый рот, колючие глаза. Он поднял голову, принялся выискивать кого-то взглядом в кучке людей, не нашел, всмотрелся в темноту. Турецкий отступил еще дальше. Хлопнула дверь за кормой – быстрым шагом приблизился еще один персонаж. Рубашка расстегнута, шаги не очень твердые. Ругаясь под нос, он опустился на корточки, взял Ольгу Андреевну за руку. Женское тело задрожало, Ольга Андреевна что-то простонала. «Явился, – подумал Турецкий, – не запылился. Сам Голицын Игорь Максимович покинул свое убежище».

Был еще и Салим. Охранник держался подальше от людей, было видно, как он вертит головой, пытаясь определиться, как себя вести в сложившейся ситуации.

– Ну, что, не слабо, Игорек? – храбро буркнул писатель. – Хотел, как лучше, а вышло еще хуже? Может, хватит экспериментировать, поплывем домой?

– Да что здесь, черт возьми, произошло? – процедил сквозь зубы Голицын. – Может кто-нибудь вразумительно объяснить?

– На Ольгу Андреевну напали, – охотно объяснил Феликс. – Кто напал – неизвестно. Ее душили, хотели выбросить за борт. Слава богу, обошлось. Шорохов прибежал на крик, потом я.

– Оленька, кто на тебя напал? – захрипел Голицын в сведенное судорогой женское лицо.

– Опять двадцать пять, – вздохнул Феликс. – Она не видела, оставь ее в покое.

Остальные предусмотрительно помалкивали.

– Где этот долбаный сыщик?! – взвился на дыбы Голицын. – Чем он, вообще, занимается на этом судне?

– Долбаный сыщик, как вы искрометно выразились, здесь, – Турецкий выступил из темноты. – На вашем месте, Игорь Максимович, я не стал бы меня оскорблять и поливать грязью. Могу ответить – плевал я на ваших церберов. Закончится тем, что наши отношения вконец разладятся. Если вы еще не поняли, не все на этом судне поддерживают вашу мудрую политику. По вашей убедительной просьбе я расследую обстоятельства гибели Николая Лаврушина. Если бы меня заранее предупредили, что на Ольгу Андреевну состоится покушение, я бы расследовал его, так сказать… досрочно. Но нам не дано предугадать. Поэтому ведите себя по-человечески. Окончательно становится ясно, что на судне обосновался злоумышленник. Мы не ведаем его мотивов, не понимаем тактику… И на вашем месте, Манцевич, я бы не стал так алчно меня рассматривать. Успокойтесь, это сделал не я. Ума не приложу, зачем бы мне сбрасывать «с поезда» Ольгу Андреевну. Часть инцидента я наблюдал оттуда, – он задрал голову, показал пальцем. – Но видел не больше, чем Шорохов и Феликс. Да, имелось неясное тело, подтверждаю. Скрылось в недрах корабля. Выбегая с лестницы, я столкнулся с месье Робером, он может это подтвердить. Или мало доказательств моей непричастности?..

«Чушь, – подумал он, – будь я преступник, мне ничто не мешало убежать с кормы по правому борту, влететь на лестницу, добежать до противоположной двери и столкнуться с Робером».

Схожая мысль посетила, видно, и Манцевича – он хищно оскалился, хотя и промолчал.

– Хрен с вами, – крякнул Голицын, поднимаясь с корточек. – Ругаться с вами не буду, сыщик. Теперь вы понимаете, что ваша задача на порядок осложнилась?..

Двое выразили протест – Феликс и француз. Второй возмущенно заурчал, первый патетично воскликнул:

– Игорь, мало нам невзгод? Хватит уже этой самодеятельности, прикажи матросам разблокировать ходовую и стартовать к Сочи! Есть же в этой стране правоохранительные ор…

– Феликс, заткнись! – прорычал Голицын. – При всем моем уважении к присутствующим – здесь я хозяин! Глотов, Шорохов, помогите Ольге Андреевне добраться до каюты, проследите, чтобы с ней все было хорошо… О, мой бог, есть на этой посудине хоть кто-то, знакомый со словом «медицина»?…

Вялая перепалка продолжалась, но Турецкий потерял к ней интерес. Он ушел в тень, задумчиво смотрел на людей. Какой-то дисбаланс в соотношении сил… Ну, точно! Ни одной женщины на корме, кроме пострадавшей Ольги Андреевны.

Пора разбираться. Он взлетел по трапу на нижнюю палубу – опережая всех остальных. Каюта французов была не заперта. Он постучал – чисто для блезира, распахнул дверь.

– Прошу прощения, мадемуазель…

Первая мысль, что еще одна сошла с трассы. Николь в миниатюрных трусиках и очень непрактичном топике лежала, раскинув ноги, посреди кровати. Голова заброшена, взор неподвижен. Он машинально бросился ее осматривать – не похоти ради. На теле ни синяков, ни крови, и это хорошо, тело человека достаточно нежное, чтобы совать в него всякие металлические предметы. Зато на тумбочке красовалась пустая бутылка из-под джина, на полу валялись осколки разбитого бокала. Удушливый запах стелился по каюте – алкоголя и не только. Такую вонь не вывести индийскими благовониями. Он бы затруднился дать природу потребляемого вещества, с этим вопросом лучше обратиться к опытному офицеру из службы наркоконтроля. Он потряс француженку. Реакция последовала будь здоров. Той не понравилось, что ее вытряхнули из нирваны. Резкий подъем, переворот – и вот уже осоловевшая от пьянки, наркоты и безделья баба сидела на кровати, таращась распахнутыми до упора глазами в пространство. Лицо ее было измазано тушью, потекшей с ресниц.

– Эй, вы в порядке?

Она неуклюже замахала руками, стала что-то лопотать, оттолкнула сыщика и вновь плюхнулась на койку. Он растерянно висел у нее над душой, поднес нос к пузырящимся губам, отпрянул с отвращением: ну, и «компот» она сегодня употребляла! Соображать она точно не могла. И вдруг дико захохотала, схватила его за шею цепкими ручонками, поволокла к себе. Он упирался коленом, вырвался, едва удержался, чтобы не хлестнуть ладонью. Не мужское это дело – отвешивать женщинам пощечины. А Николь мерзко кривлялась, гнула пальцы, исторгала рулады на языке, который даже к французскому имел посредственное отношение. Допрашивать эту шлюху было бессмысленно. И уже не важно, притворяется ли она. Все равно ничего не скажет. Он вышел из каюты, хлопнув дверью, обернулся на шум. Ольга Андреевна передвигалась самостоятельно, только Глотов поддерживал даму под локоток. Сзади наступал ей на пятки Шорохов, жался к стеночке в узком проходе Феликс. Манцевич и Лаврушин отталкивали друг друга.

Он сделал несколько шагов, постучал… и лучше бы этого не делал. Еще одна Менада – из тех, что растерзали Орфея – распахнула дверь, едва не засадив ему кулачком промеж глаз! Непонятно, что ее остановило. Посмотрела на него со всей немыслимой злобой, закуталась в простыню, добрела до кровати и рухнула.

– Послушайте, Ксения, вы такая злая… – миролюбиво начал Турецкий.

– Я не злая, я пассионарная, – отрезала девушка, стреляя из кровати глазами. – Надоело мне выслушивать вас и вам подобных. То толстяк придет со своими фальшивыми сочувствиями и нравоучениями, как я должна выстраивать свою дальнейшую жизнь, то Игорь Максимович… вы бы видели, как у него глаза от похоти сверкали! То этот его секретарь подъезжает – и задает вопросики, которые вам и не снились…

– Но мои же глаза от похоти не сверкают, – резонно возразил Турецкий. – И вопросики вполне из ряда вон не выходящие.

– Вы понимаете, я жениха сегодня потеряла! – ее глаза вонзились в него без жалости. – Что вам надо? Вы на часы когда в последний раз смотрели?

– Воздержусь от советов и сочувствий на сон грядущий, Ксения, – сказал Турецкий, которому все это мракобесие уже порядком надоело. – Несколько минут назад на вашу несостоявшуюся свекровь было совершено дерзкое нападение. Она едва осталась жива.

– Вы того, да? – она выразительно постучала по голове. – Какое, к черту, нападение?

– Дерзкое, – повторил Турецкий. – Сегодня не первое апреля. Ольгу Андреевну пытались выбросить с нашей героической яхты. Когда она вцепилась в ограждение, ее принялись душить. Но, к счастью, не додушили, прибежали люди. Злоумышленник скрылся. Личность нападавшего осталась незамеченной. Даже Ольгой Андреевной.

– А она не приукрашивает? – Ксения насторожилась, выбралась чуток из простыни.

– А зачем ей это надо?