Восемь трупов под килем

Больше всего он боялся уснуть, и все же уснул – выпал из реальности минут на двадцать, подпрыгнул в ужасе – так и собственную кончину можно проспать. Глянул на часы. Половина одиннадцатого. Вытряхнулся из кровати, запер дверь, подпер ее тумбочкой, потащился в душ. Голова болела, как последняя сволочь, словно не родная, но члены шевелились и в мозгах воцарялся порядок. От холодного душа голова стала до неприличия ясной, извилины работали так, словно их хорошо смазали. Он начал вспоминать свои ощущения в драматический момент, все, что он мог видеть и слышать. Получалось негусто. Состояние было сквернейшее, вспоминать особенно нечего. Да, услышал шаги, кто-то подбежал, воспользовавшись тем, что добрая половина Турецкого висела за бортом. Мужские шаги, женские? Хрен их разберет. Смогла бы женщина с такой легкостью швырнуть его за борт? Возможно, да, особых усилий ей бы не потребовалось. Капризная интуиция – способность головы чувствовать задницей – в данный момент не работала. Что же делать? Можно побиться головой о стену – говорят, иногда помогает. Кто это мог быть? И снова ненавистные лица плыли перед глазами. Почему он их всех так ненавидит? Ведь отдельные представители данного сообщества спасли его от верной смерти – Иван Максимович Лаврушин, француз Буи, матрос Глотов. Другие проявили участие к спасенному – Герда, Ольга Андреевна… Не всех их нужно ненавидеть, это перегиб, на яхте собрались нормальные люди со своими пороками и недостатками. Можно подумать, у Турецкого нет ни пороков, ни недостатков… Он пытался вспомнить, кого он не видел в этой веренице склонившихся лиц – сочувствующих, ехидных, равнодушных, тайно злорадствующих… Не было Голицына, не было Манцевича. Почему? С Голицыным понятно, но Манцевич должен был примчаться в первую очередь. Как же без него?…

В дверь постучали. Он открыл, вооружившись табуреткой. Громоздкое оружие мало впечатлило Манцевича. Он был все тот же – неприятный, гладкий, скользкий – как саксофон, с которого соскальзывают игральные карты. Лишь глубоко в глазах засела настороженность. И что-то еще, не поддающееся определению. «Примчался», – подумал Турецкий.

– Только о вас подумал, – признался он. – А ведь права народная молва – не поминай черта…

Манцевич молчал. Он думал, исподлобья разглядывая сыщика. Интересно, что он знает? Он обязан что-то знать. Такие люди располагают полной информацией о событиях в обозримом пространстве. Он должен знать больше, чем шеф. Чем он тут занимается? Про таких людей еще Вольтер сказал: «Короли знают о делах своих министров не больше, чем рогоносцы о делах своих жен». И если эти люди чего-то не знают, они становятся вдвойне опаснее.

– Вы уже ожили? – скупо поинтересовался Манцевич.

– На богатырское здоровье не жалуюсь, – подтвердил Турецкий. – Нахожусь в прекрасном расположении духа. По теории вероятности второй раз за одну ночь на меня не покусятся. Могу спокойно спать.

– Вы здесь не для того, чтобы спать, – проворчал Манцевич. – Собирайтесь. Вас ждут в кают-компании.

– Уже бегу, – ухмыльнулся Турецкий. – Неужели Игорь Максимович вновь устроил общее собрание коллектива?

Манцевич не ответил, отвернулся и ушел.

В кают-компании было тихо, душно, тоскливо. В центральном кресле, словно на троне, восседал Игорь Максимович Голицын, вместо скипетра в правой руке он сжимал бронзовый бокал, украшенный вычурной резьбой, а в качестве державы выступала бутылка шотландского виски. Голова «монарха» была отброшена, глаза закрыты, тело находилось в состоянии расслабленности и покоя. Кроме Голицына, в кают-компании никого не было. Стеклянная дверь была немного приоткрыта, занавеска отогнута, что позволяло предположить присутствие на задворках Салима. Турецкий помялся, негромко кашлянул.

– Да не сплю я, не сплю, – проворчал Голицын, открывая глаза. – Садитесь, наливайте, если хотите.

– Не хочу, – отозвался Турецкий, присаживаясь на диван. – И вам бы не советовал налегать на это дело.

– Ох уж мне эти советчики, – досадливо отмахнулся Голицын. – Как вы себя чувствуете, Александр Борисович? Мне уже доложили о том, что с вами приключилось.

– Сносно, – кивнул Турецкий. – После долгой изнурительной болезни, как говорится, пошел на поправку. А я подумал по наивности, что вы решили снова всех собрать.

Голицын был не слишком пьян и настроен миролюбиво, что, как ни крути, было сигналом к перемирию.

– Решено воздержаться от подобных мероприятий, Александр Борисович. Никогда не поздно поднять и выстроить этих засранцев. Люди получили приказ запереться в каютах и никуда не выходить под страхом немедленных репрессий.

– Провинившиеся будут отправлены в карцер? – пошутил Турецкий.

– О наказании сообщено не было. Но не думаю, что они ослушаются. На вахте только Шорохов. Через час его сменит Глотов. До меня дошли слухи, что вам доподлинно известно имя убийцы?

– Эти слухи дошли до всех, – согласился Турецкий. – Именно поэтому я недавно хорошо искупался.

– Сочувствую, – усмехнулся Голицын. – Об обстоятельствах случившегося мне тоже известно. Итак, я слушаю, Александр Борисович. Назовите имя человека, которого вы изволите подозревать.

– Простите, Игорь Максимович, это только подозрения. Я не могу назвать вам имя человека. Вы собираетесь наказать его своей властью? А вдруг он невиновен? Я должен получить подтверждение…

– Послушайте, не злите меня… – Голицын беспокойно заерзал.

– Даже в мыслях не имею, Игорь Максимович. До вас дошли слухи, но в несколько искаженном виде. Я поставил в известность месье Буи, что собираюсь предъявить высокому обществу убийцу к утру понедельника. Утро еще не наступило. Утро вечера, как говорится, мудренее. А дабы окончательно исключить недвусмысленности, могу вам твердо пообещать, что утром имя убийцы будет вынесено на всеобщее порицание. И не надо меня торопить, это дело непростое…

– Что вы имеете в виду?

– Выбор целей, средств и объектов для нападения. Судите сами. Гибнет Николай Лаврушин – человек, в смерти которого, казалось бы, никто не заинтересован. К его кончине кто-то приложил руку, и все же картина преступления навевает мысль о несчастном случае. Но тот, кто это сделал, не сознается, хотя, признавшись, мог бы избежать уголовного наказания, выдав инцидент за фатальную случайность. Номер два – нападение на вашего покорного слугу в каюте Николая…

– Мне ничего об этом неизвестно… – Голицын отставил на столик «державу», отхлебнул из «скипетра».

– Настоящий секрет – тот, о существовании которого даже не догадываются, – усмехнулся Турецкий. – Шучу. Это относится, скорее, к вам, вашим близким и некоторым пассажирам яхты, которые любят темнить. Мои секреты яйца выеденного не стоят. Номер три – нападение на Ольгу Андреевну. Инсценировки не было, на нее действительно напали. Покусившийся сбежал. Номер четвертый – исчезновение Ксении – читай, убийство. На борту ее нет. Номер пятый – пропажа тела Николая и легкие телесные повреждения, нанесенные Глотову. Номер шестой – нападение на вашего недостойного слугу. Имеем два гарантированных трупа, ряд физических травм и поврежденную психику Ольги Андреевны Лаврушиной.

– Это вы к чему? – взгляд Голицына построжал.

– Шесть инцидентов – и никто не видит, кто это проворачивает. Как так?

– Действительно, странно, – пожал плечами Голицын. – Видят, в лучшем случае, шуструю тень. Ловкий парень. Или… ловкая девчонка.

– Или – ловкий сообщник.

Голицын вздрогнул, прищурился, стал смотреть на Турецкого так, словно тот спрятался за плотным слоем тумана. Несколько минут он безмолвствовал, обдумывая, в общем-то, нехитрую мысль.

– Теперь вы понимаете, почему я не тороплюсь? Мы же не хотим, чтобы все пошло прахом, и список жертв увеличился.

– Ну, хорошо, – скрипнул зубами Голицын. – И что вы собираетесь предпринять?

– Не скажу, – Турецкий дерзко улыбнулся. – На этой яхте нет ни одного человека, которого я избавил бы от подозрений. Простите, Игорь Максимович. Без обид.

– Подозревать меня… – недоуменно пожал плечами Голицын.

– Глупо, согласен. Но давайте не будем толочь воду. Вы ведете себя неадекватно. Это сильно бросается в глаза. У вас напряженные отношения с женой. Вы много пьете, склонны к вспыльчивости. Складывается впечатление, что вы на грани отчаяния. К чему тогда эта поездка? Сидели бы в своем коконе…

– Я считаю, что меня хотят убить, – резко выплюнул Голицын.

Фраза вызывала уважение и заслуживала долгой вдумчивой паузы. Голицын расслабился, вновь закрыл глаза.

– Это связано с работой?

– Полагаю, да… Вот уже несколько месяцев надо мной сгущаются тучи. Не буду вас информировать о характере своих взаимоотношений с конкурентами и деловыми партнерами, скажу лишь, что отношения сложные. Правоохранительные органы в данном случае – не панацея. Это крупный бизнес, Александр Борисович, а я имею основания полагать, что сочинская милиция куплена одним из моих недоброжелателей. Действия, предпринятые моей контрразведкой, косвенно подтверждают эту мысль: от меня собираются избавиться. Я не знаю, как это должно произойти, когда произойти, считал по наивности, что у меня еще есть время…

– Хорошо, не будем углубляться, а то вконец запутаемся. Примите сочувствия, Игорь Максимович. Вынужден повторить вопрос: к чему эта поездка? Сидели бы в своем коконе…

– Да кто же знал? – Голицын вскочил, заметался по кают-компании, запинаясь о ножки кресел. – Во-первых, я считал, что у меня вагон времени. Во-вторых, какое отношение к моему бизнесу имеют близкие мне люди? В-третьих, мое устранение никак не предполагало атаку пиратского катера или что-то подобное. И уж точно не в море. Это обычный уикенд, здесь не надо искать подвоха…

– Мне кажется, у вас паранойя, Игорь Максимович. Вы считаете, что шесть инцидентов на «Антигоне», которые я вам перечислил – не что иное, как прелюдия к покушению на вас? Вам не кажется, что это попахивает идиотизмом?

– Пусть попахивает чем угодно, – огрызнулся Голицын, – войдите в мое положение. Да, у меня сложные отношения с Ириной, хотя и не сказать, что брак трещит по швам. Бизнес рушится, конкуренты не дремлют, готовятся нанести удар. Не будем забывать про предчувствия и прочую мистику. И вдруг вокруг меня начинают происходить события, которые иначе чем странными не назовешь. Начать с вашего возмутительного появления…

– Мне не нужно ваше устранение. До вчерашнего дня я не подозревал о вашем существовании.

– С вами все понятно, – отмахнулся Голицын. – Насчет вас наведены справки. Таким способом киллеров не засылают даже люди с творческим мышлением. Будете удивляться, но вы единственный человек на судне, которому я склонен верить. Я знаю, сейчас вы начнете говорить, что инциденты не имеют ко мне отношения. Смерть Николая, пропажа Ксении, неудачное нападение на Оленьку…

– Но сами посудите – под удар попадает в основном семейство Лаврушиных…

– Я чувствую, – упрямо замотал головой миллионер, – это не просто так, это предвестие, это кольцо, сжимающееся у горла, это, если хотите, знаки…

В глазах у него загорелся какой-то параноидальный огонек. Турецкий предусмотрительно молчал, а Голицын вновь пустился в бессмысленные хождения. Обессилев, рухнул в кресло, глубоко вздохнул. Царило молчание. Настенные часы над баром, стилизованные под штурвал, неумолимо отмеряли минуты. Четыре минуты двенадцатого. Пять минут. Шесть…

– Даже не знаю, что вам посоветовать, Игорь Максимович, – мягко сказал Турецкий. – Направить яхту к Сочи вы считаете неприемлемым. Ваше упрямство, извините, напоминает ослиное. Но воля ваша. Единственное, что могу вам рекомендовать – запритесь в каюте, напоите Салима крепким кофе, и пусть несет службу. Строго прикажите ему никого к себе не подпускать. Никого. Но не удивляйтесь, если вдруг посреди ночи мне приспичит построить всех присутствующих…

Этой ночью Турецкий не спал. Разгуливал по тесной клетушке, прихлебывал нектар, прихваченный из бара, напряженно думал. Сопоставлял имеющиеся сведения, додумывал то, чего не знал. Вспоминал, анализировал. Отыскал в выдвижном ящике тумбочки огрызок карандаша, выдернул из бельевого шкафчика накрахмаленную скатерть, разложил ее на столе изнанкой вверх, принялся вычерчивать схемы. Голова кипела, как ненормальная. Купание в воде, видимо, пошло на пользу организму – он неплохо себя чувствовал. То сидел, обхватив виски ладонями, пристально всматривался в нарисованные стрелки и каракули, то вдруг вскакивал, бегал по каюте. Часть подозреваемых он отсеял, с остальными следовало работать. Но когда работать? Время неслось, как угорелое, каждый раз, когда он смотрел на часы, минутная стрелка убегала минут на двадцать, и часовая тоже не стояла на месте. Он мог себя поздравить, теперь у него имелись конкретные подозреваемые, их число сузилось, их оставалось совсем немного…

Он с головой ушел в свои мысли, для него перестал существовать окружающий мир, он ничего не слышал. Когда на корабле раздался истошный вопль, он не сразу вернулся. Все казалось ненастоящим, далеким, ненужным. Вопль не смолкал, орала женщина – пронзительно, страстно, с надрывом. Дошло, наконец, он выронил карандаш, застыл с открытым ртом. Орали где-то здесь, на нижней палубе. Он спохватился, бросился из каюты. А крик не смолкал…

Коридор освещался – видно, так распорядился Голицын. Или Салим так решил – чтобы увереннее чувствовать себя на посту. Но Салима в проходе не было. Коридор казался пустым, однако кричали где-то здесь. Крик оборвался, его сменило сдавленное всхлипывание. Он захлопнул дверь, припустил по коридору. Распахнулась каюта перед носом – на шум высунулась Герда. Он отбросил от себя дверь, чтобы не мешалась, она испуганно ойкнула, он побежал дальше – не было времени извиняться. Он перепрыгнул в соседний отсек, оттолкнул заспанного Феликса, кого-то еще – кажется, Лаврушина или Робера – испуганные люди потихоньку выбирались на шум. Он пробежал почти в конец коридора, влетел в открытую дверь.

Это была крохотная каюта Салима – имеющая отдельный выход в коридор и еще две двери – к Ирине Сергеевне и Голицыну. Он застыл, растерянный не на шутку. Ирина Сергеевна больше не орала – у нее не было сил орать. Она сидела на полу, сжавшись в комок, диковато смотрела на Турецкого, тяжело дышала. Посреди каюты валялся мертвый Салим. Холеное лицо охранника свела судорога (больно было перед смертью), руки вытянуты по швам. Пиджак пропитан кровью – его ударили ножом в живот. Кровь уже загустела, свернулась. Наметанному глазу хватило несколько мгновений, чтобы оценить ситуацию. Орудия убийства не видно. От ног мертвеца к дверям тянется полоска высохшей крови. Убили в коридоре, когда он выполнял там свои скучные служебные обязанности. Турецкий метнулся наружу, пока не успели собраться люди, бухнулся на корточки. Так и есть, под дверью бурое пятно, практически сливается с ковровой дорожкой, со стороны незаметно. Пырнули снаружи, затащили в каюту. Он вновь бросился к телу. Покойник конкретный, пульса нет. Убили не сказать, что недавно, тело уже остывало. Полчаса, как минимум, прошло. И, как водится, никаких улик…

– Это вы его, Ирина Сергеевна? – задал он глупый вопрос. – Убили, втащили в каюту?

Она заревела в полный голос. Он ударил ее по лицу – не грубо, чтобы пришла в себя. Голова ее дернулась, словно держалась на эластичной пружинке, в глазах появилось что-то разумное.

– Что случилось, Ирина Сергеевна? Быстро отвечайте.

– Я не знаю… – она проглатывала слова и целые предложения. – Мне не спалось… я думала… хотелось поговорить с Игорем… постучала в ту дверь, – она показала подбородком на узкий проем к себе в каюту, – но Салим не ответил… я решила, что он в коридоре… Вышла туда, но и в коридоре его не было… а дверь к нему была открыта… Я вошла… – она захлебнулась словами, стала кашлять.

У каюты уже толпились люди. Никто не осмеливался войти внутрь. Бледный, как полотно, Лаврушин, Феликс с трясущейся губой, прямой, как штык, Манцевич – с такой физиономией, словно его вели на казнь, и он из последних сил держал фасон. Внезапно екнуло сердце, Турецкий бросился ощупывать покойника. Кобура – пустая. В карманах тоже нет пистолета. Весело, нечего сказать.

– Господи, неужели убили Игоря Максимовича? – пролепетала Герда, проталкиваясь в первые ряды «зрительного зала».

– Сейчас проверим, – проворчал Турецкий, поднимаясь с корточек. Он подергал дверь – заперто. Вышел в коридор, зашел с «парадного» входа. И здесь было заперто. Он выудил из брюк покойного связку ключей, нашел нужный, толкнул дверь в каюту Голицына. Стал осматриваться. Его оттолкнул Манцевич, вбежал в помещение, завертелся, кинулся в санузел, вылетел оттуда быстрее пули, заглянул под кровать, стал распахивать дверцы шкафов, выдергивать ящики, что было, в сущности, смешно – вздумай Игорь Максимович там спрятаться, его бы пришлось свернуть вчетверо. Бросился к сейфу, стыдливо упрятанному за занавеской, подергал ручку – все в порядке, «сокровищница» заперта. Подозрительно уставился на початую бутылку посреди стола, осторожно взял ее, понюхал, неуверенно, как бы не зная, что с ней делать, поставил на место. Вопросительно уставился на Турецкого.

«Унести подальше и судорожно выпить», – подумал Турецкий.

– И что вы думаете по этому поводу? – у Манцевича дрогнул голос.

– Думаю, что вечеринка удалась на славу, – проворчал Турецкий.

– Черт возьми, что вы собираетесь делать?

– Могу копать, могу не копать. – Турецкий пожал плечами. – А что вы хотели, Манцевич? Думаем одно, говорим другое, подразумеваем третье, делаем четвертое и страшно удивляемся, когда выходит пятое. Нечего было темнить изначально. Надеюсь, вы уже усвоили, что преступник забрал личное стрелковое оружие Салима? Иными словами, по яхте разгуливает вооруженный преступник.

Ахнула любопытная Герда, заглядывающая в каюту. Картинно приложила руку к сердцу.

– К черту! – взревел Манцевич. – Я спрашиваю вас, где Игорь Максимович?!

– Вот уж чего не могу знать, – развел руками Турецкий. – Приказа усилить своим телом пост мне, кажется, никто не давал. Салим проворонил убийцу – то есть не справился со своими служебными обязанностями. Давайте не провоцировать конфликт. Наши перспективы и без того далеки от блестящих…

– Черт возьми! – гаркнул из коридора Феликс. – Почему бы нам не подсчитать, через сколько дней эта яхта превратится в «Летучий голландец»?

– Дня два-три, – пожал плечами Турецкий, – или того меньше, если события начнут развиваться по нарастающей.

Он вышел в коридор. Люди жались к стеночкам, смотрели на него со страхом.

– Только не говорите, что Игорь Максимович пропал, – промямлила Герда.

– Вам же лучше, – пожал плечами Турецкий, – меньше готовить на завтрак. Игорь Максимович пока не пропал – его просто нет в каюте.

«А с другой стороны, теперь ничто не помешает повернуть яхту к берегу», – подумал он.

Никто не слышал, как отворилась дверь у пассажиров за спиной – в каюте, на которую не нашлось пассажиров. Вышел бледный, как покойник, Игорь Максимович Голицын. Вполне живой, но весьма непрезентабельный. Складывалось впечатление, что полчаса назад он перенес обширный инфаркт. Плечи опущены, глаза безжизненны. Он шел, с трудом переставляя ноги. Первой его заметила Ольга Андреевна, когда он коснулся ее плеча, проходя мимо. Она съежилась, дыхание перехватило, она вцепилась в рукав Ивану Максимовичу, который, обнаружив занятное «инородное» тело, сначала криво улыбнулся, затем побледнел, затем залился краской, собрался что-то вымолвить, но не стал.

Немая сцена состоялась по высшему разряду. Настала оглушительная тишина. Супруги Буи вытаращили глаза, Феликс театрально всплеснул руками, Герда залилась румянцем поверх глупой улыбки. Мнущиеся в носовой части матросы недоуменно переглянулись и дружно почесали затылки.

– Игорь Максимович! – бросился к боссу Манцевич. Но тот отстранил его слабым движением руки, подошел к каюте с покойником, заглянул туда, безучастно посмотрел на мертвеца, на жену, которая сидела в углу, изображая разрушительное душевное потрясение.

– Игорь, господи, боже мой, с тобой все в порядке?.. – она выдохнула и закрыла глаза.

– Поздравляю, Игорь Максимович, вы по-прежнему с нами, – бодро вымолвил Турецкий. Люди зашевелились, стали выбираться из оцепенения, глубоко вздыхать. Кто-то неуверенно хихикнул.

Голицын мрачно уставился на Турецкого, но подобные взгляды на того уже не действовали.

– Рассказывайте, Игорь Максимович. Склоняю шляпу – все, что вы сказали мне несколько часов назад, похоже на правду. Итак?

– Это вы у меня спрашиваете, что здесь случилось? – процедил Голицын, отрываясь от Турецкого и обводя глазами людей. – Интуицию не обманешь, господа хорошие. На этом судне пустует несколько кают. Вы и сами уже догадались. Я решил сменить место ночевки. Салим закрыл пустую каюту, остался в коридоре, делая вид, что охраняет наши с Ириной апартаменты, а я ушел подальше – разумеется, при этом никто меня не видел. Что здесь непонятного, господа? А теперь ваша версия, господин сыщик?

– Еще проще, Игорь Максимович. Поздравляю вашу интуицию – вас хотели убить. Некто появился в коридоре примерно сорок минут назад. Основная масса пассажиров уже спала. А другие и не собирались выходить, зная о вашем строгом распоряжении не покидать каюты. Так что убийца практически не рисковал быть замеченным. Салим допустил роковую беспечность, позволив человеку к нему приблизиться. Получил удар ножом – что сразу вывело его из строя и лишило возможности кричать. Возможно, убийца сам затащил его в каюту, обладая достаточной силой, или подбежал сообщник, и справились вдвоем. Шума при этом не было. Обе двери, ведущие к вашему телу, Игорь Максимович, были заперты, убийца воспользовался ключами охранника. Его ждало жестокое разочарование. Можно представить, какие эмоции он испытал, не найдя вас, спящего, в каюте. Но панике не поддался, запер дверь, сунул ключи обратно в карман покойника. Возможно, догадался, что вы обосновались в одной из пустующих кают, даже прогулялся по ним, подергав двери. Но все было заперто, а где он возьмет ключи? Он предпочел не рисковать свыше разумного, удалился к себе, решив дождаться более подходящего момента. Ваш охранник погиб совершенно напрасно, Игорь Максимович. А другой момент настанет очень скоро, можете не сомневаться. Убийца вооружен пистолетом, его возможности расширились. Вы и дальше собираетесь упорствовать? Ставите под удар свою жизнь, жизни окружающих, а все ради химерического удовольствия узнать имя убийцы? Прикажите матросам включать двигатели, хватит уже этих мерзостей. Два часа ходу до Сочи, всех людей изолируем в кают-компании, оставим только рулевого, злодей не станет стрелять при всем стечении народа, и больше никто не пострадает…

– Ищите пистолет, Турецкий, – выплюнул Голицын. И снова в голову ударило ослиное упрямство, глаза загорелись нездешним блеском, он напрягся, снова стал похож на хищника. – Вы ошибаетесь насчет Сочи. Здесь не два часа хода. Яхта дрейфует в сорока километрах от Маевки и тридцати от Царского. Это не курортная зона, мы ушли очень далеко. До берега десять миль. Но там нет ни одной пристани – там вообще ничего нет! Даже если бы и было… – он подошел вплотную к сыщику, впился в него звериным взглядом. – Хватит пороть чушь, Турецкий. Вы клялись к утру открыть нам имя убийцы, так что работайте, не отлынивайте. У вас осталось несколько часов, надеюсь, проведете их с пользой. А обо мне не беспокойтесь, уж я позабочусь о своей безопасности…

Кто-то начал глухо роптать. Голицын вскинул голову – настала тишина. Залился краской, опустил голову, не выдержав взгляда старинного приятеля, писатель Феликс. Потупилась Герда. Попятились Буи, бочком добрались до своей каюты, Робер втолкнул супругу, хлопнул дверью. Удалились на цыпочках матросы.

– Господи, Игорек, ты так больше не делай, – пробормотал Иван Максимович, беря супругу под локоток.

– Не делать? – прищурился Голицын. – Не делать что, Ванюша? Я должен был дать себя зарезать?

– Да пошел ты!.. – крякнул Лаврушин. Это было на него не похоже. Залился краской, но храбро вскинул голову. – Мы ведь, и впрямь, подумали, что ты погиб. И знаешь… стыдно признаться, но ты нас всех довел до такого состояния, что я на миг почувствовал… облегчение. Прости, братишка. Ты сам во всем виноват. Мы с Оленькой не сомневаемся, что Николай погиб… из-за тебя.

Он отпустил жену и ушел, не оглядываясь, к себе в каюту. Ольга Андреевна осталась в коридоре, она смотрела пустыми глазами перед собой. Судорожно вздрогнула, устремила безжизненный взгляд на Турецкого, повернулась, тихо ушла. Ворча под нос, уволокся в свою каюту Голицын. Остановился на пороге. В самом деле, как же не вспомнить о правилах санитарии и гигиены?

– Альберт, ну, что ты застыл как вкопанный? Распорядись – пусть матросы отнесут Салима в холодильник. А Герда пусть все тут вымоет. Не жить же нам в этой грязи… А я еще подумаю, где мне провести остаток ночи. А утром ведь все прояснится, верно? – он зловеще подмигнул Турецкому и удалился со сцены, хлопнув дверью.

Турецкий заглянул в каморку убиенного. Ирины Сергеевны там уже не было. Когда успела испариться? Он повернулся, встретился взглядом с Манцевичем. В глазах помощника, секретаря и заплечных дел мастера обосновался всепожирающий страх, который он не мог скрыть…

Страх терзал всех, кто остался в живых. Бесконечно такая нервотрепка продолжаться не могла. Недовольство кипело, точно варево в котле, а потом кто-то снял крышку, и все выплеснулось наружу! В два часа ночи «объединенные силы повстанцев» сделали попытку пробиться на капитанский мостик. На запрет болтаться по яхте откровенно забили. Феликс, Робер Буи, Иван Максимович Лаврушин и примкнувшая к ним Николь взлетели на капитанский мостик и осадили рубку. Пропустить такое зрелище Турецкий не мог, он выступал в роли зрителя и в итоге оказался, наверное, единственным, кому не надавали по морде. Шорохов, видя такую беду, заперся и дал тревожный гудок. Но Феликс и Буи надавили на дверь, выбили ее и с торжествующим ревом ворвались в рубку. Героически выполняющего свои обязанности матроса отшвырнули от панели управления судном, стали хвататься за какие-то рычаги. «Вы не знаете, как это делать! – рычал Шорохов. – Вы сломаете яхту!» Худо-бедно запустили двигатели, но сдвинуть с места яхту не смогли. «Рули!» – ревел Феликс, потрясая «интеллигентным» кулаком под носом у матроса. Тот вдруг начал зловеще смеяться – дескать, рулить-то можно, но куда плыть? Десять миль до берега, но береговая полоса изрезана скалами, таит неведомые опасности, она вообще не предназначена для крупных судов, здесь нет причалов. Может, для начала все-таки с якоря снимемся? «К Сочи плыть, к Сочи плыть!» – распалялся Робер, бросаясь давить все кнопки подряд. Шорохову тоже было не по нраву волеизъявление Голицына, но он привык выполнять приказы и не мог стерпеть такого вандализма: заехал Роберу с правой, тот, не устояв, придавил собой пищащего Лаврушина. Восторженно взвыл Феликс, звезданул Шорохову в ухо – не таким уж мягкотелым оказался этот толстяк. Шорохов выстоял, дал достойный отпор, но живот у Феликса был непробиваем. Началась свалка, которую венчало залихватское улюлюканье Николь. Но уже неслась подмога Шорохову – разъяренный Манцевич, мускулистый Глотов.

– Вы на чьей стороне, Турецкий? – рявкнул Манцевич, отталкивая сыщика.

– На божьей, – пробормотал Турецкий.

Николь стащили с лестницы, бросили на палубу, чтобы не путалась под ногами. Лаврушин, обнаружив, что силы становятся неравны, прижался к стеночке, вздернул лапки, зажмурился. Свалка была отчаянной. Робер заработал под дых, выпучил глаза, стал хватать воздух – его тоже свергли на палубу. Феликс долго не сопротивлялся – да его особенно и не мутузили.

– Все, все, хватит… – оторвал он от себя цепкие руки Глотова. – Подурковали, и будет. Убери свои лапы, матрос, а то сейчас вторую дырку в башке получишь!

– А ну, ша!!! – взревел Голицын, расталкивая людей. – Бунт на корабле? Расходитесь, господа, расходитесь! – он вдруг прижался к перилам и начал истерично хохотать. – Боже мой, Феликс, вы что, действительно хотели захватить управление яхтой? Вот умора-то!.. Хотел бы я посмотреть, как вы собрались с ней управляться… А ну, марш все по каютам! – взревел он, делая страшные глаза. Резко повернулся к Турецкому: – Спектакль окончен, детектив. Вижу, вы получили большое удовольствие от зрелища. Не пора ли за работу? Даю вам полный карт-бланш. Ваши помощники – Манцевич и Глотов. Предлагаю совместить приятное с полезным. Переверните мне эту яхту, но найдите пистолет! И не забывайте, скоро утро. К рассвету жду от вас отчета…

Бунтовщики распались на отдельные протестующие группы. С верхней палубы всех прогнали, остался только Шорохов на капитанском мостике – изрядно потрепанный, но не побежденный. Погода усложняла драматургию – порывистый ветер пригнал черные тучи, дождь хлестал как из ведра. Нижнюю палубу сотрясали истерические вопли Николь, лишь подтверждающие правило, что количество лая собаки обратно пропорционально ее весу. Голицын был прав: ради пущей безопасности пассажиров следовало в первую очередь найти пистолет. Турецкий перевернул вверх дном кают-компанию: срывал чехлы с мягкой мебели, перетряс вместилища посуды и напитков, двигал тяжелые предметы. Доверять кому-то другому эту ответственную работу было безрассудно – любой мог оказаться преступником. В душе он понимал, что это глупо, но оставалась толика надежды, что преступник глупее его. Он рыскал по палубе, взбежал на капитанский мостик и там под присмотром мрачного Шорохова провел доскональный шмон.

– Меня проверять будете? – поинтересовался матрос.

– Непременно, – буркнул Турецкий. – Давайте – лапы в гору, и никаких комментариев.

Он обхлопал матроса, пожелал удачного дежурства, поскорее стать кавалером золотой звезды «За отвагу на шухере», побежал вниз. Осматривал палубу под проливным дождем (ощущая смутную тревогу за свое богатырское здоровье). Спустился на нижнюю, взломал пожарным топориком рундук на корме, вытряхнул оттуда какие-то элементы рангоута, явно не имеющие отношения к преступлению. Дождь и тщетные усилия делали свое дело – он превращался в бурлящий злобой котел, ждущий повода взорваться.

– Стоп, машина, – преградил он дорогу поднимающемуся из машинного отделения Глотову. – Лучше не спорьте, у меня в руке топор.

Глотов испуганно покосился на аккуратный пожарный топорик с красной рукояткой и тщательно наточенным лезвием, с которым Турецкий решил отныне не расставаться.

– Поздравляю, – пробормотал матрос. – Может, лучше бензопилу?

– Марш вниз! – он подтолкнул его к лестнице. – В холодильник, Глотов, в холодильник. И не вздумайте рыпаться – имею полномочия.

Глотов уныло смотрел, как он проверяет на наличие посторонних предметов холодильное оборудование. Посторонних не было, разве что мертвый Салим, потихоньку обрастающий инеем – тот оказался выше (или длиннее?) Николая, поэтому его с трудом впихнули в ящик, уложив на бок и подвернув колени. Зрелище было не очень привлекательное.

– Теперь вниз, – распорядился Турецкий.

Все это было тщетно, глупо, бессмысленно. В машинном отделении наверняка была куча потайных мест, закрытых даже для придирчивого обыска. И что он мог поделать один? Пока он мается тут внизу, убийца может перепрятать пистолет в тот же рундук на корме – ведь не полезет он в него вторично? Но он работал, потому что с детства впитал: если берешься даже за бессмысленную работу, делай ее тщательно. Глотов мрачно наблюдал, как сыщик обнюхивает закоулки, вздыхал, но воздерживался от нелестных замечаний.

– Вот и дальше так веди себя, парень, – заключил Турецкий, в качестве финального аккорда проведя личный обыск матроса. – А теперь будь моей тенью. Одному мне не справиться. Будем душу вытрясать из этих дам и джентльменов…

Они врывались в каюты, оставив в покое нормы приличия и представления о пресловутых правах человека. Если было заперто, трясли двери, обещали выломать – и им открывали. От пустующих кают у Турецкого были ключи – принес Манцевич. У матросов он не задержался – пусто, как после тотального грабежа. К себе не пошел. Над Гердой трудился особенно тщательно, невзирая на попытки к сопротивлению.

– Герда, уймитесь, – он перехватил руку, которой она собралась его оцарапать. – Вы неправы. Я не покушусь на ваши трусики и лифчики – даже если они мне очень понравятся. Вам не избежать обыска, смиритесь, будьте паинькой.

Жизненный закон: женщина неправа до тех пор, пока не заплачет. Он стоял в коридоре, контролируя нежелательные перебежки по нижней палубе, Глотов переворачивал матрас, выдергивал пустые ящики из шкафа, вытряс на кровать содержимое пухленького чемоданчика, а женщина сидела на одиноком трехногом табурете, закрыв лицо руками, и слезы сочились сквозь пальцы…

– Работайте, сыщик, – брезгливо поджав губы, разрешил Феликс, предлагая жестом перевернуть его каюту. – Работайте, работайте, луна еще высоко. Труд сделал из обезьяны человека. А из Дарвина – автора эволюционного учения.

– Так просто, Феликс? Вы не собираетесь биться смертным боем? Не будете качать права?

– И много ли я скачаю? – фыркнул Феликс. – Так, процентов десять, пятнадцать. Давайте, не смущайтесь, не такой уж я идиот, чтобы нарываться там, где это бессмысленно.

Лаврушины молчали хором, выслушивая его уверения в необходимости того, что никому не нужно.

– Делайте что хотите, – пробормотал Иван Максимович, обнимая жену, которая почти не подавала признаков жизни.

– Ага, явились! – взревела Николь, когда они вторглись на приватную территорию французов. – О, топор, как это сексуально! – она хотела броситься в атаку, но передумала, сломала себя через колено.

– Что вы ищите? – нервно вякнул Робер, хлопая красными воспаленными глазами, когда Глотов уже привычным движением перевернул матрас.

– Вчерашний день, – пробормотал Турецкий, направляясь к двери. – Все в порядке, дорогие мадам и месье, зачем задавать вопрос, если знаете на него ответ? Вы прибыли в полицейское государство, у нас такое в порядке вещей…

Плакала Ирина Сергеевна, он не злобствовал особенно в ее каюте, а Глотов вообще побледнел и отказался рыться в женских вещах. Но Турецкий посчитал не лишним перетрясти многочисленные наряды, упакованные в целлофан (странные люди эти богатые – знают, что не наденут, а все равно тащат с собой), распахнуть чемодан, запустив в него хищные пальцы, пересчитать украшения в маленькой инкрустированной коробочке.

– Как это глупо, – повторяла женщина, отрешенно качая красивой головой, – как это глупо, боже правый… Вам надо было во врачи податься, Александр Борисович – уж если возьметесь за больного, то доведете его до конца…

– Полностью разделяю ваши печали, Ирина Сергеевна, – сочувственно кивал Турецкий, – не принимайте близко к сердцу. Впрочем, понимаю ваше расстройство. Теперь, после того как я покопался в ваших украшениях, их остается только выбросить…

Голицын долго хохотал, когда услышал, что его помещение хотят обыскать. Он снова принял на грудь – был не пьяный, но изрядно навеселе. Впрочем, ночь еще не кончилась, а «горючего» в початой бутылке было столько, что хватило бы и троим.

– Исключений ведь мы не делаем, верно, Игорь Максимович? Сами того хотели. Учтите, если будете упорствовать, к рассвету у меня появится дополнительный стимул расширить список кандидатов на почетную роль.

– Да пошел ты, Турецкий, – проворчал Голицын, заходя в туалет. Что, видимо, означало – «делайте что хотите». Он получал какое-то мстительное удовольствие, роясь в вещах миллионера, ухмылялся про себя, бормотал что-то сквозь зубы, ловя недоуменные взгляды Глотова…

В каюте Манцевича на стук никто не отозвался. Стучаться вторично было в лом. Турецкий долбанул по двери – она оказалась незапертой. Вошел с людоедской улыбочкой. Вот и встретились два хищника. Посмотрим, кто кого. И вдруг тревога взяла за ребра – в каюте никого не было. Он распахнул дверь в санузел. И там никого. Гуляем, Альберт как вас там по отчеству? Ну, ничего, мы и без вас посмотрим…

– Работаем, Глотов, – бросил он.

Обыск, к чему уже привыкли, не принес результатов. Если и было что скрывать Манцевичу, то скрывал он это в себе (и на себе). Даже как-то аскетичненько. Из личных вещей – лишь туалетные принадлежности, темные очки, пара соломенных ботинок, трико, бритва, ноутбук. Никаких купальных принадлежностей или чего-то такого, говорящего, что человек отправился на отдых. Тревога взяла за ребра основательно, не отпускала. Турецкий созерцал пустую каюту, по которой они безжалостно прошлись в четыре руки, тяжелые предчувствия забирались в душу.

– Где Манцевич? – задал он запоздалый вопрос.

Матрос недоуменно пожал плечами.

– А хрен его знает. Я же с вами все это время…

– Будем искать, – обреченно вымолвил Турецкий.

Через четверть часа выяснилось, что Манцевича на яхте нет.

Очередная новость облетела «Антигону» со скоростью торнадо. Люди выбирались из кают, недоуменно переглядывались. Вылез Голицын с трясущейся губой.

– Что за чушь? Где Альберт?

– Его нет на яхте, Игорь Максимович, – отчитался бледнеющий Глотов.

– Бред полнейший, куда ему деться? – Голицын нервно хохотнул и замолчал. Неуверенность брала его за горло, перерастала в страх.

– Возможно, мы не все обыскали… – неуверенно начал Турецкий.

– Так ищите! – истерично гаркнул Голицын. – Я за вас буду искать?! – Его глаза лихорадочно забегали, руки затряслись. – Внимание, слушайте все сюда! Всем без исключения подняться в кают-компанию! Я сказал – всем! Исключение – Турецкий и Глотов, они ищут Манцевича. И смотрите мне, не дай бог не найдете…

Вот уж действительно, правило без исключения – исключение из правил. Он не мог избавиться от мысли, что еще пару дней такой нервотрепки, и он будет наизусть знать все закоулки этого странного судна. Но интуиция вгрызалась в мозг: пары дней не будет, осталось чуть-чуть. Причем не до счастливого исхода…

Они методично обшаривали пустую яхту. Трюм с машинным отделением, холодильники, пустые каюты, какие-то закутки, клетушки, вспомогательные помещения. Осмотр с фонарем окружающей водной глади. Это было очень загадочно. Куда мог пропасть изворотливый и хитрый секретарь, без которого Голицын должен чувствовать себя ампутантом без правой руки?

– Не могу поверить, неужели этого типа тоже убили? – прошептал Глотов, когда они оказались на внутренней кормовой лестнице. – Что вы думаете по этому поводу? Ведь это странно, нет?

– Полагаю, Манцевич разделил участь Ксении, – отозвался Турецкий. – Его убили и выбросили за борт. Обыкновенная история. Видимо, этому парню раньше, чем мне, пришла в голову светлая мысль. А вы ведь, Глотов, тоже не простой парень? – он впился в растерявшегося матроса своим коронным проникновенным взглядом.

– Эй-эй, о чем это вы? – матрос попятился, бросив упреждающий взгляд на топорик, с которым Турецкий уже успел сродниться.

– Вы ведь у нас крутой перец, ловелас, герой-любовник, нет? – ухмыльнулся сыщик. – Вам удалось отхватить не кого-нибудь, а саму Ирину Сергеевну Голицыну? Прекрасную женщину, эффектную, сексапильную, обворожительную. Не спорьте, Глотов, я отловил вас на горяченьком, и лишь врожденная скромность не позволила мне вынести увиденное на обсуждение. Я видел, какими вы обменивались взглядами. Рискуете, молодой человек, сильно рискуете. Признайтесь, виной случившемуся ваше сногсшибательное обаяние или что-то другое?

Матрос смертельно побледнел. Избытком ума этот парень не отличался, но сообразил, что запираться бесполезно.

– А при чем здесь это?.. – его челюсть отвалилась почти до пола, возникло назойливое желание поддать по ней снизу ладошкой, чтобы встала на место.

– Нечем прокомментировать? – Турецкий был внимателен – задумай этот крендель на него броситься, он встретил бы атаку во всеоружии.

– Вот черт… – Глотов сильно расстроился. – Я вас прошу, не надо об этом рассказывать Голицыну. Обычная интрижка. Ирине Сергеевне было одиноко… Подумайте, муж ее в грош не ставит, изменяет ей напропалую, она уже не может жить в таких условиях… Ей-богу! Она сама обратила на меня первой внимание, вела себя так, словно не прочь… Ну, вы понимаете? Вы же мужчина, вы сами, наверное, не раз оказывались в подобной ситуации…

Он лопотал что-то еще – вроде бы правильные слова, ведь все элементарно – что еще происходит, когда между мужчиной и женщиной проскакивает искра? Да, рискованно, да, он подставляет эту прекрасную женщину под удар, но ведь и сам оказывается под ударом, верно? Гнев Голицына будет беспощаден. Но ведь у каждого в душе имеется авантюрная жилка? Разве у сыщика такого не бывает?

– Не апеллируйте к моим порокам, о которых ничего не знаете, – сурово посоветовал Турецкий. – Вы что-то недоговариваете, Глотов.

– Истинный крест, здесь нет ничего другого, – жарко отозвался матрос. – Ирина Сергеевна очень мне нравится, я влюблен в нее… – он осекся, сделался жалким, перепуганным. – Послушайте, вы же не думаете, что из-за этого я собрался убить Игоря Максимовича?

Турецкий по-прежнему считал себя хорошим физиономистом. Чувства матроса без премудростей читались на его просоленной физиономии. Больше всего на свете он хотел бы убить Игоря Максимовича Голицына. Но самая великая странность заключалась в том, что это не он убил Салима, пытаясь добраться до Голицына. Или Турецкий окончательно перестал разбираться в людях.

– Заключаем рабочую сделку, Глотов, – предложил он. – Вы темните, но пока про это забудем. Я ни слова не скажу Голицыну о ваших упражнениях с его супругой, а вы обещаете не вставать отныне на его сторону. Я достаточно ясно выразился?

– Да. – Глотов вздохнул и кивнул с таким видом, словно резко сменил религиозные убеждения. – Мне и самому это начинает здорово надоедать. За дырку в голове Голицын все равно не заплатит, и второй дырки мне не хочется, пошел он к черту…

– Он не может вам не заплатить обговоренную в контракте сумму, – кивнул Турецкий. – Забейте на его приказы, Глотов. У Голицына и без вас по прибытии на берег будут огромные проблемы.

– Заметано, – проворчал матрос.

Когда они вошли в кают-компанию, мокрые до нитки, там царило оглушительное молчание. Кто-то сидел, кто-то стоял. Воздух дрожал от напряжения. Голицын замер недалеко от входа – скрестил руки на груди, правую сторону лица корежил нервный тик, он его не замечал, смотрел на Турецкого, как на воплощение мирового зла. Он сразу догадался, что ничем хорошим поиски не закончились.

– Манцевича нет на яхте, – вынес Турецкий безжалостный вердикт.

Все словно ждали такого вердикта – разом заговорили, злоба выплеснулась в пространство. Орал Феликс, орали французы, матерился, потрясая кулачком, Лаврушин, беззвучно плакала, размазывая слезы по щекам, Ольга Андреевна. Махнула полный стакан Ирина Сергеевна, гримаса, отдаленно похожая на улыбку, искорежила ее красивое лицо. Волновалась Герда, обосновавшаяся, как всегда, в районе зашторенного выхода, чтобы удобнее было сбежать, кусала губы, посматривала на Шорохова, как бы предлагая ему принять участие в побеге.

– А ну, молчать! – грохнул кулаком по раме входной двери Голицын. Гомон оборвался, настала хрупкая тишина. – Турецкий, довольно водить нас за нос, объясните в конце концов, что происходит?! Кто убийца?! Вы же не хотите, чтобы вся эта разозлившаяся публика подвергла вас суду Линча?

«Самый гуманный на свете суд», – ухмыльнулся про себя Турецкий.

– Абсолютно не хочу, – мотнул он головой. – До рассвета еще имеется несколько часов, так что наберитесь терпения, Игорь Максимович. А вот вашей участи я не позавидую, если вы и дальше будете стоять на своем…

– Какого черта?! – взвился миллионер. – Что вы несете!?

– Я выложу вам имя человека, ответственного за преступления, но только в присутствии представителей правоохранительных органов. Понимаете мою мысль?

– Долой произвол! – встрепенулся Феликс, и глаза его зажглись блеском озарения. – Игорек, твоих людей больше нет! Салим почил, Манцевич растворился в параллельных мирах. А ну, живо заводи яхту!.. Нет, не ты! – Он принялся вертеть головой, впился взглядом в Шорохова: – Матрос, мы отплываем, ты не понимаешь намеков? Наша команда надерет задницу вашей команде. Вас меньше, а на нашу сторону, если не ошибаюсь, теперь встает наш уважаемый сыщик, верно? – он подмигнул Турецкому.

– Именно это я и хотел сказать, – с достоинством кивнул Турецкий. – Шорохову придется подчиниться силе, а то, что в наших рядах присутствует Игорь Максимович, мы с этой минуты перестаем замечать.

– Минуточку, я пока еще командую на этом судне! – загрохотал Голицын. И замолчал, принялся с ненавистью разглядывать присутствующих. Люди молчали. Ощущалось, как в тяжелой атмосфере чаши весов со скрипом, со скрежетом, начинают менять положение в пространстве.

– Глотов, почему молчишь? – взревел Голицын.

Матрос залился краской.

– Прошу простить, Игорь Максимович, но эти люди… по-своему правы. Мы уже натерпелись, пора это заканчивать. Боюсь, что, если вы и дальше будете настаивать на своем, мне будет трудно выполнять ваши приказания… Дайте приказ поворачивать к Сочи, Игорь Максимович, Христом-богом умоляю…

– Значит, снова бунт?! – заскрипел зубами Голицын. – Шорохов, марш в рубку, и никого не пускать! Ты понял меня?!

Шорохов вздрогнул, оторвался от стены, бочком протиснулся к выходу, неуверенно покосился на коллегу.

– Ваши приказы уже не имеют значения, – пожал плечами Турецкий. – Грядет бунт, Игорь Максимович, безжалостный и беспощадный, вам лучше отойти в сторонку. Не испытывайте на прочность наши стальные нервы.

– Хорошо там, где нас не имеют, как говорится, – хохотнул Феликс.

– И не убивают, – прошептала Герда.

«Эх, запороли такой хороший квест», – подумал Турецкий.

Грянул взрыв. Люди закричали все разом. Заволновалась даже Ольга Андреевна, зараженная всеобщим ажиотажем. Захотелось закричать: «Стоп, лавина!» Неужели перестарался? Он не принимал участия в этом кошмаре, до последнего сохраняя роль стороннего наблюдателя, хотя, если вдуматься, послужил катализатором реакции. Феликс первым бросился из кают-компании. Голицын, резонно подозревая, что тот собрался в рубку, метнулся наперерез. Остановить такую тушу было нереально, он отлетел, ударившись виском о дверной косяк, завизжал от боли. Но ему удалось сбить с курса писателя – тот налетел на другой косяк, взревел баритоном, схватился за разбитый лоб. Голицын мстительно захохотал, но подняться не успел – его опрокинула Николь, рвущаяся на свободу. Но тоже споткнулась. Возникла куча мала. Первому из этого клубка удалось выпутаться Роберу, с торжествующим воплем он бросился к лестнице, ведущей на капитанский мостик. Голицын тоже не спал, схватил его за ноги. Они вцепились друг в дружку, но француз оказался сильнее, отбросил миллионера на дощатый настил. Бунтовщики гурьбой повалили наверх – рычащий Буи с примкнувшей супругой, Феликс и Лаврушин. Герда, демонстрируя лояльность хозяину, бросилась поднимать его с палубы (безопасность – мол, это хорошо, но и работы лишиться нельзя). Но Голицын ее грубо толкнул, взгромоздился на колени. Упала на шезлонг и засмеялась вымученным смехом Ирина Сергеевна. В кают-компании осталась лишь Ольга Андреевна. У нее не было сил принимать участие в этих командных состязаниях. Она откинула голову на спинку дивана, закрыла глаза. А Голицын, издавая пронзительный индейский вопль, тоже бросился наверх, но споткнулся, растянулся, словно брошенная на полу медвежья шкура, зарычал от отчаяния…

Светлое будущее приближалось со скоростью шестьдесят минут в час. Он посмотрел на часы (зачем? Для составления будущей летописи?). Было два часа ночи без нескольких минут. Видя, что ему противостоят превосходящие силы противника, Шорохов сдался на милость победителей. Заработал двигатель. Распахнулся клюз, пришел в движение брашпиль – машина для подъема якорной цепи. «Антигона» стала медленно разворачиваться.

– Уберите руки от штурвала! – разорялся Шорохов. – Не трогайте тут ничего! Вы сказали, в Сочи, значит, идем в Сочи. Чего еще надо?

– Господа, на хрена нам Сочи? – вдруг прозрел Феликс. – Нам Сочи не надо! До Сочи мы будем кандыбать еще часов восемь! За это время всякое может случиться. А вдруг Игорьку придет в башку вывести из строя двигатели? А вдруг еще кого-нибудь недосчитаемся? Держи курс прямо на берег, матрос! Знаешь такое слово – перпендикуляр?

Шорохов кричал, что к берегу подходить нельзя, что береговая полоса к северо-западу от Маевки таит опасности – скалы, рифы, все такое, а у «Антигоны» внушительная осадка, как бы не случилось чего неподходящего.

– Выкрутимся, матрос! – хохотал Феликс, возомнивший себя капитаном. – Мы же не дураки, верно? Тормознешь недалеко от берега, спустим шлюпку – и айда на сушу. Автомобильная трасса – она по любому тянется вдоль берега, мы и пешком до нее доберемся. Лично я возьму попутку и через час буду в Сочи. А Игорек и его бравые матросы пусть остаются на своей посудине, пусть плавают сколько влезет, а то еще припишут нам угон транспортного средства!..

Мнения разделились. Кто-то кричал, что не нужно этого делать, можно запереть Голицына в каюте, всем собраться в одном месте и терпеливо дожидаться, пока судно прибудет в Сочи. Другие готовы были на все, лишь бы покинуть яхту. Последних было больше.

– Господа! – гремел Феликс. – Здесь десять миль! Собирайте вещи, которые считаете нужными, деньги, документы, соответственно оденьтесь – и добро пожаловать на правый борт! Морскую прогулку будем считать законченной!»

Люди разбегались по яхте, только Феликс, дабы пресечь возможные поползновения разбитого в пух и прах Голицына, оставался в рубке. Радость, тревога, досада, неуверенность в завтрашнем дне – все перемешалось в голове Турецкого. Он тоже спустился в каюту, хотя чего ему было собираться? Вошел, обозрел напоследок пустые стены, рухнул в койку, полежал несколько минут. Возможно, Феликс прав: допустимы любые средства, лишь бы этот кошмар быстрее кончился. Глаза закрылись, он начал засыпать. Подскочил, ошпаренный – этого еще не хватало! Метнулся в коридор, добежал до каюты Голицына, распахнул дверь. Почему, черт возьми, Голицын вбил себе в голову мысль, что его хотят убить? И заразил этой мыслью других, в том числе Турецкого. А если все гораздо проще (или, наоборот, сложнее), и убить хотели… Салима, что, в принципе, и сделали?!

Голицын был живой, здоровый, но заметно подшофе. Он растекся по креслу, тянул из штофа, тупо пялился в пространство. Медленно перевел глаза с потолка на посетителя, напрягся, как пантера перед прыжком.

– Спокойно, Игорь Максимович, – сделал Турецкий миролюбивый жест. – Атака захлебнется, поскольку я сильнее и кое-чему обучался. Ваше могущество меня волнует мало, а всех своих клевретов вы растеряли.

– С-сука ты, Турецкий… – процедил бизнесмен, сдерживая естественный «физиологический» позыв. – К-какого ч-черта ты меня кинул?.. Я верил в тебя…

– Наше сотрудничество строилось на вашем превосходстве, – пожал плечами Турецкий. – Но времена прошли. Как в фильме, Игорь Максимович, – никто не хотел умирать. Во всяком случае, инициатором акции был не я. Ваши планы? Вы уходите вместе со всеми?

– Да пошел ты… Я до тебя доберусь еще, урод…

– Могу поспорить, что нет, – возразил Турецкий. – Да и нужно вам это? Других забот нет? Успокойтесь, данное мною обещание будет выполнено – виновные в вакханалии на «Антигоне» предстанут перед судом. Имя убийцы будет объявлено утром. Повторяю: вы уходите с судна?

– Мать твою, конечно нет… Здесь останутся команда, прислуга, моя жена…

– И вас не беспокоит, что один из них может оказаться убийцей?

– Да пошел ты!!! – взревел Голицын, вскочил с кресла и швырнул в Турецкого бутылку. Турецкий увернулся, но вслед за снарядом уже летел метатель, схватил Турецкого за грудки…

Он все же проворонил нападение. Затылок взорвался пронзительной болью, искры брызнули из глаз густыми снопами, которым позавидовал бы праздничный фейерверк. Сознание качнулось, накренилось. Он выстоял на пределе сил, тряхнул головой, соскальзывая с грани, за которой его поджидала густая тьма, простодушно врезал Голицыну в челюсть. Миллионер запнулся о журнальный столик, сделал эффектный кульбит, едва не разломив его пополам, и, визжа как недорезанный поросенок, треснулся хребтом о пол.

Но пьяным везет. Когда Турецкий, превозмогая жуткую головную боль, вываливался в коридор, Голицын уже поднимался, уже наводил резкость мутными глазами…

Состояние было примерно таким же, как вчера утром, когда он проснулся непонятно где с застрявшей в черепе пилой. Он плохо понимал, что вокруг происходит, коридор, по которому он шел, держась за стенку, превращался в бесконечный разветвляющийся тоннель. Его толкали какие-то люди, выходящие из кают с вещами, схватила за рукав какая-то женщина (не исключено, что Герда).

– Эй, вы что? С вами все в порядке?

– Все просто замечательно, – ответствовал он.

– Вы куда идете? – вопрошала она. – Идите наверх. Мы уже почти подошли к берегу, нужно спускать шлюпку…

Он плохо понимал, куда он идет. Ввалился в каюту (в свою ли?). На ощупь отыскал санузел с душевой, сунул голову под дохленькую струю воды…

Не зря остерегался Шорохов подводить «Антигону» к этой части побережья. Последовал сокрушающий удар – судно напоролось килем на подводную скалу! Видать, до берега было далеко, раз рулевой не сбросил скорость. Яхта затрещала, где-то под ногами послышался металлический грохот, сопровождаемый отвратительным звуком раздираемой обшивки. Пол зашатался, Турецкий едва не сломал зубы о металлический кран. Схватился за рукоятку подачи воды, но она уплыла из рук, его отбросило на стену – благо стена оказалась рядом. Сполз на пол, с изумлением смотрел, как правая стена вдруг пошла вверх, левая вниз, потом наоборот, а дальняя стена одновременно начала подниматься, и его прижало к холодному кафелю. Он в ужасе ждал, что сейчас все перевернется, но этого не случилось, судно оставалось в наклоненном положении. Разом умчалась муть из головы, он сообразил, что происходит. Доковылял, держась за стену, до двери, выбрался в коридор, который тоже сделался наклонным, стремился вниз, к бесконечности. В коридоре кто-то кричал, но остроты зрения не хватало, чтобы понять, кто кричит, зачем кричит… Он бросился направо, преодолел узкий коридор, вывалился на правый борт, побежал, хватаясь за леер, к носовой части, где толпились кричащие люди и горел, болтаясь на ветру, фонарь…

Дождь хлестал порывами, черная хмарь затмевала нижние слои атмосферы, рваные хлопья отрывались от туч, уносились с завихрениями.

– Мы тонем, мать вашу! – истерично визжала Герда. – Сделайте же что-нибудь! Почему вы так медленно опускаете шлюпку?!

Скрипела лебедка, сосредоточенно сопел Шорохов. Вместительная лодка, оснащенная веслами и компактным мотором, оторвалась от киль-блоков – деревянных подставок, вырезанных по форме днища лодки, болталась между яхтой и взволнованным морем, медленно опускалась. И снова скрежет – прогнулась носовая часть «Антигоны», ушла еще ниже, насаживаясь на гребень скалы. В страхе завопили люди, грузный Феликс едва не оторвал перила, рухнул на колени, поплыл, подвывая от страха, по дощатому настилу. Кто-то схватил его за руку, помог подняться. Шлюпка уже практически опустилась. И вдруг фонарь, подхваченный порывом ветра, ударился о фрагмент бушприта, с треском раскололся…

Шорохов стравливал за борт канат, начал наматывать верхний конец на леер.

– Спускаемся, граждане, спускаемся! Порезче, но без паники, без паники, места хватит всем, чай, не «Титаник»!..

Турецкий видел, как от кучки людей, сгрудившихся у борта, отделилась неясная тень, нагнулась, что-то подобрала, растаяла в пространстве. Забыл в каюте важную вещь? Отряд не заметил потери бойца, людей поглотил процесс эвакуации.

Турецкий подобрался поближе. Ничего, он сядет последним, мест в шлюпке достаточно. Особой трагедии, в принципе, не было. Берег просматривался сквозь ночную пелену и стену дождя. И шторм не такой уж страшный. До берега было метров двести, не больше, виднелись неровная полоска скал, отлогий пляж, заваленный каменными глыбами. Если держать лодку перпендикулярно волне, то стихия ей не страшна. Первым спрыгнул в шлюпку кто-то из мужчин – кажется, Буи. Привязал к банке конец каната, чтобы не болтался, принял на руки рыдающую от страха Ольгу Андреевну. Герда съехала, как с ледяной горки, едва не врезав пяткой ему по лбу. Кучка людей у ограждения быстро таяла. Карабкалась за борт Николь, ждала своей очереди причитающая Ирина Сергеевна. Лаврушин оттирал плечом охающего Феликса, рассчитывающего десантироваться в шлюпку быстрее его…

Кого-то не хватало. Причем не одного. Озарение вонзилось в мозг. Он чуть не задохнулся от волнения. Только этого не хватало! Он попятился – его никто не видел, метнулся внутрь, влетел в проход, встал, тяжело дыша. Генератор от удара, похоже, не пострадал – электричество на яхте пока не отключилось. Пол уплывал из-под ног, он карабкался в гору – к счастью, путь не такой уж далекий – до каюты Голицына. Дверь была распахнута, он ввалился в проем, встал, держась за косяки. Напрасно Игорь Максимович пил без удержу после свержения с престола. Впрочем, он же не знал, что произойдет такое…

Он вообще не мог понять, что происходит. Орал от возмущения, брыкался, когда матрос Глотов резким движением вырвал его за воротник из кресла, швырнул на пол. Затих после того, как голова ударилась об пол. Взметнулась цилиндрическая металлическая стяжка с крюками на концах (оторвалась, видимо, от такелажной оснастки в момент крушения), опустилась. Последовал мерзкий звук ломающейся черепной кости.

– Глотов, прекратить! – Турецкий ахнул, влетая в каюту. Он опоздал – на жалкие секунды! Глотов резко повернулся – он не вставал с корточек, поза хищная, готовая к броску, губы сжаты, в глазах безумный блеск. Бейсболка слетела с головы, сбилась бинтовая повязка, виднелась засохшая кровь. Он зашипел, бросился, как голодный зверь, занеся стальную болванку со свежими пятнами крови. Турецкий метнулся вбок, снес обитую бархатом банкетку – Глотов пролетел мимо. Он не учел, что в перекошенном пространстве динамика движений должна быть несколько другой. Метнулся вновь, Турецкий встретил его пяткой, отбросил от себя. Болванка покатилась по полу. Они атаковали одновременно, сшиблись в центре помещения, покатились, награждая друг друга тумаками. Разлетелись, снова кинулись. Турецкий сделал маневр, ушел из-под руки, пробил плохую защиту – брызнула кровь из разбитой губы матроса. Он отбросил голову, пропустил второй удар, заорал от боли и страха, начал лихорадочно отбиваться. Турецкий снова припечатал – откуда силы брались? Матрос покатился, ударился плечом о банкетку, но встал – шатался, с ненавистью смотрел на врага. Губа разбилась основательно, кровь залила всю нижнюю часть лица. Матрос смотрелся весьма колоритно, напоминая зомби из низкосортного ужастика.

– Что, матрос, неизлечимые чувства рождают высокие мысли? – прохрипел Турецкий. Он ошибался, думая, что противник выдохся, не ожидал, что тот проявит изворотливость. Он бросился добить гада, но тот ногой поддел банкетку, и та пересеклась с линией атаки. Турецкий повалился, но схватил матроса за ногу. Тот вывалился в коридор. Поднялись почти одновременно. «Ты сильнее… – твердил себе Турецкий, – ты определенно сильнее, добей эту сволочь». У матроса, видимо, были аналогичные мысли, он бросился прочь по коридору, не искушая далее судьбу. Турецкий с ревом кинулся за ним, но так некстати прогнулся корпус судна, снаружи раздался душераздирающий треск, вздрогнул потолок, передавая дрожь переборкам. Видно, рухнула мачта на верхней палубе. Затрещали половицы под ногами. Турецкий упал, прижался щекой к лощеному паркету.

Удивительно, но яхта пока держалась на плаву. Турецкий поднялся, сделал шаткий шаг к выходу. Обернулся. Голицын лежал на спине, раскинув руки. Рот оскален в отчаянной гримасе, из разбитого черепа вытекала кровь. С миллионером было покончено – раз и навсегда, – не было нужды выискивать пульс и проверять зрачки. Турецкий бросился вон – и, видимо, кстати: «Антигона», теряя фрагменты нижней части обшивки, стала погружаться в пучину…

Когда он выскочил на нижнюю палубу, носовая часть уже ушла под воду, вода захлестывала леер, струилась по ногам. Турецкий не поддавался панике – нормальная «житейская» ситуация. И не с таким справлялись. «Все в порядке… все в порядке…» – стучали зубы… Он отвязал от ограждения громоздкий спасательный круг, натянул на себя, зажав под мышками. Теперь уж точно нет оснований для волнения.

Он всматривался в темноту – благо дождь слегка утих. До берега все те же двести метров, и там, похоже, сплошное каменное уныние и никакой цивилизации. Гребни скал очерчивались в темноте – хаотическое нагромождение мертвого камня. Спасшиеся с «Антигоны», разумеется, не стали ждать «опаздывающих». Возможно, они и не поняли, что в их окружении кого-то недостает. Шлюпка уже одолела две трети пути, покачивалась в прибрежных водах. Он искал глазами Глотова… и нашел! У матроса окончательно снесло крышу от страха. Самым лучшим в его положении было продолжить поединок и попытаться избавиться от свидетеля. Но он поддался панике. Когда он выбрался наружу, шлюпка была уже далеко. Матрос бросился в воду, поплыл вразмашку, и сейчас его голова мелькала между волн градусов на тридцать левее. Он явно не жаждал встречаться с людьми. Матрос доплывет, сомнений не было, на то он и матрос. «А ведь уйдет гад! – прозвучал в голове тревожный сигнал. – Ищи его потом…»

Турецкий плавно опустился на воду, когда ограждение стало пропадать в пучине. Главное, не делать резких движений, и все у него получится. Водичка нормальная, не сказать, что теплая, но вполне можно позволить себе скоротечный заплыв…

Он плыл, неуклюже загребая. Нормально грести мешал круг. Но ноги не сводило, дышалось неплохо. Он отплевывал воду, тянул шею, старался не сбить дыхание с ритма. Он отплыл метров на тридцать, когда что-то надоумило обернуться. Носовая часть «Антигоны» уже ушла под воду, торчала задранная корма. Сломанная мачта держалась на каких-то соплях, практически лежала в воде. Вряд ли он будет скорбеть по этой многомиллионной утрате…

Он плыл, экономя силы, не спуская глаз с объекта преследования. За шлюпкой он больше не следил, интерес являла только голова, мелькающая между волн и смещающаяся все левее. Глотов начинал уставать – расстояние между ними сокращалось. Силы в организме еще оставались, Турецкий яростно заработал ногами, стал сильнее грести. Но Глотов уже находился в прибрежной зоне, вот уже ноги его коснулись дна, он уже шел, подняв руки и вихляя корпусом. Выбрался на сушу, в изнеможении рухнул на колени, уткнувшись головой в песок. И вдруг выпрямил спину, резко повернул голову, уставился на бурлящий пеной прибой! Он обнаружил погоню!

– Глотов, ни с места, все кончено! – заорал Турецкий, надеясь перекричать шум прибоя.

Глотов поднялся на разъезжающихся ногах, валко побежал прочь, запнулся о какую-то корягу, упал, медленно поднялся, побежал дальше – в скалы. Турецкий выскользнул из круга, отбросил его за ненадобностью, поплыл вразмашку – до берега оставалось совсем немного. Песчаное дно под ногами – слава богу! Он выбирался на сухое, преодолевая сопротивление воды. Некогда падать, приветствовать благословенную землю… Он бежал, увязая в мокром песке, и когда покинул за линию прибоя, Глотов уже пропал за остроконечными огрызками…

Вооружившись увесистым окатышем, Турецкий продолжал преследование. Главное, чтобы тот не затерялся в этом каменном бардаке.

Скалы нависали над головой, в глазах двоилось, их казалось слишком много, чересчур много. Он услышал сдавленный крик перед собой – ножку подвернул, мерзавец? Сил прибавилось, он бежал мимо торчащих в небо живописных огрызков, вскарабкался на наклонную плиту, с которой открывался вид. Вероятно, имел место оптический обман – высокая гряда, казавшаяся совсем рядом (а за ней ведь где-то дорога), фактически отступила, перед глазами метров на семьдесят простиралось бестолковое нагромождение скалистых пород. Скалы уступами подступали к гряде, между ними были опасные провалы. Сорвешься в пропасть – можно не только ногу сломать, но и вообще без головы остаться.

Турецкий взгромоздился на край плиты, успокоился, восстановил дыхание, начал сканировать пространство. Здесь все застывшее, мертвое, если что-нибудь шевельнется, он заметит…

Шевельнулось! Прямо по курсу, метрах в тридцати. Человеческая фигура выбралась на корточках из-под громоздкого камня, на четвереньках перебежала открытое пространство, вползла в соседнюю нишу. Отлежаться решил? Турецкий не стал терять времени – перепрыгнул на соседнюю скалу. Сильно рисковал, но вроде обошлось. Спрыгнул на землю, побежал, виляя между неподвижными изваяниями. Глотов слышал шум, понял, что неприятности уже рядом, выбрался из ниши, побежал, подволакивая подвернутую ногу. Турецкий уже слышал его тяжелое дыхание. Вот Глотов взгромоздился на камень, стал переползать на следующий. А что за следующим? – ни черта не видно…

– Глотов, тормози! – выдохнул Турецкий. Но тот упорно карабкался на плиту. Турецкий подбежал, подпрыгнул, чтобы схватить его за ногу – не достал. Дыхание матроса срывалось, от него исходила мощная волна страха. Он подтянулся, вылез на относительно ровную поверхность, сел на корточки, откуда и принялся сверкать глазами. «А ведь нет у него пистолета, – мелькнула мысль. – Давно бы уже шмалять начал…»

– Турецкий, не подходи, я убью тебя, мне нечего терять… – выхаркнул Глотов.

– Да уж, рассчитывать тебе не на что, – сказал Турецкий. – Перед тобой молоток, дружище, который загонит последний гвоздь в крышку твоего гроба. А ведь тебе, действительно, лучше меня убить, чтобы хоть как-то выпутаться…

Он видел, как Глотов шарит рукой по камню. Глыба растрескалась, можно извлечь из нее какой-нибудь обломок…

Турецкий метнул окатыш, прежде чем матрос сделал то же самое. Он попал ему в грудь – ничего фатального, но Глотов поскользнулся, шаркнула подошва, он замахал рукой, чтобы удержать равновесие, но уже заваливался на спину. Опереться было не на что. Пустота. Турецкий видел, как он извернулся в падении…

Он подобрал еще один камень, обогнул глыбу… и чуть не загремел в расщелину на обратной стороне. Схватился за выступ, перевел дыхание. Опустился на колени, подполз к краю.

Расщелина глубиной не впечатляла, но если учесть, что повсюду камень, то приятного мало. На дне лежало тело – затылком вверх. Оно еще шевелилось. Турецкий сполз в расщелину, цепко хватаясь за выступы, подобрался к упавшему, перевернул его за плечо. Похоже, и здесь все было кончено. Матрос, ударившись о камни, разбил грудную клетку и умудрился продырявить себе горло. Он уже практически не дышал, только конвульсивно вздрагивал, пальцы скребли каменистую почву, рваное отверстие в горле издавало булькающие звуки, толчками исторгая кровь. Глаза тоскливо мерцали. Финальная конвульсия, тело резко изогнулось. И расслабилось, стало неподвижным, сродняясь с мертвой природой.

– Зря ты помер, братец, – бормотал Турецкий, выбираясь из расщелины, – теперь уж точно ничего не скажешь. Но мы и без тебя раскусим этот орешек, ступай-ка прямиком в ад…

Странно, но часы оставались целыми и даже что-то показывали. В начале четвертого утра Турецкий выбрался к брошенной в полосе прибоя шлюпке. Ее носило по волнам в прибрежной зоне – то царапало днищем о берег, то отбрасывало, то опять прибивало волной. Далеко от места высадки людей она не сместилась – прошло каких-то минут двадцать.

Он умылся в соленой воде, стал осматриваться. До рассвета оставалось не так уж много, небо над цепочкой скал понемногу серело. Дождь практически прекратился, завывал мокрый ветер, выгоняя с моря волну. Водная гладь была идеально чистой – никакого намека на то, что в паре кабельтовых затонула дорогая посудина.

Он отыскал место, где высадились пассажиры – трудно было не заметить вереницу следов, тянущуюся от моря в глубь скал. Судя по следам, они держались дружной кучкой, отщепенцев не было. Он передохнул пару минут, двинулся за ними.

Пассажиры яхты отыскались довольно быстро. Они не добрались до «большого» гребня, обустроились передохнуть в покатой природной чаше, окруженной камнями, – в двух шагах от внушительного обрыва. Дополнительных потерь, судя по их количеству, не было. Ночная хмарь расползалась, уже кое-что было видно. Ирина Сергеевна сидела в стороне от остальных, обняв колени, кутаясь в дождевик, предусмотрительно захваченный из багажа. Она дрожала, на симпатичном носике зависла капля воды, которую она не замечала и не чувствовала. Сидели, мирно обнявшись, Робер и Николь, молчали, смотрели в одну точку. Супруги Лаврушины: Иван Максимович походил на общипанного петуха, он то и дело кашлял, сотрясаясь всем телом, Ольга Андреевна безмолвствовала – в глазах застыла вселенская скорбь, лицо почернело, осунулось. Феликс – взъерошенный, с трясущейся челюстью – пытался приобнять Герду, но та ускользала из рук, ее больше волновало содержимое сумочки, которое она лихорадочно перебирала. В шаге от этой парочки сидел Шорохов. Он деловито выцарапывал куском коры грязь из мокрого ботинка, временами косил на «попутчиков».

Восемь человек – все, что осталось. Турецкий спустился в чашу, примостился на обломке скалы. Появление девятого персонажа не осталось незамеченным. Кто-то поднял голову, кто-то повернул.

– Господи… – вздрогнула Ирина Сергеевна.

– Бонжур, месье, – в унисон пробормотали французы.

– Ничего себе, – промямлил Феликс, при этом судорога пробежала по его породистой физиономии. Он попытался улыбнуться. – Не знаю, горит ли наш сыщик в огне, но в воде он точно не тонет. А мы тут вот, знаете, – он развел дрожащими руками, – живем, так сказать, по правилам цивилизованного мира.

– Не знаю, как другие, а лично я страшно рада вас видеть, – невесело проворчала Герда, опуская глаза.

– Какое чудо… – равнодушно заметила Ольга Андреевна, но в глазах ее что-то зажглось, промелькнула искорка интереса.

– Вы живы? Странно… – прокомментировал появление детектива Лаврушин.

– А ведь точно, – хлопнул себя по лбу Шорохов. – Вас не было с нами на лодке.

– Неужели? – изумился Турецкий. – Это так трудно было заметить?

– Да нет, вы не обижайтесь, – смутился Шорохов. – Там действительно царила такая суета…

– А еще эти бабы орали: давай быстрее, отплываем, мол, кто не успел, тот опоздал, сейчас, дескать, «Антигона» затонет, и нас всех засосет в воронку, – смущенно объяснил Феликс. – Насмотрелись «титаников», блин.

– Неправда, – даже в темноте было видно, как покраснела Ирина Сергеевна. – Мы долго ждали…

– Ну, хорошо, – допустил Турецкий. – Допустим, Ирина Сергеевна, вам было наплевать на меня, на Глотова… хотя странно, что вы так наплевательски отнеслись к человеку, с которым имели вчера утром такой увлекательный секс…

– Опаньки, – встрепенулся Феликс. – Надо же, какая Бразилия!

Остальные молчали, причем так громко, что хоть уши затыкай.

– Но вы оставили на судне своего мужа, – укоризненно сказал Турецкий.

Покрасневшая мордашка Ирины Сергеевны стала стремительно бледнеть.

– Послушайте, но это не моя вина, я никого не оставляла…

– Перестаньте наезжать на Ирину, – прокашлявшись, сказал Лаврушин. – Насколько я помню, она вообще в тот момент мало что соображала. Французы орали громче всех: нельзя тут задерживаться, нужно срочно отплывать. Разве не так, месье Буи? Уж вы-то точно обратили внимание, что Игоря Максимовича с нами нет. Разве не так?

Робер недоуменно переглянулся с Николь. Они не выглядели чересчур пристыженными.

– Мы орали, дорогой? – недоуменно вопросила Николь.

– Не помню, дорогая, – отозвался Робер. – Я помню только, что мне было очень страшно.

– Страх – он все спишет, – усмехнулся Турецкий.

– А что произошло, Александр Борисович? – спросил Феликс. – Честно говоря, мне тоже немножко не по себе, что мы так быстро драпанули, но, врать не буду, мы действительно ждали, пока спустится кто-нибудь еще. Сколько можно ждать? Мы же не можем подняться из шлюпки на борт и бегать по яхте, собирая опаздывающих? Это спуститься в нее было относительно легко, а вот подняться…

– Придержите свои оправдания, – отмахнулся Турецкий. Глупо было рассчитывать на благородство ближних. – Мне очень жаль, Ирина Сергеевна, но матрос Глотов на моих глазах забил насмерть вашего мужа. Я поздно появился и посвятил дальнейшие сорок минут своей жизни беготне за Глотовым. Этот парень имел скверное намерение убить меня, в итоге поплатился сам. Он мертв, сударыня. С моей стороны это была классическая самооборона, если вас это, конечно, интересует.

Он страстно хотел узреть реакцию людей на свои слова. И он ее получил – в полной мере. Невзирая на тяжелое молчание, царящее на клочке пространства.

– О, черт… – нарушил тишину Шорохов.

– Боже мой… – срывающимся голосом прошептала Ирина Сергеевна. – Вы хотите сказать, что Игорь… мертв?

– Именно это я и хочу сказать, – с достоинством кивнул Турецкий. – Собственно, это я и сказал. Если вы не расслышали – мертв и Глотов, состоявший с вами в интимной связи.

– Откуда мы знаем, – вдруг с надрывом выкрикнул Робер, – что так и есть, как вы говорите?! А вдруг это вы убили Игоря? Почему мы должны вам верить?

– А вдруг его вообще не убили? – ухмыльнулся Турецкий. – А они хихикают с Глотовым за ближайшей скалой – мол, разыграли мы вас, чи-и-из, леди и джентльмены! Да нет, – он стал серьезен. – Единственный выживший – у вас перед глазами. Вы знаете, месье Робер, что я не убийца. А как раз наоборот. Так что не валяйте дурака. Может, хватит, Ирина Сергеевна, – он повернулся к женщине, которая от страха втянула голову в плечи, – разыгрывать тут спектакли и дурачить приличное общество?

На женщине не было лица, она дрожала, с подбородка стекала слюна, глаза затравленно бегали.

– Вы так хотели избавиться от своего мужа, Ирина Сергеевна, – с укором сказал Турецкий. – Вы подговорили Глотова, соблазнив его своим прелестным телом и бог весть какими перспективами на дальнейшую совместную жизнь. Глотов выполнил задуманное. А теперь совсем хорошо – их обоих нет. Все закончилось наилучшим образом.

– Охотно верю, Александр Борисович, что так и было, – вставил Феликс и криво усмехнулся. – Да что-то не верится. Это все равно невозможно доказать. Никак. Увы. Все причастные мертвы, а Ирина Сергеевна – не дура свидетельствовать против себя. Впрочем, если очень сильно ее попросить?..

– Боже правый, – пробормотала Ольга Андреевна, – так это были вы?.. Подождите, – она широко открыла глаза, – причем здесь мой Николаша? Причем здесь Ксения? При чем здесь… я?

– Да глупости, неужели вы сами не понимаете? – вымолвила Ирина Сергеевна с ноткой вымученности. – Хорошо. – На ее чело улеглась печать обреченности – как будто ей минуту назад дали выслушать смертный приговор. – Я давно знала, что Игорь мне изменяет. Не просто так, со шлюхами, а имеет серьезный роман на стороне с тридцатилетней вдовой, сестрой крупного чиновника из краевой администрации. Он мотался в Краснодар практически каждую неделю, почти не таясь, под какими-то вздорными предлогами. Он так себя при этом вел… – она шумно выдохнула. – Словом, не так давно я стала склоняться к мысли, что Игорь собирается от меня избавиться. Не развестись – развод бы подломил его бизнес окончательно. А избавиться физически, вы понимаете? – она умоляюще уставилась на Турецкого. – Этот страх рос, он уже превратился в манию, я была уверена на сто процентов. Я почти не сомневалась, что у них с любовницей имеется план насчет меня. И когда я узнала про эту поездку… А особенно после того, как он жестко настоял на моем участии в уикенде…

– Вы решили, что живой из этой поездки не вернетесь? – хмыкнул Турецкий.

– Да, – она энергично закивала, – я взвинтила себя до предела, я не находила себе места, все мои отговорки не действовали… Люди, окружающие его, были преданы ему, а не мне…

– А вы не подумали, что для убийства есть способы более… м-м, безопасные? Нанять киллера, сделать себе алиби…

– Он хитер, – запротестовала женщина. – Если бы я погибла на яхте в присутствии стольких людей, от какого-нибудь несчастного случая… Его бы никто не заподозрил.

– Мне кажется, это глупости, – усомнился Турецкий. – Как показали события, ничего такого в голове у Игоря Максимовича не было.

– Не согласен, – крякнул Феликс. – Игорь мне, как говорится, друг… точнее сказать, мертвый друг, но истина дороже. Характер у него был тот еще. Мы не знаем, что было у него на уме. Не вмешайся некто со своими планами, мы могли бы иметь сейчас другой расклад событий и их персонажей.

– Поправьте меня, Ирина Сергеевна, если допущу неточность, – сказал Турецкий. – Вы находились на грани нервного срыва, особенно в преддверии плавания. И вот на причале появляется прилично одетый джентльмен располагающей наружности, но смертельно пьяный…

– Вы обняли столбик ограждения, сползли, отключились, – зачастила женщина. – На причале и на палубе в этот момент никого не было. Я подошла к вам, нашла у вас документы на имя частного сыщика. Виновата, простите. Приличный человек, – подумала я, – сегодня пьяный, завтра трезвый. Еще и детектив… Безумная идея, но она была навязчивой. Я была уверена, что все, кто будет на яхте, люди Игоря, никто за меня не вступится, не поймет, не встанет на мою сторону. А утром я вам все объясню, попрошу прощения, предложу вам крупную сумму за мою безопасность – пусть это будет нашим маленьким секретом. Ведь не выбросят вас за борт, не повернут яхту к Сочи только ради того, чтобы высадить вас…

– Но ваше телосложение очень хрупкое, практически невозможно вспомнить, когда вы в последний раз отжимали штангу и волокли на горбу восьмидесятикилограммового мужика, – возразил Турецкий. – Вы побежали на яхту, отыскали Глотова, который к вам неровно дышал, попросили его оказать вам маленькую услугу…

– Да, каждый раз, когда мы выходили в море, этот парень строил мне глазки, красовался передо мной…

– Могу представить, каких золотых гор вы ему наобещали. Уйдете от мужа, но это в далекой перспективе, а в ближней – здоровый спортивный секс.

– Да, я что-то обещала, – смутилась Ирина Сергеевна. – Потом пришлось выполнять обещанное. После секса он окончательно свихнулся, он так возненавидел моего мужа…

– Не сомневаюсь в ваших чарах, Ирина Сергеевна. Вы встали на стрем, а Глотов взвалил на хребет мирно спящего у причала мужика и быстро втащил на яхту. Одна из кают для персонала пустовала, вы знали, что туда никто не зайдет.

– А до утра вы не проснетесь, – кивнула женщина. – Прошу меня простить за эту авантюру, Александр Борисович. Я так и не решилась поговорить с вами на следующий день. Стали происходить невероятные события – гибель Николая, пропажа Ксении, все остальное… Я была в недоумении, ведь это не имело отношения ни ко мне, ни даже к Игорю…

– Запутано, согласен, – хмыкнул Турецкий. – И вот финальный аккорд: яхта натыкается на скалу. Все бегут к шлюпке, и Глотов тоже. И вдруг он замечает, что Голицына нет среди собравшихся к эвакуации людей. А им не до Глотова, не до Голицына, все испуганы, возбуждены. Импульс, страсть – моча и сперма ударяют в голову, он бежит вниз, убивает вашего мужа, дабы не было отныне между вами досадных преград. Он знает, что яхта сейчас затонет, тело если и найдут, то очень нескоро, когда уже невозможно будет что-либо доказать…

– Поверьте, это его собственная инициатива, – взмолилась Ирина Сергеевна. – Я здесь совершенно ни при чем. Я не убийца…

– Вы не убийца, – подумав, согласился Турецкий. – Вы хрупки, пугливы, интеллигентны, нежнейший цветок. Однако авантюрная жилка в вас присутствует, иначе вы не отдались бы Глотову в холодильнике при всем стечении народа. Сожалею, Ирина Сергеевна, но я случайно проходил мимо. Слово «случайно», прошу заметить, я употребляю без кавычек. Расслабьтесь, я никогда не подозревал вас в чинимых на яхте злодеяниях. Живите спокойно. Вас ждут блестящие перспективы и безбедная жизнь. Уж с деньгами покойного мужа, я думаю, вы с вашим умом разберетесь.

Ирина Сергеевна закрыла глаза.

– Потрясающе, – восхищенно прошептал Феликс. – Ирина Сергеевна ни в чем не виновата. А кто тогда?

Наступило гнетущее молчание.

Турецкий рассматривал их, как невиданных зверушек, а они опускали глаза, волновались и многое бы отдали за то, чтобы провалиться сквозь землю. Даже невиновный в щекотливой ситуации почувствует себя не в своей тарелке. Доказывай, что ты не верблюд… Лаврушин судорожно обнял жену, она напряглась, словно ее обнял посторонний мужчина. Турецкий смерил их загадочным взглядом, виновато улыбнулся Ольге Андреевне – мол, не принимайте близко к сердцу. Посмотрел на чету Буи. Николь беспокойно повела худыми плечами, а Робер вдруг яростно зачесался – словно собака, страдающая от блох.

– Эй, Мегрэ, не надо так смотреть… Вы что это думаете?

Николь покосилась через плечо – словно прокладывала дорогу, куда бы шмыгнуть. Турецкий укоризненно покачал головой, перевел взгляд на последнюю парочку – Феликса и Герду. Последняя вдруг резко вспомнила, что она еще не все перебрала в своей сумке, резко чиркнула «молнией», зарылась в нее обеими руками. Феликс облизнул побелевшие губы, судорожно сглотнул. Сделал попытку улыбнуться, но улыбка получилась какой-то однобокой и более похожей на гримасу мертвеца.

– А вы умеете, Александр Борисович, держать аудиторию в напряжении, – пробормотал он. – Вам бы в лекторы идти. Куда-нибудь на кафедру криминальной психологии…

– Не существует такой кафедры, Феликс, – вкрадчиво произнес Турецкий. – Вы уверены, что это все, что вы хотите сказать?

– О, майн гот… Вы с кем сейчас разговариваете?

Проницательная улыбка, как видно, удалась. Феликс в страхе задрожал. Турецкий водрузил тяжелый взор на последнего участника событий – матроса Шорохова. Этот тип предпочитал отмалчиваться. Смотрел угрюмо, не моргая, не отрывая глаз, не выдавая волнения, но волнение было, о нем говорили побелевшие костяшки пальцев, сжатых в кулак.

– Послушайте, сыщик, – проворчал Шорохов осипшим голосом, – да, ваши штучки производят впечатление. Но, может, хватит? Покажите пальцем, кто, по вашему мнению…

– А эти люди уже догадались, что я обо всем знаю, – резко перебил Турецкий. – Они уже созрели, чтобы выдать себя. Они уже поняли, что их затея не прокатила. Вернее, прокатила, но благодаря заслугам других. Но воспользоваться этим везением они уже не смогут, они надолго сядут. Вы готовы, господа? Скоро рассвет – время, к которому я обещал покойному Игорю Максимовичу развенчать убийц. Проявим уважение к покойному? Итак?

Заплакала навзрыд Ольга Андреевна. Все недоуменно на нее уставились.

– Уже лучше, – усмехнулся Турецкий, – вы вникли в ситуацию, Ольга Андреевна.

Вспыхнул, как маков цвет, Лаврушин. Яростная гримаса перекосила сморщенное лицо.

– Послушайте, вы в своем уме? – он отпустил жену, начал приподниматься. – Да какое вы имеете право?…

– Сидеть! – рявкнул Турецкий. Лаврушин рухнул обратно и тяжело задышал.

– Держите руки перед собой, – предупредил Турецкий. – И вас, Ольга Андреевна, это касается. Шорохов, обыщите Ивана Максимовича. Герда – Ольгу Андреевну. Быстро и тщательно. А вам лучше не шевелиться, господа подозреваемые.

Герда подскочила, отбросив свою сумку. Озадаченно почесав затылок, поднялся Шорохов.

– Всю одежду, – подсказал Турецкий, – все труднодоступные места. Не будем смущаться при этом, дело, в принципе, серьезное.

– Нет у него ничего, – проворчал Шорохов, обхлопав карманы остолбеневшего Лаврушина.

– У Ольги Андреевны тоже нет, – спустя минуту вынесла заключение Герда.

– Уже избавились от пистолета? – улыбнулся Турецкий. – А и правильно, зачем таскать его с собой, если дело сделано другими?

– Мы не понимаем, – плаксиво промямлил Лаврушин, – что это значит?

– Да все вы понимаете, – отмахнулся Турецкий, – финал настал, а если не верите, Ольга Андреевна вам все популярно объяснит. Она уже готова облегчить душу.

Женщина подняла на него заплаканные глаза. В них было все: боль, раскаяние, отчаяние – все что угодно. В них не было только ненависти к разоблачившему их сыщику.

– Потрясающе, – прошептал Феликс, – моя несерьезная версия попала в самое яблочко.

– Можете забрать мои лавры, – разрешил Турецкий, – и использовать историю на полную катушку. Вы были правы, история знает подобные случаи. Что случилось, Ольга Андреевна и Иван Максимович? Почему вы решили избавиться от Голицына? Вроде родственник, брат, все такое?..

– Оленька, молчи, – процедил Лаврушин, – он сам не ведает, что говорит. Молчи, умоляю, у него нет доказательств.

– Доказательств нет, ты прав, Ванюша, – голос Ольги Андреевны отвердел – усилия воли не пошли насмарку. – Но это мы, и с этим грузом нам теперь доживать…

– И вновь аналогичная ремарка, – вставил Феликс. – Убедительных улик, свидетельствующих против Лаврушиных, разумеется, нет. Есть интуиция, наблюдательность и косвенная мелочь, над которой даже «необстрелянный» адвокат будет долго смеяться. Так что можете рассказывать смело, Ольга Андреевна, сомневаюсь, что вас с супругом привлекут. Если сами не захотите. Диктофона здесь, разумеется, нет, а если бы и был – не улика для суда.

– Оленька, молчи… – шипел Лаврушин.

– Феликс, вы словно бы вступаетесь за преступников, – упрекнула Герда. – Эти люди убили нескольких человек, а вы так говорите…

– Не думаю, что они собирались убивать такую толпу, – возразил Феликс.

– А я вообще ничего не понимаю, – убежденно заявила Николь.

– Почему… вы их стали обвинять? – коряво сформулировал архиважный вопрос Робер Буи.

– Феликс прав, – пожал плечами Турецкий, – интуиция, наблюдательность, косвенная мелочь. Я удивился еще позавчера утром, почему женщина в пасмурную погоду носит солнцезащитные очки. Вы сидели в них на палубе, Ольга Андреевна – помните, когда я впервые появился? Разумеется, вы уже знали, что ваш сын мертв. Вы сильный человек, но не настолько, чтобы утаить свою душевную трагедию. Вы могли справиться с лицом, но не могли справиться с глазами. Вы хотели, чтобы никто не видел ваших глаз. Вы объяснили это тем, что от сильного ветра у вас слезятся и краснеют глаза. Но в тот же день я видел вас без очков, вы стояли на пронизывающем ветру, и глаза у вас не слезились и не краснели. Пустяковая улика, но она дала пищу для размышлений. Вы и ваш муж вели себя безупречно, в то время как остальные, то и дело, давали повод усомниться в своей искренности. Салим, стоящий в коридоре, имел строгий приказ никого к себе не подпускать. И дело не в приказе – у нормальных телохранителей тоже развит инстинкт самосохранения. Он все прекрасно понимал. А удар ножом он мог получить в единственном случае: если кого-то к себе подпустил. После недолгих размышлений я пришел к неутешительному выводу, Ольга Андреевна, подпустить к себе он мог только вас. Больше никого. Несчастную, тронувшуюся умом женщину, потрясенную смертью сына, нападением, которое она пережила, и загадочным исчезновением тела Николая. Салим позволил вам приблизиться… и даже не успел об этом крупно пожалеть. А ваша реакция, когда я сообщил о гибели Голицына – событие, которое вы долго готовили, но не смогли осуществить, зато погубили уйму народа? О, в ваших напоенных мукой глазах мелькнули торжество и облегчение. Уж здесь не спорьте. Не менее выразительна была реакция Ивана Максимовича. Так в чем причина, Ольга Андреевна?

– Можете смело исповедаться, – буркнул Феликс, – правосудие в вашем случае бессильно. Вы всегда можете заявить, что ничего такого не было. А мы всего лишь сговорились, чтобы вас утопить.

– Оленька, молчи… – шипел Лаврушин.

– Заладил, как попугай! – всплеснула руками Герда.

– Отчего же, я скажу, – прошептала Ольга Андреевна. Турецкий насторожился: в женских глазах зажглось что-то недоброе. Наверное, показалось, в следующее мгновение она опять была воплощением скорби и раскаяния. – Это все проклятые деньги… А вы хотели чего-то более оригинального? Пару лет назад Игорь занял нашей семье… нашей с Ваней фирме, довольно крупную сумму. В то время денег у него было полно, он их не считал, когда мы стали уверять, что обязательно отдадим, махнул рукой – мол, пользуйтесь моей добротой, когда-нибудь отдадите. Деньги без остатка ушли в дело, фирма худо-бедно работала, приносила небольшой доход. Потом грянули эти проклятые глобальные неурядицы. Все полетело к черту – у нас, у Игоря, хотя его бизнес с нашим, конечно, не сравнить. Те деньги, что были для Игоря копейками, стали очень даже кстати. Он намекнул нам, что хотел бы получить обратно свою сумму. Пусть без процентов, но всю… Мы думали, он шутит, но позднее он повторил свою просьбу – в более серьезной форме… Ванюша умолял о рассрочке, ведь в случае возврата долга мы теряем все – обе машины, квартиру, бизнес…

– Позвольте полюбопытствовать – о какой сумме идет речь?

Ольга Андреевна всхлипнула.

– Немногим больше двухсот тысяч долларов… Это стало бы полной катастрофой для нашей семьи. Мы так и сказали Игорю. Он ответил, что весьма сочувствует, но для него эти деньги в настоящее время многое значат и он вынужден настаивать…

– Почему вы решили, что его смерть избавит вас от выплаты долга? Разве не составлялось…

– Никаких документов, – покачала головой женщина. – Если хотите, это было джентльменское соглашение, – она невесело усмехнулась. – Договор, который не удосужились закрепить на бумаге. Игорь просто раскрыл свой сейф, отсчитал нам нужную сумму наличными…

– Как вы собирались его убить?

– Это яд… – женщина смутилась. – Синтетический алкалоид, аналог клещевика. Мы хотели подсыпать ему в еду.

– Понятно, – кивнул Турецкий. – Морское путешествие подошло как нельзя кстати. На борту нет врача. Судно уходит далеко в море, Голицын принимает алкалоид, а пока «Антигона» вернется в Сочи, пока его тело уляжется на стол к патологоанатому, остатки яда уже бесследно удалятся из организма. Останется единственное объяснение: внезапное кровоизлияние в мозг, остановка сердца. А когда все пошло не по плану, когда на борту появился посторонний мужчина, когда погиб Николай, вы передумали. Кстати, Иван Максимович, а что вы в действительности выбрасывали тогда за борт? Пустой «фуфырик» от лекарства или флакончик с сильнодействующим ядом? Вы решили от него избавиться, потому что найти его у вас при тщательном обыске – проще простого.

Лаврушин ничего не ответил.

– Позвольте, я продолжу, – учтиво сказал Турецкий. – Ваш отчаянный план начал давать сбои, когда о ваших замыслах случайно узнал ваш сын. Не будем уточнять, как он это узнал. Возможно, просто подозревал. Не сомневаюсь, что он был весьма проницательным молодым человеком. Поздним вечером все семейство, за исключением Ксении, собралось в каюте сына. Он заявил, что вы этого не сделаете. Вы пробовали его увещевать, потому что не хотели отказываться от своего плана. Говорили, что вам грозит полное разорение, потеря средств к существованию, доведение до самоубийства… Николай был против. Он неплохо устроился в фирме приемного дядюшки и, в сущности, плевать хотел на ваши проблемы. Устранение Голицына поставило бы преграды для его карьерного роста. Была большая ссора, возможно, Иван Максимович допустил рукоприкладство, Николай машинально ответил, дальше – больше. Смерть наступила случайно – никто не хотел. Кто из вас ударил Николая, так, что он упал? Вы, Ольга Андреевна? Вы, Иван Максимович? Лично мне это не особо интересно. Вы скрыли то, что произошло. Видимо, отчим Николая провел с вами «воспитательную» работу. Страшная, мол, трагедия, Оленька, но мы должны это пережить. Николай погиб, зачем губить нас с тобой? Давай представим так, словно мы ничего не знали. Давай доведем дело до конца, пусть смерть Николая будет не напрасна. Он убедил вас. Вы в действительности были потрясены гибелью сына, поэтому играть вам практически не пришлось. Так, самую малость, на следующее утро, скрывшись под черными очками, пока не обнаружат тело. Вы справились, вы почти не говорили в то утро. Вот если бы не эти клятые очки…

– А Ксения? – спросил Феликс.

– Если кто и мог услышать шум ссоры в пятницу вечером, то только Ксения. В коридоре двери и стены герметичны, а вот перегородки между каютами не очень толстые. Всего она, конечно, не слышала, и не придала тогда значения. Но она узнала ваши голоса. Весь день после находки трупа ее уверенность росла и крепла, она мрачнела, исполнялась решимости. Ума не приложу, что она искала в каюте Николая, возможно, наивно верила, что сможет найти на вас какой-то компромат. Она была настолько взвинчена, что огрела меня по голове, не задумываясь, после чего убежала. Она подкараулила вас, Ольга Андреевна, после наступления темноты, когда вы в одиночестве стояли на корме, переживая гибель сына. Возможно, вначале было слово, вы поговорили – свидетелей тому нет. Она поняла, что не ошиблась в своих подозрениях. Глупая девчонка. Вместо того чтобы все рассказать мне, она рассвирепела и чуть не выбросила вас за борт. Когда не удалось, принялась вас душить. Но вы закричали, появились люди. Пришлось убегать. Она была уверена, что вы ее не сдадите, поскольку в таком случае вскрылось бы ваше участие в гибели Николая. Ее трясло от злости, но она чувствовала себя в безопасности. И очень зря. Подозреваю, еще немного, и она бы мне обо всем рассказала. Но господин Лаврушин, который понял, в чем дело, совершил несвойственный ему отчаянный поступок: напал на девушку, когда она была одна, отключил ударом, выбросил за борт…

– Вот этого я точно не делал, – криво усмехнулся Лаврушин.

– Делали, Иван Максимович, делали. Потрясение, пережитое Ольгой Андреевной, было самым натуральным, и это сильно меня насторожило. Вам было трудно, Ольга Андреевна, переживать смерть сына и делать вид, что вы к этому непричастны. Но вас поджидал еще один удар: пропало тело сына. Вы действительно не знали, что Иван Максимович задумал от него избавиться, впечатленный моими словами о возможностях медицинской экспертизы. Вы титан, Иван Максимович. В одиночку выкрасть тело, попутно вырубив Глотова, перевалить его за борт, не испытывая особо тяжких угрызений совести…

– Неужели вы всерьез считаете, что я способен был это сделать? – пробормотал Лаврушин, сооружая ухмылку, которая в иной ситуации не могла бы не насторожить. Но Турецкий был слишком увлечен.

– Ну, что ж, по сбрасыванию тел за борт – живых и мертвых – вы уже набили руку. Поэтому в тот момент, когда я был практически беззащитен, охвачен приступом рвоты, вы не дремали. Подбежали и спровадили меня в свободное плавание. Скажете, это тоже были не вы? Прошел слушок, что сыщик собирается разоблачить преступников, вы испугались. Но вам не повезло, я зацепился за канат и стал кричать. На крик уже бежали месье Робер и Глотов. Вы поняли, что попадете в недвусмысленное положение – вас найдут на месте преступления, а я все равно останусь жив – и перегнулись через борт, вроде как только подбежали. От сыщика избавиться не удалось, но вас никто не заподозрил, даже я. Почему вы решили от меня избавиться? Только ли из страха? Да потому, что вновь вас охватила навязчивая идея прикончить брата. Сначала сыщика, чтобы не мешался, потом Голицына. Возможно, вы уже жалели, что выбросили яд. Вы много говорили в тиши каюты с Ольгой Андреевной, внушили ей, что терять вам нечего, нужно доводить намеченное до конца. Ведь жизнь, в конце концов, продолжается? Страшно представить, что творилось у вас на душе, Ольга Андреевна. После смерти сына человеческая жизнь для вас уже ничего не стоила? От второго нападения на сыщика вы решили воздержаться. Подвернулся подходящий случай. Ночь, строгий приказ Голицына не выходить из кают, который, в принципе, соблюдался. Только вы, Ольга Андреевна, могли подойти к Салиму. Он хорошо к вам относился, под его невозмутимостью и толстой кожей таилась хрупкая, хм, – Турецкий покосился на Робера, – душа. Чем вы воспользовались, Ольга Андреевна – кухонным ножом, стянутым на камбузе?

– О, черт, – пробормотала Герда. – А я все гадала, куда заныкала мясной нож с моей любимой рукояткой…

– Лишняя смерть уже значения не имела. Вы становились роботом, Ольга Андреевна. Подбежал супруг, вы втащили тело в каюту. Но вот ведь незадача, Голицын вас перехитрил – его каюта оказалась пуста. Вы вернулись к себе, исполненные разочарования. Что случилось после этого? Вас заподозрил Манцевич?…

Наступила оглушительная тишина. Турецкий почувствовал дискомфорт – словно в зону патогенную угодил, обладая повышенной чувствительностью. Люди заворожено молчали. Ольга Андреевна и Иван Максимович с любопытством его рассматривали. Они не выглядели людьми, оказавшимися в безвыходном положении. «И почему, интересно, Ольга Андреевна почти не запирается? – подумал Турецкий. – Она уже закаленная, она бы выдержала…»

Он повернул голову, встретился глазами с матросом Шороховым. Глаза как глаза (у Шорохова всегда такие глаза). Все бы ничего, кабы не пистолет – хромированная «Беретта» на двенадцать зарядов, смотрящая Турецкому в лоб.

Все, что плохо укладывалось в голове, все, что вызывало мучительные сомнения, разом встало на свои места. Сообщник из числа персонала! Не так уж плохо подготовились Лаврушины к путешествию, заручились поддержкой со стороны. Проще оплатить услуги сообщника (сколько он потребует – пять тысяч долларов, десять?), чем выкладывать Голицыну всю сумму? Он расстроенно поморщился. Веселые картинки поплыли в голове: вот Шорохов ударом мощного кулака отправляет Ксению в нокаут, и вместе с Лаврушиным они выбрасывают ее за борт; вот Шорохов толкает Глотова, тот бьется виском, взваливает на плечо заледеневшего Николая, вытаскивает на палубу, пока Лаврушин стоит на стреме…

Взвизгнула Николь, оттолкнулась от своего неверного муженька, кинулась прочь. Прогремел выстрел. Пуля чиркнула о камень рядом с ее носом, Николь отпрянула, упала, покатилась обратно. Рухнула в руки мужа, который машинально ее обнял, а фактически получилось, что ей загородился. Застонала Ирина Сергеевна, спрятала лицо в ладошки, ограждая себя от враждебного внешнего мира. Ойкнула Герда. Феликс смертельно побледнел, умоляюще прижал к груди руки.

– Шорохов, перестаньте, вы в своем уме?

– Сидите неподвижно, – угрюмо бросил матрос.

– Хорошо, мы сидим, сидим…

Ситуация выходила из-под контроля. Атаковать матроса было пустой тратой жизни. Он отступил, занял грамотную позицию – на краю чаши, твердо стоял между двумя камнями. Он контролировал все, что происходило под ним. «Можно броситься врассыпную, – мелькнула дикая мысль у Турецкого. – Всех перестрелять не успеет (с одним-то глазом). Но как оповестить народ?»

– Ну, вот, – облегченно вымолвил Лаврушин, и его физиономия приобрела более-менее устойчивое выражение. – Чего и требовалось доказать.

Судорожно вздохнула Ольга Андреевна, виновато посмотрела на Турецкого – дескать, ничего личного. Имеет она право после пережитого на маленькое торжество?

– Вы грамотно спрятали пистолет, Шорохов, – похвалил Турецкий.

– Под лагом, – объяснил Шорохов. – Лаг – это прибор для измерения скорости. Там хорошая емкость, о которой может знать только специалист.

– Послушайте, – дрогнувшим голосом сказал Робер, – мы ничего не видели, не знаем, нас тут не было… как это сказать… мы не в курсе… Мы уйдем и никому не скажем… – он заелозил задницей, отползая вместе с Николь.

– Не двигаться! – процедил Шорохов.

– Мэрд… – выругалась Николь. – И что теперь?

– Да, что теперь? – отчаянно взвизгнула Ирина Сергеевна, отрывая ладони от лица. – Какие же вы сволочи, господа!..

– Нужно говорить «вы звери, господа, вы звери», – пошутил из последних сил Феликс. – Вам бы это очень пошло, Ирина Сергеевна…

– Бред собачий, – выразила справедливое мнение Герда. – Только не говорите, что собираетесь нас всех перестрелять. Может, договоримся, Ольга Андреевна? Почему бы действительно не заключить полюбовное соглашение? Вы нас всех отпускаете, а мы держим рот на замке…

Трагические вздохи удавались Ольге Андреевне лучше всего. Она обвела печальным взором всю компанию.

– Мне кажется, это неизбежно, Оленька, – пробормотал Лаврушин. – Это нужно сделать, это вынужденная мера, иначе все просто теряет смысл…

Смертельно побледнел Шорохов. Действительно, одно дело – участвовать в убийстве одного или двух человек, и совсем другое – хладнокровно перестрелять шестерых. Но у них действительно нет другого выхода, и технически – нет препятствий. В обойме еще одиннадцать патронов…

– Вам придется доплатить, Ольга Андреевна… – пробормотал сведенными судорогой губами Шорохов.

– Доплатим, Сергей Викторович, – проглотил слюну Лаврушин.

– Троекратно…

– Хорошо…

Прогремел выстрел. Шорохов схватился за простреленную руку, выронил пистолет. Но быстро нагнулся, схватил его левой рукой. Второй выстрел встряхнул предрассветное пространство. Матрос рухнул навзничь – пуля угодила в сердце. Умер со сжатыми от боли зубами. Кровь хлынула из раны, залила куртку.

Закричал от страха Иван Максимович, подпрыгнул… и повалился – третья пуля угодила ему в голову. Ольга Андреевна медленно повернулась, зачарованно уставилась на мертвого мужа, под затылком у которого расползалась бурая лужа. Ее лицо сморщилось, изменилось до неузнаваемости, сделалось жалобным, вызывающим бездну сострадания. Не веря своим глазам, она уставилась вопросительно на Турецкого, как бы требуя подтверждения визуально полученной информации. Турецкий сочувственно пожал плечами, дескать, мне очень жаль, Ольга Андреевна, так хотелось, чтобы у вас все получилось…

Стрелок уже выбирался из-за ближайшей скалы. Манцевича сильно знобило, его можно было выжимать, плечо пиджака разорвано, глубокая царапина тянулась от виска до края рта, но пистолет с укороченным стволом в руке не дрожал. Он подошел, не опуская ствола. Люди потрясенно молчали. Ольга Андреевна приподнялась, ожидая выстрела. Но Манцевич не спешил нажимать на спусковой крючок. Ольга Андреевна облизнула пересохшие губы, обняла себя за плечи, попятилась. Она смотрела в дырочку ствола, как кролик на удава. Повернулась, стала выбираться из ямы, озираясь. Она тяжело дышала, шмыгала носом, слезы катились из глаз. Она не видела, что перед ней распахивается бездна – расщелина гораздо глубже, чем та, в которую угодил Глотов. Она отступала, а Манцевич шел за ней, не опуская пистолета. Наступил на руку Роберу – француз завизжал от боли, отдернул руку, стал зачем-то дуть на нее. Прошел мимо Турецкого, даже не покосился. Ольга Андреевна едва не оступилась – обнаружила провал, когда нога скользнула в пустоту. Посыпались камни, она упала на колено, удержалась. Манцевич картинно взвел курок.

– Может, не стоит, Альберт? – Турецкий покосился на «Беретту» у ног Шорохова.

– Хорошо, не буду, – подумав, согласился Манцевич, поиграл пистолетом и отвел ствол. С точки зрения Уголовного кодекса поступок был безупречен.

– Ольга Андреевна, прошу вас, спускайтесь, – предложил Турецкий. – Альберт не будет стрелять.

– Вы получите в районе двадцатки и умрете в тюрьме, – хмыкнул Манцевич.

Этот тип обладал иезуитской проницательностью. Он знал, что сейчас произойдет. Ольга Андреевна медленно распрямила спину, подняла голову, тяжело вздохнула, посмотрела на небо. Глаза ее закрылись, она шагнула назад, не оборачиваясь…

Манцевич опасливо приблизился к обрыву, посмотрел вниз. Турецкий тоже подошел. Изломанное тело лежало на дне расщелины, как тряпичная кукла. Вытекала кровь из разбитого черепа. Она не шевелилась. «Ну что ж, возможно, лучший выход для нее, – подумал Турецкий. – На что она еще могла рассчитывать в этой жизни?»

– Вы тоже склонны к драматическим эффектам, Альберт, – пробормотал Турецкий. – Дождались критического момента и уж тогда появились на сцене. Держу пари, вы давно уже томились за той скалой и получали удовольствие от услышанного.

– Возможно, – кивнул Манцевич. – Надеюсь, вы не в обиде, что заставил вас поволноваться?

– Вы слышали все? И знаете, что погибли ваш шеф и Глотов?

– Я все знаю… – он повернулся к Турецкому, водрузил на него исполненный сомнений взгляд.

– Вам не отказало чувство самосохранения, – усмехнулся Турецкий, – в отличие от всех нас. Не собираюсь упрекать вас в малодушии. После смерти Салима и первого покушения на Голицына вас охватила паника. Вы не смогли разобраться в ситуации. Вы не знали, на кого обрушится следующий удар. Но дар предвидения работал аккуратно – в предчувствии дальнейших событий вы скромно удалились со сцены. Решили отсидеться. На каждом судне должны иметься потайные уголки. О таковых может не знать даже владелец судна, не знают наемные матросы, но знаете вы – человек, ведущий дела своего могущественного шефа. В подобных закутках, недоступных для таможенников, перевозят наркотики, оружие, рабов, другой деликатный груз. Я сразу должен был догадаться, что на «Антигоне» имеется нечто подобное.

– Не припомню, чтобы мы перевозили наркотики, оружие и рабов, но парочка таких мест в наличии имелась, – Манцевич тщательно подбирал слова. – Одно из укрытий – за силовой установкой в машинном отделении. Другое – будете удивлены – соседствует с кают-компанией. Вход в него сразу за баром, рельефный рисунок настенного покрытия вуалирует контур двери. Внутри имеется кушетка, и прекрасно слышно все, что происходит в кают-компании.

– Вы уходили с судна последним – когда оно уже практически затонуло. Вы хороший пловец.

– Научили, – Манцевич усмехнулся. – Я видел, как вы гнались за Глотовым. Все понятно было – я успел после вас посетить апартаменты Игоря Максимовича. Я видел, как вы вышли из скал и брели к шлюпке. Судя по вашей осанке, Глотов не ушел от ответственности. Проследить за вами не составило труда…

– И что теперь?

Манцевич раздраженно поморщился. Поиск ответа на этот вопрос не давал ему покоя.

– Ничего, – натужно выдавил он. – Вернее, то, что и должно быть. Не собираюсь способствовать утаиванию всех этих смертей. Надеюсь… – он замялся, – последний инцидент понят всеми присутствующими верно?

– Без вариантов, – решительно кивнул Турецкий. – Как бы я ни относился к вам лично, потопить вас, Манцевич, не дам. Все видели, как вы предотвратили массовую бойню. Шорохов собрался стрелять. Лаврушин хотел схватить его пистолет, но не успел. Ольга Андреевна покончила с собой, у нас просто не было возможности ей помешать.

– Хорошо… держите, – Манцевич извлек из кармана сложенный вчетверо целлофановый пакет, развернул, покопался в документах, извлек визитную карточку, на которой значился только номер телефона. – Будет нужда, свяжетесь со мной по этому номеру. Если будет… крайняя нужда.

Неудержимо светало. Люди выбирались из оцепенения, начинали шевелиться. Молчаливые, нелюдимые, похожие на призраков. Первой захромала из низины Николь. Остальные потянулись за ней…

В пятом часу утра измученные пассажиры «Антигоны» вышли из каменного лабиринта. За цепочкой кустов в утренней серости поблескивала разделительная полоса федерального шоссе. Проехала одинокая машина, посверкивая фарами. Робер и Николь побрели, обнявшись, по направлению к Сочи. Ни «спасибо», ни «до свидания». Ирина Сергеевна села на росистую траву, закрыла лицо руками, заплакала.

– Спасибо, Альберт, – пробурчал взопревший Феликс. – Поживем еще немного, стало быть. И вам, Турецкий, спасибо, – он пожал Турецкому руку. – Не знаю, за что, но спасибо. Надеюсь, больше не увидимся, – он махнул расстроено рукой и побрел по проторенной французами дорожке, подволакивая подвернутую ногу.

– Феликс, подождите… – Герда засеменила за ним, волоча на лямке сумку.

Манцевич помялся в нерешительности, подошел к Ирине Сергеевне, пристроился рядом с ней, начал что-то тихо ей говорить. Меньше всего волновало Турецкого, что будет дальше с этими людьми. Он побрел в обратную сторону – лишь бы не видеть их больше…

Он брел по обочине, чувствуя, как холод добирается, наконец, до организма. Хлюпало в ботинках – он снял их. Пошел босиком, помахивая обувкой. Проехала машина – он проголосовал ботинками, она не остановилась. Проехала еще одна – с тем же успехом.

Вскоре он выбрался к автозаправке, посидел у колонки, дождался, пока из чрева кукольного домика появится зевающий служитель в комбинезоне.

– Вас заправить? – простодушно спросил он.

– Я похож на человека, которому требуется горючее? – удивился Турецкий, доставая из кармана неведомо каким чудом уцелевшую мокрую пятидесятирублевку. – Держи, приятель. Дай позвонить.

– Ну, на, – парень сунул ему телефон, подозрительно осмотрел «казначейский билет», понюхал его зачем-то, недоуменно пожал плечами. Ирина отозвалась после третьего гудка. Она хотела казаться спокойной, но голос жены подрагивал от волнения.

– Это я, Ириша, – он справился с волнением.

– Ты как?

– Живой.

– Ты всегда живой, – заметила супруга. Помолчала. – А в целом?

– Жутко устал, – признался он. – Я раскрыл преступление, Ириша, но не смог предотвратить гибель восьми человек.

Какие-то нотки в его голосе не позволили ей излиться иронией. Она забеспокоилась.

– Ты где находишься?

– Не знаю, – признался он. – Дорога, АЗС… и я без ботинок. Сомневаюсь, что найдется смельчак, согласный довезти меня до города.

– Надень ботинки.

– Они мокрые. Встретишь меня где-нибудь?

– Например?

– Например… что? – не понял он.

– Например, где, – вздохнула Ирина, – встретить тебя?

– Где хочешь, – он хрипло засмеялся. Лучше бы не делал этого, колючий кашель продрал горло. – Вызови такси по телефону, – прохрипел он, прокашлявшись, – садись в него и езжай по шоссе. Километров сто или двести, точно не знаю. Как увидишь одиноко бредущего по обочине мужчину, знай, что это я.

– Круто мы с тобой отдыхаем, – заметила Ирина. – Ладно, горе луковое, жди.

Он положил телефон на фундамент заправочной колонки. Вздохнул, посмотрел на солнце, встающее за шеренгой молодцеватых кипарисов. Закрыл глаза. Странно как-то выходило. Ведь если хорошенько вдуматься, отпуск только начинается…