Ингуши

В старые времена ингуши хоронили в горах своих предков в небольших каменных домиках-могильниках, похожих на склепы, построенные на поверхности земли. Эти склепы назывались «солнечными могилами» («ма́лхыры кэш»). У каждой большой «фамилии» был свой родовой могильник, в котором хоронили только однофамильцев, и иметь отдельный родовой склеп, как и отдельную родовую военную башню («воу»), считалось необходимым признаком каждой полноправной ингушской «фамилии». Но некоторые небольшие и слабые фамилии своих могильников не имели, и им приходилось выпрашивать себе разрешение хоронить своих родственников в склепе чужой «фамилии». Однажды во время сильного мора (холеры) некий Дзурыпов, житель селения Среднего Одзика (в нагорной Ингушии), не имевший своего фамильного могильника, хотел самовольно похоронить умершего в склепе родственной «фамилии» Котиевых. Могильники их находились недалеко от аула, и некий Темирза Котиев, двоюродный дед рассказчика, увидал Дзурыпова, направлявшегося с трупом к склепу чужой фамилии. Боясь заразы и, чтобы помешать похоронить холерный труп в своем могильнике, Темирза издали вступил с Дзурыповым в перебранку, а потом бросил в него камнем. Камень угодил тому в ногу и переломил ее. Дзурыпов упал. Когда Темирза успокоился, он сразу сообразил, что дело принимает дурной оборот: его могут обвинить в ранении и, может-быть, в убийстве. Страх кровной мести оказался сильнее страха заразы, и бедный Темирза должен был собственноручно похоронить мертвеца в своем могильнике, а раненого перенести на своих плечах в покинутую мельницу на берегу реки. Здесь наложил он липовый лубок на сломанную ногу, кормил больного и ходил за ним в течение 4-х недель. Наконец, нога срослась, и Дзурыпов встал с постели. Боясь заразы в своем селении, он ушел жить в лес, где и умер на третьи сутки от холеры. Собрался суд стариков, который постановил взыскать с Котиева 20 коров за ранение Дзурыпова, так как было доказано, что он умер после того, как оправился от полученного им ранения. Если бы Дзурыпов умер раньше, когда лежал с больной ногой в мельнице, то Котиев сделался бы кровником его родственников, как прямой убийца. Кровником сделался бы он и в том случае, если бы не уплатил 20 коров за нанесенное увечье.

Однако объявление кровной вражды и нападение на дом бывает не только в случае убийства или телесных повреждений. Если совершена покража, например, скота или другого имущества, захват земельного участка, или нанесен другой имущественный убыток и виновный не сознается в этом преступлении или не желает уплатить возмещения, обиженная фамилия тоже может взяться за оружие. В этом случае нападающие стараются заставить виновника подчиниться решению суда и уплатить возмещение. Вот как происходили в недалеком прошлом стычки этого рода между «фамилиями».

Некий «знаменитый» ингуш, по имени Дуда́, угнал лошадей у жителей селения Те́ргим. Те собрались и устроили нападение на дом похитителя. Во время перестрелки сам Дуда убил случайно проходившую по двору свою жену. Это, однако, не облегчило его участи. Нападавшие ворвались в дом и взяли в плен самого Дуду и его родственника в качестве заложников. Пленников повели в селение Тергим и посадили в «лэрым». Так называется по-ингушски «каменный мешок», тесное и глубокое каменное помещение, которое устраивали в каменных, похожих на башни, горных домах Ингушей. Служило оно для хранения муки, зерна и других продуктов. Сюда же сажали провинившихся рабов и пленников. Круглый ход в такое помещение делался сверху, как в наши погреба, и заваливался каменной плитой. В боковой стене «лэрыма», выходившей обычно в жилую комнату дома, устраивали иногда небольшой «глазок», чтобы можно было наблюдать за находившимися внутри узниками.

В такой-то тесный «каменный мешок» и бросили пленного Дуду и его родственника. Отец рассказчика был в это время мальчиком. Он любил Дуду и хотел как-нибудь облегчить его положение. По совету родни он взял одеяло и пошел в дом, где содержались пленники. В комнате, куда выходил глазок каменной темницы, пировали довольные победители, осыпая бранью заключенных и побуждая их сознаться в совершенной краже. После долгих просьб со стороны мальчика, тергимцы позволили ему передать одеяло пленникам. Открыв верхний люк, мальчик увидел, что темница была полна доверху колючек, которых набросали туда разозленные женщины. Из люка пахло человеческими испражнениями. На следующий день наш мальчик упросил победителей дать пленникам мяса, и те великодушно позволили сунуть в «глазок» часть вареной передней бараньей ноги. На третий день Дуда, наконец, сознался в краже лошадей и был выпущен на свободу, обязавшись уплатить возмещение, согласно решению суда, который и кончил дело примирением.

«Но почему же ингуши с такими усилиями ведут войну против убийц и подвергаются при этом новым опасностям? Ведь, наверно, от этого приходит в упадок их хозяйство, нарушается спокойная, трудовая жизнь, а ответчики под постоянным страхом смерти бросают все свои полевые работы и разоряются вконец?» спросит читатель. «Не лучше ли и не проще ли было бы ингушам передать дело преследования убийц государственному суду, милиции и, вообще, властям а самим спокойно заняться делом?». В том-то и суть, читатель, что ингуш еще не вполне понимает, что такое государственная власть. Прежняя русская власть всегда была для ингуша чужой, появившейся на Кавказе для того, чтобы отобрать у ингуша землю, свободу и надежду на безбедное существование. Русские власти и русские суды существовали в его глазах для того, чтобы защищать и оправдывать казаков и преследовать ингушей. Поэтому в своих домашних делах ингуш не доверял этой власти и ее судам, а предпочитал разбирать дела в выборных посреднических судах. Для того, чтобы лучше понять, что такое ингушский суд и как разбираются в нем дела, посмотрим поближе, как он устроен и в каких случаях действует.

Ингуши любят судиться друг с другом по всем правилам и обычаям старины. По сравнению с нами, русскими, привыкшими в судебных делах полагаться на государственный суд и защитников-адвокатов, ингуши — большие знатоки разных тонкостей этого дела, и часто простой горец-ингуш для защиты своей выгоды пускается на такие увертки, которые сделали бы честь любому нашему «юрисконсульту», ученому советчику по судебным делам. Вот вам пример. В 1921 году, проезжая по нагорной Ингушии, мы наняли в проводники одного горца, говорившего по-русски. При найме ему объявили поденную плату советскими деньгами. Ингуш ничем не выразил своего недовольства или несогласия. По прошествии недели, когда с ним захотели рассчитаться, он вдруг заявил, что хочет получить вдвое больше, чем ему полагалось. «Но ведь вам объявили плату при найме, — убеждали мы его — вы не сказали тогда, что не согласны на такие условия». «Правда, я не сказал, что я несогласен, — отвечал он, — но ведь я не говорил и того, что я согласен», конечно, мы принуждены были уплатить ему полностью все, что он просил.

Есть преступления, за которые обычно расплачивались только оружием, только нападением на дом виновного. К таким делам относится убийство, если убийца уличен или очевиден. Подозреваемый убийца уже может добиваться суда и снятия с него подозрения. В таких случаях он пользуется прежде всего «посредниками». В «посредники» или по собственному желанию или по просьбе подозреваемого идут наиболее влиятельные и уважаемые старики селения, иногда целой округи, особенно те, мнение которых имеет вес для обвиняющей стороны. «Посредники» стараются склонить непримиримых обвинителей к мирному решению дела и устроить суд. В делах об убийствах это удавалось очень редко, и самое разбирательство дела на суде называлось «доу дуцы», т.-е. разбирать вражду. Иногда в таких случаях обвинители требовали заложника, который своей жизнью отвечал за справедливое решение суда. При согласии на суд, «посредник» выбирали со стороны истца и со стороны ответчика по одному «поручителю» («да»), т.-е. «хозяину», или «старейшине», как называют их ингуши. «Поручители» отвечали за мирное поведение каждой из сторон до суда, за своевременную явку судей, за точное исполнение приговора. Поэтому в поручители выбирали наиболее влиятельных и уважаемых среди своей «фамилии» лиц, по возможности не состоящих в семейном родстве с истцом и обвиняемым. Истец, т.-е. главный мститель (ближайший родственник — отец, сын или родной брат убитого), и обвиняемый, т.-е. главный виновник убийства, — оба одинаково называются по-ингушски «доуны дей», т.-е. «хозяевами вражды», так как от доброй воли главного мстителя и от жизни убийцы зависит прекращение кровной вражды между «фамилиями». Когда обе стороны согласились на суд и «посредники» выбрали «поручителей», каждая из сторон выбирает по равному количеству судей («ке́лыхой») — по одному, по два или по три человека. Если одна из сторон объявляет избранных судей неподходящими, другая должна их сменить. На суде выступают «доказчик» («кие́кыр») и «свидетели» («тиешыж»), но для того, чтобы доказать свою невиновность, единственным и главным средством для обвиняемого в убийстве была торжественная, приносимая вместе со многими родственниками и инофамильцами «присяга».

В прежние времена ингуши исповедовали полуязыческую веру, от которой и сейчас сохранились в горах полуразрушенные храмы с изображениями крестов и склепы-могильники. Каждое селение имело свой приходский храм, посвященный главному богу «деале» или одному из мелких божков, в честь которых справлялись праздники. Во дворах почитаемых храмов часто творился и суд, чтобы придать ему большую обязанность и силу. В одном из таких дворов[22], огороженном полукруглой каменной оградой, была нарочно устроена посередине каменная стенка аршина в 11/₂ вышиной, которая отделяла во время суда сторону ответчиков от судей и истцов и служила как бы перилами или решеткой, отделяющей в наших судах скамью подсудимых. Здесь же производилась и торжественная присяга, или «дуу», как выражаются ингуши. Чтобы очиститься от подозрения в убийстве, обвиняемый должен был принять присягу вместе с 17 «соприсяжниками» или «дуухой», как называют их ингуши. 8 «соприсяжников» назначались судьями из числа полноправных взрослых мужчин-ингушей, однофамильцев обвиняемого, 9 остальных приглашал сам обвиняемый из лиц, принадлежащих к другим «фамилиям». Конечно, «соприсяжниками» не могли быть лица, уличенные во лжи. Присягающие шли без оружия к храму и здесь, в ограде, в присутствии потерпевшего и 2-х «поручителей», сняв шапки, клялись богом, святым храмом и пеплом домашнего очага, что не убивали (или не совершали того, в чем их обвиняют). Главной силой такой присяги был суеверный страх перед храмом и божеством. Ингуши верили, что у давшего ложную присягу детей или совсем не будет, или они родятся хромыми, слепыми и т. д. Страх небесной кары был так велик, что к идущим на присягу или возвращающимся с нее не осмеливались прикасаться даже родственники из страха, как бы божье проклятье, в случае ложной присяги, не передалось через прикосновение. Если присягавший забывал свою шапку, палку или другой предмет, возле храма, то боялись прикоснуться и к нему, так как и на шапку, по понятиям ингушей, мог перейти божий гнев. Совершив благополучно присягу, подозреваемый, как после трудного и опасного дела, резал дома барана и угощал «соприсяжников». Однако бывали случаи, когда потерпевшего не удовлетворяла присяга в храме: она казалась ему недостаточно сильным и действительным средством уличить вора. Тогда он требовал присяги на могиле, или, как говорят ингуши, «на христианской могиле» («кэшаг керыстий дэлы диедзы»). Для такой присяги подозреваемый взваливал себе на спину «сапетку», т.-е. корзину, служащую кормушкой для скота. В корзину клались железная лопатка от очага, три камня, топор, гребень для расчесывания шерсти, корка хлеба и бурдюк с водой. Если подозреваемый был слаб, с двух сторон его поддерживали два родственника. Так шли они на кладбище потерпевшего. Здесь их встречая сам обвинитель с обнаженной шашкой в руках, и пока несчастный подозреваемый три раза обходил вокруг могильного склепа, обвинитель говорил грозные слова: «Если ты пришел чистым, скорее да отпустит тебя бог на свободу, если ты пришел запятнанным, то пусть твой умерший предок пойдет на дурное дело раньше моего умершего, пусть зачтется твоему умершему все дурное, что сделал мой покойник, пусть сядет мой покойник на твоего покойника! Если же ты пришел чистым, то иди скорее на свободу!»

Наконец, от старых времен, когда, по преданию, в горах Ингушии жил народ «дувий», сохранилась присяга с женщиной и собакой («сиесыгы кэры рхё хиетыбы биедзы»), или, как говорят ингуши при такой присяге: «кобель в руках женщины становится заместителем виновного». Замужняя женщина, ведущая хозяйство в доме, где жил подозреваемый, — его мать или жена или замужняя сестра, наконец, жена его дяди и т. д., — берет своего домашнего кобеля и ведет его на кладбище потерпевшего. Тот убивает собаку со следующими словами: «Да будет эта собака под мышкой у твоего покойника, когда он ложится спать. Да будет она у него на руках, когда, он сидит; да будет она о ним, когда он сядет за стол. Если же ты пришла чистой, то иди скорей на свободу!». Эта присяга считалась самой тяжелой и позорной для ингуша, который выше всего привык чтить память своих умерших предков.

Вообще же, присяга была делом настолько тяжелым, что, если потом обнаруживался настоящий виновник, обвинитель в награду за перенесенные волнения устраивал для невинно присягавших торжественное угощение.

Если на примирение и суд с самим убийцей («ме́арий»), как мы с вами уже видели, ингуш соглашался очень туго, то в каждом почти случае убийства все же мог встретиться ряд щекотливых и тонких вопросов, для решения которых надо было обращаться к судебному разбирательству. По обычаю, могло быть много случаев, когда за смерть отвечал человек, и не прикасавшийся к убитому. Например, хозяин лошади или другого животного, которого заранее предупреждали трое людей одновременно, что это животное опасно для людей, отвечает за все происшедшие от него несчастья с людьми и даже становится «кровником» в случае смерти, причиненной животным. Так же отвечает ингуш и за оружие, если он дал его на время не родственнику-убийце, который воспользовался этим оружием для преступления. Такой владелец оружия должен уплатить родственникам убитого особую плату, называемую «халхание» и состоящую из 10 коров, 1 быка, 1 куска шелковой материи, и, кроме того, зарезать барана для угощения в знак примирения. Или владелец должен доказать, что он не знал, что оружие у него брали для убийства. Для этого он должен дать присягу, по выражению ингушей, в «полкрови»., т.-е. с 8 «соприсяжниками». Так же отвечает и спутник или знакомый убийцы, если он не приходится ему родственником, за преступление, совершенное в его присутствии. Или он должен доказать, что не знал о замыслах своего приятеля и ничем не помогал ему. Наконец, отвечает и хозяин того помещения, где произошло убийство, если он не приходится родственником убийце. Все эти обычаи следуют мудрому правилу «две собаки грызутся — третья не приставай!» Под двумя «собаками» разумеет ингуш две враждующие «фамилии» со всеми их родственниками. Все остальные не-родственники или не должны принимать никакого, даже косвенного участил в столкновениях, или расплачиваются, как за соучастие в преступлении. Даже в своих ссорах и вражде ингуш старается возможно лучше и полнее обезопасить жизнь и здоровье своих сородичей и достигает этого с помощью мудрого правила: чем больше ответчиков будет платиться за каждое убийство, тем реже будут эти убийства происходить. Допустим, что произошел следующий случай, о котором могут вам рассказать, как о примере соломоновой мудрости ингушского суда. В кузницу пришло четверо ингушей-заказчиков. Сам хозяин-кузнец куда-то вышел. Один из приезжих и ждавших очереди заказчиков попросил посмотреть заряженный кремневый пистолет у другого. Третий сидел поодаль на скамейке. В эту минуту четвертый приезжий ударил молотом по раскаленному куску железа, лежавшему на наковальне. Посыпались искры. Одна из них попала в замок пистолета и подожгла порох. Раздался выстрел, и ингуш, сидевший в стороне на скамейке, оказался убитым наповал. Как разберет этот случай наш государственный суд, читатель? Самым строгим обвинением было бы здесь неосторожное обращение с оружием, но скорее всего суд просто установил бы, что убийство произошло от роковой случайности, в которой не виноват ни один из находившихся в кузнице людей. Не так посмотрит на дело ингушский суд. Всякое убийство, даже по неосторожности, должно быть отомщено или оплачено полностью. Ненамеренный, неосторожный убийца имеет только ту льготу, что он скорее может выпросить у мстителей согласие на примирение. Но в нашем случае, когда убийство произошло явно случайно, когда даже самый подозрительный старик-отец не сможет найти никаких следов тайного умысла убить его сына[23] с помощью такого неверного способа, как искра с наковальни, дело, конечно, обойдется без кровной мести и будет передано на решение ингушского суда. И суд постановит, что плату за кровь следует разделить на 4 равных части. Одну должен внести кузнец, как владелец помещения, отвечающий за все, что в этом помещении происходит. Остальные три части платят поровну: владелец пистолета, разглядывавший пистолет заказчик и неудачный молотобоец, потому что все они действительно, хотя и различными способами участвовали в убийстве.

Нам рассказывали в горах следующий другой случай, происшедший 35 лет назад: младший брат отца рассказчика отправился однажды вместе со своим знакомым (не родственником) на грабеж. По дороге этот знакомый случайно встретил своего врага и убил его. Дядя рассказчика помог ему скрыться от преследователей, и долгое время, около 30 лет, убийство оставалось нераскрытым, и убийца не был разыскан. За это время один из племянников успел сделаться кровником того дядиного знакомого-убийцы. Убийца, чтобы досадить своим новым врагам, сознался в своем прежнем преступлении и сам уплатил «половину крови», указав, что другую половину следует взять с помогавшего ему дяди нашего рассказчика. Тогда дядя доказал, что во время убийства, хотя он жил и отдельно от своих пятиродных братьев, но имел с ними неподеленный скот, который разделил лишь спустя 20 лет после убийства. Этого было достаточно чтобы ингушский суд решил, что все 6 братьев или их наследники должны платить поровну. Сам виновник происшествия — дядя рассказчика — заплатил 1/₆ часть «половины крови», а остальные 5/₆ разверстали между его племянниками, сыновьями остальных уже умерших в то время его братьев; 1/₆ платил в том числе и сам рассказчик.

Есть, однако, кроме ближайших родственников убитого, и другие лица, которые, по обычаю, имеют право получить плату за убийство человека, не состоящего с ними в родстве, или мстить за него убийце. Это, прежде всего, — хозяин дома, в гостях у которого находился убитый. Хозяин, принявший в свой дом гостя, отвечает за его целость и жизнь до той минуты, пока гость благополучно не доберется туда, куда он собирался доехать, выезжая из дома хозяина. Из разговоров со своим гостем хозяин, конечно, всегда знает ближайшую цель его путешествия. И вот, если гостя по пути от хозяина убьют, хозяин требует с убийцы уплаты «халхание» за гостя в том же размере, как и за «оружие» (см. стр. 83). Права хозяина в глазах ингуша настолько святы и нерушимы, что это правило не знает решительно никаких исключений или смягчающих вину обстоятельств. Если даже заведомый убийца пришел к кому-нибудь в гости, то и тогда кровники, отомстившие ему на обратном пути из гостей, подвергаются мести хозяина дома или платят ему выкуп. Они не отвечают только в том случае, если при 2-х свидетелях заранее предупредят хозяина, что их кровник слишком часто ходит к нему в гости, укрывается у него от мести и потому, мол, пусть хозяин не считает себя на них в обиде в случае убийства. Даже если убийца сейчас же после убийства укроется у кого-либо в доме, и прибывшая по следам беглеца погоня устраивает настоящее нападение, требуя выдачи убийцы, старый ингушский обычай решительно запрещает хозяину сделать это. «Настоящий» ингуш с оружием в руках должен защищать в таких случаях жизнь гостя, как свою собственную. И если укрыватель достаточно влиятелен, а род его силен и многочислен, то убийца в этом случае может быть почти уверен в том, что в дело вмешаются посредники, нападающие в конце-концов согласятся на суд, так как им невыгодно приобретать себе новых влиятельных врагов или, может-быть, даже мстителей, обе стороны примут присягу о подчинении решению суда и дело окончится примирением с уплатой всех причитающихся с убийцы выкупов. Наоборот, всякое проявление слабости или уступчивости в этом случае может навсегда уронить робкого хозяина в глазах ингушей, поставить его вне ингушского общества и закона. Нам передавали, что в старое время был в горах такой случай. Один ингушский хозяин, приняв в свой дом спасавшегося от мстителей убийцу, легко выдал его преследователям, и те, как всегда в таких случаях, убили кровника. На следующий день явился к нему отец выданного убийцы и сказал: «Ты выдал моего сына, так отдай же мне своего». Несчастный вынужден был исполнить и это требование. С тех пор за ним укрепилась презрительная кличка «дважды умерший», и род его стал считаться наравне с родами рабов; из его «фамилии» избегали сватать невест и т. д. Словом, этот ингуш, не сумевший с оружием в руках защитить свое право хозяина, как бы потерял при этом все права свободного человека.

Еще легче воспользоваться правом такого покровительства похитителю невесты. Внебрачное сожительство с девицей считается у ингушей тягчайшим преступлением, за которое, как и за убийство, единственной расплатой считается смерть виновника. Вот, например, один из недавних случаев этого рода. Юноша и девушка во время полевых работ, полки кукурузы, вступили в связь. Некоторое время эта связь оставалась незамеченною, пока не обнаружилась беременность девушки. Тогда ее родные братья угрозами вынудили ее открыть имя виновника. В тот же вечер они послали за старшим братом юноши. Когда ничего не подозревавший брат приехал, они рассказали ему о преступлении, заявив: «Если ты с ним заодно, мы убьем тебя, если же ты считаешь его виновником, пошли за ним, чтобы мы могли отомстить ему». Захваченный врасплох, старший брат должен был выполнить их требование. Он послал к виновнику записку, приглашавшую его приехать для примирения. Дело было ночью. По дороге к своему дому мстители сделали засаду и убили наповал несчастного любовника.

Естественно поэтому, что во время погони за похитителем невесты последний может быть убит без дальних разговоров ее однофамильцами. Однако, если ему удалось укрыться в доме какого-нибудь влиятельного друга из «большой фамилии», дело наверняка кончается примирением, и при этом большое значение имеет покровительство и посредничество хозяина.

Иногда (правда, очень редко) может случиться, что кровник, сам того не подозревая, попадает в дом к своим мстителям. Это бывает, например, с каким-нибудь потомком убийцы, родственные отношения которого к виновнику долгое время оставались нераскрытыми и вдруг почему-нибудь обнаружились. Даже в этих случаях долг хозяина — честно выполнить все свои обязанности и отпустить гостя, предупредив его, что он будет убит, если попадется в другой раз на глаза своему хозяину.

Особенно следует отметить те случаи, когда хозяин нанимает себе ингуша в пастухи или другие работники. Хозяин, по старому обычаю, отвечает за жизнь и здоровье своего работника. В случае, если работник умирает по вине хозяина, хозяину угрожает кровная месть или он платит полный выкуп за кровь. Если смерть наступит не по вине хозяина, но на хозяйской работе, выкуп за смерть может быть уменьшен, но отвечает все-таки хозяин. Теперешняя Ингушия почти не знает ремесленников или мастеровых-ингушей, но в старое время в горах имелись целые роды, занимавшиеся, например, постройкой башен из камня. Такова фамилия Берхиноевых, жителей селения Берхин в Горной Ингушии, которые из поколения в поколение первый этаж были мастерами-каменщиками, или «искусниками камня», как выражаются ингуши («тоны гоудзыж»). Их руками строились широкие 3-х этажные «галы», т.-е. башни-дома, в которых и сейчас еще ингуши живут кое-где в горах, или высокие десятисаженные, 4–5-ярусные стройные боевые башни («воу»), которые служили надежным убежищем всему роду при нападениях враждебных фамилий, наконец, маленькие «солнечные могильники-склепы», куда ингуши хоронили предков, и многочисленные храмы («цуу», «элгац» и др.). Из всех этих сооружений особой тщательности и искусства требовала постройка боевых башен. Вся постройка такой башни должна была закончиться непременно в один год. В противном случае, башня так и оставалась неоконченной. Она стоила дорого и боевые башни решались строить, конечно, только зажиточные и воинственные семьи; в дальнейшем башня так же, как и родовой могильник, делалась неотчуждаемой общей «фамильной» собственностью всех потомков ее владельца-строителя. Только имевший наследственную долю в боевой башне и могильнике считался полноправным свободным ингушом. На не имевших такой доли смотрели, как на низших, с ними остерегались заключать браки. Для постройки этого важного сооружения приглашались каменщики, с которыми заключалось условие относительно платы и других подробностей постройки, при чем строители во время работы находились на полном довольствии хозяина.

Схематический план селения «Верхний одзик» (горн. Ингушия)

План жилой башни — «галы» и типичного родового селения из Нагорной Ингушии.

После благополучного окончания боевой башни мастер-строитель, поставив последний клинообразный камень, так-называемый «дзёгыл», на верхушке ее красивого купола (или «небесной крыши», «небесного яруса» — «сигил тхоу»), не слезал оттуда до тех пор, пока не получал особую «спускную плату», целого быка, и в знак как бы подписи, на своем произведении он оставлял отпечаток своей руки на известковой штукатурке башни у подножия. Окончание постройки, конечно, праздновалось со всей возможной у ингушей пышностью. Закалывался скот и устраивалось обильное угощение. Строилась башня из камня на извести без лесов. Для подъема камней вверх на постройку служила особая машина, вроде ворота, называемая по-ингушски «че́гыркь». По преданиям, машину эту во время действия нельзя было выпускать из рук, иначе, раскручиваясь с огромной силой, она сбрасывала с башни строителя. И вот однажды при постройке одной такой башни каменщик выпустил «че́гыркь» из рук и почти в тот же момент был сброшен машиной с огромной высоты. В последнюю минуту он, однако, успел крикнуть по-ингушски «феатты, феатты!», т.-е. «натощак, натощак», и, конечно, разбился насмерть. Услыхавший внизу этот крик хозяин постройки сейчас же ответил с возмущением: «Как натощак, когда я только-что накормил тебя бараниной?» Чтобы стал ясен смысл этого разговора, надо вам знать, читатель, что у ингушей существует твердое суеверное убеждение не начинать никакой работы на тощий желудок. Ингуши верят, что полный желудок имеет власть предохранять человека и от болезни, и от колдовства, и от несчастных случайностей. Крик мастера-каменщика обозначал, что он считает причиной своего несчастья то, что с утра он не был досыта накормлен хозяином и начал работу натощак. Несчастный случай с ним происходит поэтому как бы по вине хозяина. Благодаря своевременному и находчивому ответу хозяина, собравшийся по этому случаю суд постановил, что каменщик погиб по собственной неосторожности. Только благодаря этому постановлению хозяин, все-таки обязанный отвечать за всякую несчастную случайность со своим рабочим, уплатил лишь половину платы за кровь. Если бы было доказано, что погибший действительно вышел на работу натощак, хозяину пришлось бы отвечать как за настоящее убийство. Как видим, ингушская старина тоже имела свой «рабочий вопрос» и даже недурно поставленную «охрану труда» рабочих.

Селение Верхний Лейми (Нагорная Ингушия). На переднем плане гумно аула; видны — высокая боевая башня — «воу» — рода Леймоевых и низкие жилые башни — «галы». (стр. 89).

Кроме всех перечисленных случаев, ингушский суд разбирает также дела о ранениях, о кражах и всяком нанесенном вреде или убытке. Суд о кражах и других убытках, при которых, большею частью, дело не доходит до кровной мести, называется, в отличие от суда по кровным делам (т.-е. «доу ду́ци», судом по тяжебным делам или, по-ингушски, «дош дуцы», т.-е. разбирательством словесной тяжбы.

Жилая башня — «галы» — в селении Тергим (Нагорная Ингушия) с двором, обнесенным каменным забором (стр. 89).

Если мы остановимся на делах о кражах, то и тут увидим, что еще в старые времена ингуши успели разработать до тонкости перечень различных по степени важности краж и установить за них различные наказания. Кража считается тем важнее, и наказание за нее тем строже, чем дальше забрался вор во владения хозяина. Самым средоточием этих владений считалась та часть «жилой комнаты» (во втором этаже горного ингушского дома-башни), которая находилась за чертой матицы, или по-ингушски «гейбы», т.-е. балки, проходившей ниже потолка поперек комнаты и делившей ее на две части. В этой самой священной части жилой комнаты находился среди пола очаг, на котором разводили огонь. Никаких труб тогда еще не было, и топили по-черному. Каждый вечер хозяйка сгребала железной лопаткой жар на очаге в кучу и, прикрыв сверху золой, приговаривала: «Дай бог, чтобы огонь сохранился» или «Дай бог, чтобы огонь век был целый». На праздниках на очаг в виде жертвы клали кусочек «хинкала» (род галушек), кусочек сала и т. п. Над очагом висела железная цепь, на которую вешался котел для варки пищи. Эту цепь, теперь давно уже лежащую без употребления, горец-ингуш хранит и сейчас, как родовую святыню. Он не продаст ее вам ни за какие деньги, считая это делом зазорным для своей родовой чести. На самую балку «гейбы» в праздники прикреплялись зажженные свечи. Естественно, что кража в этой священной для ингуша части жилища оценивалась как самое важное преступление, за которое уличенный вор должен был уплатить 9 коров, 1 быка, 1 кусок шелку и зарезать 1 барана в знак примирения. Кроме этой платы за кражу, или «тоам» («примирение»), как называлась она по-ингушски, всякий вор должен был еще вернуть тройную стоимость украденного, т.-е. за каждую украденную лошадь — 3 лошади и т. д. Даже зять, который впервые переступал в доме тестя черту «гейбы», должен был резать барана для угощения ее хозяина.

За кражу во внешней части жилой комнаты (т.-е. между входом и матицей — «гейбы») вор платил уже только 7 коров, 1 быка, 1 кусок шелка, резал барана и возвращал украденное втройне. Рассказывают, что эту плату должен был отдать дед одного из теперешних горцев, укравший всего только нитки для чувяков.

За кражу из конюшни, хлева (в первом этаже дома-башни) или какой-нибудь надворной постройки полагалось уплатить 3 коровы, 1 быка, 1 кусок шелка, втрое за украденное и зарезать барана. Наконец, за кражу с поля или с пастбища — всего одну корову, тройную стоимость украденного и того же непременного барана.

Чтобы получить возмещение за покражу, прежде всего, конечно, надо было уличить вора в преступлении. Для этого потерпевший выбирал 2–4 человек в качестве посредников и посылал их к подозреваемому с требованием дать немедленно имущественный залог и согласиться на разбор дела на суде. Если подозреваемый отказывал в даче залога, то на следующий же день назначалось нападение на его дом (об этом см. рассказ на стр. 69–70), и залог старались захватить силой; так, у одного ингуша, деда рассказчика, в его отсутствие украли из башни одну косу, 3 мерки зерна и на три рубля меди. Потерпевший, подозревая некоего Курса из селения Тумги, дрался с ним и попортил ему шашкой нос. Раненый, однако, указал на настоящего вора. По поводу ранения собрался суд и постановил взыскать с обидчика в пользу раненого 6 коров. Между тем, настоящий вор бежал на плоскость, в Назрань. Тогда потерпевший от кражи забрал земельный участок беглеца. Много лет спустя его родственники просили сына потерпевшего вернуть им землю. Тот предложил уплатить за украденное по закону. Но потомки вора оказались не в состоянии сделать это, и земля осталась за рассказчиком.

Подозреваемый в краже может очиститься от подозрения, дав присягу в храме вместе с 5 «соприсяжниками», из которых 2 должны быть его родственниками-однофамильцами, или одну из других очистительных присяг.

Мы перечислили только самые важные случаи, которыми занимался и занимается еще и сейчас ингушский суд, но и сказанного достаточно, чтобы читатель мог видеть, что страх открытого нападения, объявления «войны» со стороны одного рода другому и заставляет ингушей подчиняться этому добровольному суду посредников как в кровных, так и в тяжебных делах. Именно под влиянием страха нападения виновные стараются склонить враждующую сторону к примирению, точно выполнить приговор суда и т. д.

Чтобы понять это, давайте, читатель, окинем беглым взглядом ингушскую историю. У ингушей до сих пор не было своей государственной власти, и защита с оружием в руках своей жизни и имущества заменяла у них все то, что в нашей жизни делают милиция, суд и тюрьма. Жили ингуши в древние времена отдельными родами, «фамилиями». Каждый из них вел свое отдельное родовое хозяйство, знал только власть своего старшины и так же, как теперешнее самостоятельное государство, вел войны или вступал в союзы с другими такими же отдельными родами-государствами. Никакой еще единой власти над этими разрозненными родами-«фамилиями» не было. О таком устройстве ингушские предания не помнят, но память о нем до сих пор сохраняется в ингушском счете родства и других явлениях жизни, оставшихся от этих древнейших времен.

Но вот мало-по-малу между отдельными родами начинаются торговые сношения. Одно родовое хозяйство начинает, например, заниматься земледелием, другие, скотоводы, выменивают у первого зерно или муку на скот. Раз начинают налаживаться такие мирные отношения и один род начинает нуждаться в другом, у разных отдельных родов появляется сознание общей выгоды, общих интересов, и пробуждается желание вместо постоянных нападений и грабежей установить какие-нибудь права, охраняющие жизнь и имущество членов одного рода от прямого захвата или убийства со стороны чужих. И вот прежняя беспорядочная война мало-по-малу превращается в «кровную месть», т.-е. в такую же войну, но подчиненную целому ряду строгих ограничений и правил. Появляются посредники и посреднический суд, как первая попытка выразить влияние и интересы, общие для нескольких родов. Однако отдельные роды все еще считаются вполне самостоятельными, хотя на деле их выгоды постепенно подчиняются выгодам наиболее богатых и сильных «фамилий». А более сильные и богатые «фамилии» выростают сами собой, постепенно накапливая за счет других свое имущество и боевую силу, «войско». Появляются роды уже более сильные, «хорошие», и роды обедневшие, захудалые, «плохие», как скажет вам ингуш. Правда, тут же ингуш будет вам с гордостью доказывать, что они всегда были самым свободолюбивым народом, что каждый ингуш считается вполне свободный и равноправным, что у ингушей никогда не было князей, которые бы ими управляли, однако, если вы начнете поближе присматриваться к быту и отношениям ингушей друг к другу, — вы без труда заметите, что все-таки во всех важнейших случаях, когда речь идет об отношениях между различными «фамилиями», например, при вступлении в брак или в побратимство и проч., ингуши еще деловито обсуждают вопрос, достаточно ли благородна, «хороша» по происхождению та или другая «фамилия», чтобы стоило породниться с нею, от каких предков происходит эта фамилия и проч. Деление на «хорошие» и «плохие» «фамилии» доходит до того, что некоторые по качеству, т.-е. по степени благородства, насчитывают их до 5–6 сортов. К первому сорту ингуши относят потомков тех «фамилий», которые когда-то верховодили в горах остальными ингушскими «родами», а к последним — потомков их бывших крепостных, пленников и рабов.

Если вы начнете подробнее расспрашивать, что же это за древние и славные роды и в чем заключается их превосходство над другими, вам расскажут родовые предания о тех далеких временах, когда ингуши еще жили в горах в своих каменных башнях. Здесь зародились и окрепли роды «Трех селений» («кеккеалы»), ведущие начало от трех братьев: Эги, Хамхи и Те́ргима. Отец их жил в долине реки Ассы, прорезающей всю горную Ингушию. Перед смертью он собрал сыновей и стал спрашивать их, что умеют они делать и чем хочет каждый из них заняться. Младший, Тергим, сказал: «Я могу делать деревянные маслобойки». «Отдаю тебе свое место, живи здесь и занимайся хозяйством», решил отец. Средний, Хамхи, сказал: «А а могу сделать лук и люблю охотиться». Отец отдал ему ближние горы. Старший, Эги, сказал: «А мне нравится место у реки, где бы я мог чистить коня и принимать гостей, больше мне ничего не надо». Отец отдал ему луга на берегу реки Ассы. Здесь по главному ущелью Ингушии построили братья свои башни, и все пути из гор на плоскость казались в их руках. Всякий, кто проезжал или прогонял свой скот через владения трех братьев, должен был платить им дань, которая исчислялась скотом или пулями и зарядами пороха. Так, за проход с одного человека и с каждой головы скота братья брали по 1 пуле и 1 заряду пороха.

Мало-по-малу в руках братьев и их потомков скопились богатства, поселения их разрослись, и по их именам получили названия селения: Эги-кеал, Хамхи и Тергим. В союзе с другими соседними родами Беркимхоевых, Евлоевых и родом Ферта-Шоулы, потомки трех братьев, или роды «Трех селений», вооруженной рукой распространили свою власть на ряд соседних племен: феппинцев, аккинцев и др.

Селение Тергим, общий вид. (Нагорная Ингушия). Видны: 4 боевые башни четырех фамилий, происходящих от Тергима, жилые башни и их развалины. Вследствие переселения на плоскость в 1921 г. в селении оставалось всего 3 обитаемых двора. Налево, на противоположном склоне, видно фамильное кладбище селения с башнеобразными склепами — «солнечными могилами» (стр. 99).

Вот как описывает предание один из случаев этой вооруженной борьбы. Через землю Эги ехал один аккинец (из соседнего племени Акки, живущего на восток от ингушей) со своим отрядом. Эги потребовал с него дань за проезд, но аккинец дерзко отказался платить. Тогда Эги сел на своего богатырского коня и выехал против аккинца. В бою Эги столкнул его вместе с конем в реку Ассу. Семь воинов Эги и 15 воинов аккинца стали биться между собой. В бою было убито трое из отряда Эги и 7 человек из отряда аккинца. Тогда обе стороны стали готовиться к мести за убитых родственников и сделались «кровниками» друг-другу. Но, по обычаю, они согласились примириться, уплатив за каждого убитого его родственникам установленный выкуп, «хиелым». Эги, как представитель господствующего рода, должен был получить с аккинцев за кровь каждого своего сородича по 12 коров, а сам платил за аккинца только по 6 коров. Получилось, что 6 аккинских жизней стоили столько же, сколько три жизни воинов Эги. Эги уплатил всего шесть коров за 1 аккинца, и состоялось общее примирение.

В те времена еще не было общего названия для всех ингушей, и галгаями назывались только три-четыре сильнейших рода, занимавших лучшую часть горной Ингушии[24]. Раз в году собирались эти союзные роды в самом большом и древнем «Храме Тысячи» и, справив здесь сообща годовой праздник, отправлялись с оружием в руках за сбором дани ко всем окрестным племенам. Неравенство между племенами стало порождать неравенство и между отдельными родами. Выходцы из чужих родов, беженцы, пленники, найденыши становились рабами или получали от господствующих родов земли для поселения и становились их крепостными земледельцами. Естественно, что эти более богатые, жившие на лучших землях и потому сделавшиеся более многочисленными роды первые стали спускаться по долинам рек к плодородным землям на плоскости. Очевидно, это они основали у выхода из гор в цветущей Тарской долине большой аул Онгушт, по имени которого русские и окрестили весь народ ингушами. Наконец, лет сто пятьдесят назад вышел из гор Кэрцхал и основал первое на плоскости ингушское поселение в Назрани. Сам он происходил от потомка младшего из трех братьев, Тергима, и, руководя заселением плоскости, естественно, устраивал на новых землях прежде всего своих сородичей. Отсюда и пошел численный перевес потомков трех братьев на теперешней ингушской плоскости.

Однако, именно массовое выселение из гор на плоскость нарушило начинавшееся слагаться в горах резкое экономическое и политическое преобладание одних родов над другими и перестроило все взаимоотношения людей в Ингушии. Взамен скотоводства развилось земледелие; на ингушей стали давить более сильные соседи: кабардинцы и потом русские. Накопление богатств стало совершаться иными путями. Тут впервые борьба за землю на плоскости и давление соседей заставили отдельные роды и разрозненные племена ингушей сплотиться и почувствовать свое единство. Только теперь стало возможным объединение их в один народ, и, можно сказать, на наших глазах родились ингуши, как единый народ, как единая национальность. Название господствующих родов, «галгай», было перенесено на всю народность, и эти новые отношения ингуш сейчас же изложил в виде следующего предания.

«Галгай Хамхи был дружен с одним богатым феппинцем (из племени феппий, живущего ближе к Дарьяльскому ущелью), который посватался за сестру Хамхи, калеку от рожденья. Два года тянулись переговоры, так как галгай не хотели родниться с низшим, подвластным им племенем феппинцев. Наконец, старший в роде галгаев, Эги, согласился на брак, назначив большой „калым“. Калека-жена родила от феппинца двух мальчиков. Они понравились своему дяде Хамхи и тот взял их себе на воспитание. Одного он сделал пастухом, а другого оставил в своем доме. Однажды Хамхи заметил, что его воспитанник-мальчик сидит печален. Хамхи призвал свою любимую жену и спросил: „Что с мальчиком?“ „Не знаю“, отвечала она: „я спрашивала его, но не добилась ответа“. „Иди сейчас же к нему и узнай, что случилось, или я убью тебя!“ приказал Хамхи. Тогда мальчик рассказал женщине следующее: „Лалоевы убили брата моего отца и за его смерть хотят платить лишь 6 коров, как за феппинца“… Хамхи, узнав в чем дело, порадовался: „Настоящий выйдет из него человек. Я не ошибся, взяв его на воспитание“. Он собрал войско и объявил Лалоеву: „Плати за убийство 12 коров или будем биться“. Лалоев долго отказывался, говоря, что ведь убитый — не галгай, за которого следует платить 12 коров, а феппий, за которого издавна платилось только 6 коров. Наконец, под страхом нападения Лалоев должен был заплатить 12 коров, и произошло примирение. С тех-то пор, говорят ингуши, и стали галгаи и феппинцы называться одинаково „галгаями“, т.-е. ингушами».

Если вы сейчас спросите ингуша, есть ли у них князья или дворяне и холопы или крепостные, как еще недавно было у соседей-осетин и, особенно, у кабардинцев, то вы, наверно, получите гордый ответ: «Нет, ингуши все равны между собой, все свободны от рожденья». И в этом утверждении есть доля правды. В ближайшем прошлом с переселением на плоскость приостановился начавшийся в горах рост власти и богатства одних ингушских «фамилий» за счет других. Из старых «благородных» родов не успели еще развиться настоящие князья и царьки. А на плоскости, в новых условиях ведения хозяйства, сначала все «фамилии», — и прежних благородных и прежних рабов, — как бы подравнялись, а затем стало медленно совершаться новое накопление богатств в руках отдельных семейств, но уже иными путями. Произошло это исчезновение прежних зарождавшихся феодальных отношений у ингушей еще до укрепления русской власти на Северном Кавказе, и, конечно, ингуш постарается рассказать вам и это в виде предания. Такова легенда об Ивизды Газде.

«Испокон века жили ингуши в Галгайском ущелье. Поперек ущелья была сделана каменная стена, и стояла их стража у единственного входа. Без разрешения часовых никто не мог ни выйти, ни войти. Начальником у входа был некий Пхягал Беарий. Стража и вся страна находились под управлением „отца“ (т.-е. старшины, — старшего в роде) „Трех селений“, „отца“ Беркимхоевых, „отца“ Евлоевых и Ферта-Шоулы, устанавливавших законы. Однажды пришла им в голову мысль: „Сколько ни живет на свете людей — у всех есть свои князья. Не лучше ли и нам поставить над собой князя?“ И каждый из четверых в сердце своем мечтал сделаться князем. Тогда собрали они всех галгаев. Три дня и три ночи продолжалось их совещание на лугах Соу. В те же времена жил один ингуш, по имени Ивизды Газд, который известен был своей мудростью и богатством. Он не был воинственным человеком и славился гостеприимством. „Чаша Газда“, из которой он угощал своих гостей, вошла даже в пословицу у ингушей: она была так велика, что три человека с трудом поднимали ее. Этот Газд один не явился на всенародное собрание, и за ним, как за именитым человеком, послали галгай вестника. Но Газд наотрез отказался явиться и сидел дома два дня, пока шло совещание. На третий день он узнал, что собравшиеся готовятся метать жребий, кому быть князем на Ингушии, и готовят всего четыре жребия: для „отца“ Трех Селений, для „отца“ Беркимхоевых, для Евлоевых и для Ферта-Шоулы, Тогда Ивизды Газд стал собираться в дорогу. На себя надел он шелковый халат, оседлал лучшего коня, взял отделанную золотом шашку. Свою роскошную шелковую одежду опоясал он грязным вьючным ремнем, которым увязывается груз на спине осла. В таком виде явился он на собрание, где сошлась вся страна галгаев. После того, как он приветствовал собравшихся, пожелав им здоровья, его вывели на середину круга и стали спрашивать: „Скажи, почему не являлся ты эти три дня на собрание? Ведь, мы несколько раз посылали за тобой!“ „А что мог бы я сделать, если бы и пришел?“ отвечал Газд. „Почему ты на коне, почему надел шелковые одежды, почему привесил к поясу отделанную золотом шашку и почему опоясался грязным ослиным ремнем?“ „Не идет разве мне этот грязный ремень?“ спросил Газд. „Как может итти ослиный ремень к шелковой одежде?“ отвечали собравшиеся. „Клянусь моим отцом“, воскликнул Газд: „как ослиный ремень — к шелковым одеждам, так князь и раб не идет к ингушам!“ Тогда все собравшиеся единодушно постановили: „Пусть вырастет негодное потомство у того, кто отныне предложит поставить над нами князя“. И разошлись собравшиеся со словами: „У кого есть рабы, пусть сейчас же отпустит их на волю“. С тех пор и получили свободу Барахоевы, рабы Тергимхоевых, и потомки Гадаборша, рабы Беркимхоевых».

Если мы посмотрим на положение теперешней плоскостной Ингушии, то увидим в основном ту же картину постоянной борьбы между родами-«фамилиями»; только случаи открытых нападений здесь и под давлением государственной власти, и в интересах соседей-односельчан понемногу исчезают, и самая борьба оказалась, как теперь выражаются, «загнанной в подполье». Вместо присяги в полуязыческом храме или на кладбище, теперешний ингуш-мусульманин клянется на коране. Вместо ответственности за убийство десяти поколений, теперь подвергаются мести лишь три-четыре, а разработанный до тонкости перечень выкупов за кровь стал как-будто короче и проще, и коровы давно уже переведены на деньги. В остальном все осталось по-прежнему, и кровная месть до самого последнего времени смущала покой не одной тысячи ингушских граждан.

ГЛАВА IV

КРОВНАЯ МЕСТЬ В ТЕПЕРЕШНЕЙ ИНГУШИИ

(Кровная месть и начатки феодализма, кровная месть и разложение рода, ее экономическое и политическое значение; комиссия по примирению кровников 1920 года, обряд примирения, «воровские аддаты», кровная месть и международное право).

Мы видели в третьей главе, как в горах некоторые ингушские роды, которые назывались «галгаями», начали захватывать власть над другими родами. Они собирали с подчиненных дань скотом или частью урожая, селили рабов и пленников на своей земле, заставляли их помогать себе в нападениях на врагов и строили военные башни, чтобы еще больше укрепить свою власть. Подчиненные им роды могли тоже иметь своих подчиненных и рабов.

Рабами становились взятые во время нападений на соседние племена пленники, найденыши или безродные беглецы; назывались они по-ингушски «лэй» от осетинского слова «лаг» — человек. Отсюда по старой памяти и делят теперешние ингуши все свои «фамилии» на 4–5 сортов. К самому последнему сорту относятся потомки «рабов рабов», т.-е. рабов, принадлежащих тем «фамилиям», которые, в свою очередь, были подчинены другим.

Богатые и сильные роды, конечно, стремились еще более усилиться, подчинить себе как можно больше других «фамилий». И обычай кровной мести они приспособили в это время к своим интересам. Главные роды пользовались кровной местью, чтобы сильнее укрепить свою власть над ответчиками. В это время и установились строгие правила, по которым можно устраивать нападения на дом убийцы. Установились и все те выкупы, которые убийца и его родственники выплачивали роду убитого и тем покупали себе жизнь и безопасность. Выплачивались эти суммы частью сразу, частью ежегодно. В конце концов, такие выплаты могли превратиться в постоянное подчинение виновного рода, который платил как бы дань своим мстителям.

В таких условиях роду мстителей, если он был достаточно силен, даже невыгодно было приводить в исполнение свою месть, т.-е. по-настоящему убивать убийцу. Пользуясь своим правом обиженного и угрожая войной, ему выгоднее было получить как можно больше пользы с обидчиков. Поэтому в старые времена в горах нападение на дом убийцы делалось не столько для того, чтобы его действительно убить, сколько для получения с него возможно большей платы за кровь. Мстители легко соглашались на то, чтобы убийца за ежегодную плату покупал себе право безопасно ходить по своему двору или работать на своем участке.

Выгода пользоваться правом обиженного для подчинения другой «фамилий» была настолько велика, что иногда (в редких, правда), случаях) устраивались даже подложные убийства сородичей, чтобы только как можно больше получить с виновного рода (см. выше стр. 74–75). Словом, нарождавшееся в горах подчинение одних родов другим, которое мы можем назвать начатками феодализма, превращало и кровную месть в одно из средств такого подчинения, которым сильные роды пользовались в борьбе против слабых.

Не то получилось после переселения ингушей на плоскость. Здесь они должны были с трудом перестроить все свое хозяйство и от скотоводства переходить к земледелию. В то же время на плоскости на ингушей стали давить со всех сторон более сильные соседи. Они старались подчинить ингушей своей власти и наложить на них дань, а иногда просто хотели отобрать себе ингушские земли. Особенно сильными и опасными врагами были здесь кабардинские князья. В войнах против горцев они пользовались помощью русских войск. Это заставило ингушей и других горцев, боровшихся с кабардинцами, просить русских принять и их в свое подданство. И около ста лет назад ингуши стали под русскую власть. На ингушской земле русские войска построили крепость, а вокруг нее начал мало-по-малу расти город Владикавказ.

Ингуши начинают возить в город на продажу свои продукты и от прежнего счета имущества на скот переходят в счету на деньги. У них понемногу заводятся свои богачи, — лавочники, мелкие скупщики хлеба и проч. В это же время через своих соседей-чеченцев ингуши принимают новую веру, мусульманство. Появляется ингушское духовенство, «муллы», которые тоже накапливают денежные средства и распространяют свое влияние в народе. Наконец, некоторые ингуши начинают служить у русских стражниками, мелкими чиновниками, попадают на военную службу, и немногие из них выходят через военные школы в офицеры и даже в генералы. Всем этим вновь выдвигающимся капиталистам, духовенству, чиновникам невыгодно было, по старой памяти, подчиняться другим родам и помнить о своем низком происхождении. И вот в новых условиях жизни на плоскости старое феодальное подчинение одних родов другим быстро исчезает. Здесь все ингушские роды как бы уравниваются друг с другом в происхождении и правах. Поэтому и нет нужды строить здесь каменные башни для укрепления родовой власти над другими «фамилиями». Только первый выселенец из гор Кэрцхал по старей привычке построил высокую боевую башню и жилую «галы», возле Назрани, где потом жили его потомки Мальсаговы. После него никто уже не строил башен на плоскости. Быстро исчезла и та доля власти, которою пользовался Кэрцхал и ближайшие его потомки над селившимися возле Назрани ингушами.

От прежнего феодализма — подчинения одних родов другим — у теперешних ингушей сохраняется только тот интерес и та щепетильность, с какими они и сейчас еще разбираются в древности и высоте происхождения своего рода и других «фамилий». В хозяйстве ингушский род давно разбился на отдельные самостоятельно-хозяйствующие семьи. Несмотря на родовой счет родства, ингуши все больше переходят к родству чисто-семейному. Родовые связи сейчас сохраняются у ингушей больше по старой памяти, как единственный доступный им способ коллективной взаимопомощи в тяжелых условиях малоземелья и бесправия. Лучше помнят об этих родовых связях в городах; на плоскости же родовой быт не имеет почти никакой опоры в действительной жизни.

Однако, кровная месть не исчезла с переселением на плоскость и живет среди ингушей и сейчас. Но в новых условиях жизни изменился и этот обычай. Случаи кровной мести на плоскости не стали реже и мягче, как можно было бы ожидать. Наоборот, они приняли здесь даже более беспощадный, более ожесточенный характер, чем раньше. Случилось это вот почему.

Мы уже говорили, что подчинение одних родов другим исчезло на плоскости. Поэтому теперь невозможно стало, угрожая кровной местью, подчинять виновную «фамилию» и тем укреплять силу и «славу» собственного рода. Сам род распался на отдельные семьи, которые стали жить чересполосно вперемежку с другими родами в больших плоскостных аулах. Поэтому сильно сократился и перечень членов рода, которых можно было облагать выкупом в пользу мстителей. Вместо выкупа с каждого из «однофамильцев» до 10 поколений включительно («во́шил»), теперь стали брать только одну «плату за кровь» с самого убийцы и его семьи («пхя») и некоторые другие выкупы с действительных участников убийства (например, «халхание» и проч.). Забывается также обычай нападать целым родом на дом убийцы сейчас же после преступления. Это станет понятным, если припомнить, как жили ингуши в горах. Они селились там маленькими аулами. Каждый такой аул населяли обыкновенно члены только одного рода или несколько родственных друг-другу родов. Поэтому нападения не вредили интересам посторонних родов и касались только самих враждующих. Не то получилось на плоскости. Здесь в большом ауле рядом часто живут представители совсем чужих друг-другу «фамилий». Нападение, беспорядочная стрельба, поджоги строений и проч. теперь мешают спокойной трудовой жизни всех соседей. Во время такого нападения могут оказаться убитые и раненые из посторонних родов и может начаться пожар во всем ауле. За убийства и пожары будут отвечать участники нападения. Из выгодного положения мстителей они могут оказаться тогда в опасном положении преследуемых. Поэтому в плоскостных аулах, к общей выгоде всех жителей и самих мстителей, исчезает обычай устраивать открытые нападения на дом убийцы. Если же такие случаи где-нибудь и происходят, то обычно усилиями соседей и уважаемых стариков аула быстро прекращаются, ко всеобщему благополучию. Наконец, на плоскости стала бороться с таким «нарушением общественного спокойствия» и русская власть. Естественно, что вместе с нападениями на дом исчезают и те выплаты, которые прежде собирались во время таких нападений («хиелым» и проч.). Даже самые названия их забываются на плоскости.

Итак, мы видим, что число выплат за кровь теперь сильно уменьшилось; сократился и перечень плательщиков из «фамилии» убийцы; роду мстителей уже не дано возможности увеличивать свою силу и «славу» подчинением враждебной «фамилии». Поэтому становится менее выгодным и менее «почетным» получать выкупы за смерть родственника. Правда, с тех пор, как ингуши научились считать не на скот, а на деньги, стала расти и величина выкупа за кровь («пхя»). На памяти теперешних ингушей — лет 20 тому назад — этот выкуп составлял 310 рублей деньгами, 1 корову, 3 верховых лошади (из них одна под седлом), воз белого печеного хлеба и рублей на 30 золотых или серебряных монет для обряда побратимства. Лет 10 тому назад величина выкупа изменилась. Один богач из селения Назрани убил другого ингуша и вынужден был скрываться в своем доме от мстителей. От этого денежные и торговые дела его пришли в упадок. Не желая дольше терпеть убыток, он предложил 2 тысячи рублей в виде выкупа за кровь, чтобы мстители скорее согласились на примирение. Когда об этом узнали другие ингуши, они стали отговаривать богача, прося его не предлагать такой большой суммы, так как тогда всем ингушам-убийцам придется платить столько же при примирениях. Однако, богач не послушался и примирился, уплатив 2 тысячи рублей вместо трехсот десяти. С тех пор и установилась плата за кровь в 2000 рублей и одну корову, так как, по обычаю, цена за жизнь ингуша должна быть одинакова для всей Ингушии. Затем цена за кровь стала вновь повышаться во время падения денег в годы войны и революции и к 1920 г. дошла до 500 тысяч рублей советскими дензнаками плюс та же непременная корова для угощения мстителей («даар-малар»).

Но увеличение суммы «платы за кровь» не могло заменить ингушу тех выгод, которые прежде приобретала в горах его «фамилия». В новых условиях жизни он сохранил еще прежние «феодальные» вкусы. По старой памяти он больше всего ценит вооруженную борьбу за свои интересы и считает постыдным продавать это право за деньги.

Тяжелые условия жизни, в которые поставила ингушский народ русская власть только еще больше обострили эти вкусы. В своей массе ингуши не имели возможности торговлей или развитием земледелия улучшить свое положение. И рядовой ингуш научился ненавидеть наряду с русской властью и те способы, какими торговец, ростовщик или кулак наживает свое состояние.

Единственным «честным», по его мнению, средством борьбы за лучшую жизнь была давнишняя, унаследованная им еще из гор привычка пускать в ход оружие. А тяжелые условия жизни могли только ожесточить ингуша. Напряженная жизненная борьба сделала его до крайности подозрительным, вспыльчивым и обидчивым.

Поэтому ингуш с особенной охотой пускает в дело свое крайнее средство борьбы всякий раз, как чувствует свои интересы нарушенными, как только ему кажется, что, наконец-то, он поймал врага, настоящего виновника всех своих бед. Кого же и считать таким врагом, как не убийцу одного из близких родственников! На него и готов обрушить всякий ингуш весь свой гнев, всю свою обиду, накопленную за все невзгоды его жизни в бедной и тесной Ингушии, где население задыхалось от безземелья, налогов и бесправия, где от тесноты постоянно и больно сталкивались интересы ее жителей.

Теперь нам становятся понятными те сложные причины, которые привели к особенному расцвету кровной мести в плоскостной Ингушии. Старые обычаи, смягчавшие и упорядочивавшие кровную месть в горах, на плоскости под влиянием новых условий жизни разрушились. Тяжелые экономические условия обострили на плоскости борьбу за существование между отдельными ингушскими семьями. Поэтому и кровная месть сделалась здесь одной из форм этой борьбы, особенно ожесточенной в тот исторический момент, когда взамен распадающегося старого быта никакого нового устойчивого бытового порядка в Ингушии еще не создалось.

По нашим наблюдениям, как-раз представители наиболее отсталых (в новых условиях) родов принуждены чаще прибегать к этому способу борьбы за свое существование.

Именно обострением жизненной борьбы и объясняется тот факт, что в современной Ингушии получить согласие мстителей на примирение становится почти невозможным даже в случае неумышленного убийства. Поэтому вместо открытого и довольно безобидного нападения на дом, как было раньше в горах, месть принимает здесь характер постоянного выслеживания, неожиданных нападений, засад, перестрелок во время случайных встреч и пр. Самый круг мстителей также сокращается: он все чаще и чаще сводится к силам одной семьи убитого. Вследствие этого кровная вражда все более приобретает характер мести семьи семье и в ней в редких, правда, случаях начинают принимать участие далее женщины.

С другой стороны, ближайшие родственники убийцы, живущие отдельным хозяйством, уже не получают безусловного права откупиться уплатой «вошил» и, так как этот род выплаты исчезает, также подвергаются непримиримому мщению. Словом, месть становится постоянной фактической травлей, постоянным выслеживанием виновных, от которого последним приходиться отсиживаться буквально в четырех стенах родного дома.

Особенно тяжело положение кровника, если мститель живет с ними в одном ауле, где-нибудь по соседству. В этом случае он подвергается постоянной смертельной опасности даже в своем собственном дворе. Невидимые глаза врагов все время следят за ним, и стоит ему днем показаться из дому, как он тотчас же может попасть под обстрел своих мстителей. Конечно, никаких хозяйственных работ нести такой несчастный кровник не может. Он выбит из колеи трудовой жизни и часто, как добровольный узник, должен долгие годы сидеть в стенах своего жилища. Мне рассказывали про одного ингуша, сделавшегося кровником своего соседа по аулу. Дворцы их лежали рядом, и мстители держали двор врага под постоянным наблюдением. В продолжение пятнадцати лет несчастный должен был днем сидеть в четырех стенах. Лишь в темноте и то с величайшей осторожностью мог он выходить во двор. Ложась спать, он каждую ночь заваливал отверстие окна каменной плитой, укрепляя ее железной цепью, чтобы мстители не убили его выстрелом через окно.

Однако мстители не ограничиваются преследованием одного убийцы. Если долго не представляется случая убить его самого, мстители намечают себе другую жертву из ближайших его родственников: родных братьев, сыновей или дядьев, двоюродных братьев или племянников. И они подвергаются таким же нападениям и обстрелам из засады даже в том случае, если живут отдельным от убийцы хозяйством. Эти нападения служат знаком того, что мстители наметили этих родственников заместителями убийцы из-за невозможности отомстить ему самому. Поэтому и ближайшие родственники убийцы должны бросать свое хозяйство и прятаться в своих домах.

Таким образом, целые семьи оказываются как-бы на осадном положении и лишаются возможности вести трудовое хозяйство. Если считать, что средняя ингушская семья составляет шесть человек, то в каждом случае кровной мести со стороны ответчиков по крайней мере две семьи подвергаются кровному преследованию, т.-е., считая женщин и детей, двенадцать человек находятся или под хозяйственным бойкотом (женщины, дети и старики), или в осаде, в постоянной смертельной опасности (их кормильцы — взрослые мужчины).

Однако, кроме этих двенадцати человек по крайней мере, еще столько же их более дальних родственников подвергается бойкоту со стороны родственников убитого, т.-е. с ним не имеют никаких общих дел, не говорят и проч.

Помимо рода убийцы, в среде мстителей все принимающие участие в мести тоже оказываются оторванными от спокойных трудовых занятий. А число мстителей обычно даже больше числа ответчиков. Они должны тратить значительную часть своего времени на то, чтобы выслеживать и подстерегать врагов. Хозяйственный же и деловой бойкот, в котором со стороны мстителей принимает участие еще большее количество родственников, конечно, столь же стеснителен и невыгоден для них самих, как и для тех, против кого он направлен.

Можно считать, что в каждом случае кровной мести страдают хозяйственные интересы, круглым счетом, 50 человек ингушского населения.

Выбитые из колеи семьи и работники часто бывают вынуждены добывать средства к жизни воровством, грабежами и т. д. Так, случаи вражды, касающиеся на первый взгляд только враждующих фамилий, на самом деле глубоко затрагивают хозяйственные интересы всей Ингушии и даже соседних народов.

Случаи кровной мести щедро накапливались у ингушей в годы национального гнета. На смену немногим, заканчивавшимся примирением, возникало по нескольку новых убийств. И к 1919 году общее число случаев кровной мести по всей Ингушии достигло очень большой цифры — целых ста пятидесяти случаев! Из них около ста имело своей причиной убийство и потому отличалось особой непримиримостью. Можно считать, что к этому времени на каждые 10–15 человек ингушского населения приходился один, так или иначе замешанный в кровных делах.

Конечно, с первых же дней своего существования ингушская советская власть не могла пройти мимо этого явления, нарушавшего трудовую хозяйственную жизнь страны.

С пережитками родового быта этой власти пришлось столкнуться сейчас же после ее появления. Ингуш в горах не знал еще над собой никакой единой государственной власти. Там намечалось только господство нескольких наиболее влиятельных «фамилий», и установились некоторые общепринятые для всех ингушей обычаи. Однако, каждый род, в особенности после так называемого «освобождения рабов», еще считал себя вполне независимым и свободным, имеющим право ответить вооруженным отпором на всякое посягательство со стороны. Каждый род в горах, как теперешние так называемые «независимые» государства, считая, что он ведет свою самостоятельную, «иностранную политику», воевал, заключал мир и союзы с другими родами и привык подчиняться только обычаям, подкрепленным вооруженными силами. На плоскости, с исчезновением остатков феодализма и распадением рода на семьи, это право вести равноправную «внешнюю политику», «право» войны и мира, стало еще дробнее и стало все больше переходить даже к отдельной семье. Правда, необходимость общей борьбы за ингушскую землю приучила ингушей в некоторых исключительных случаях объединяться, забывать или на время откладывать свои родовые и междусемейные раздоры и вести общую войну с иноплеменными врагами. Так, во время борьбы с Деникиным ингуши объявили всенародную войну, которую их муллы благословили, как «газават» — «войну против неверных». На время этой войны были отложены все кровомщения, все личные или родовые обиды и столкновения внутри ингушского народа. В таких случаях общенародной опасности каждый ингуш привык беспрекословно подчиняться своему выборному командованию. Однако, когда он переходит на мирное положение, когда всему ингушскому народу не угрожает непосредственной опасности, все поведение и взгляды ингуша сразу меняются. В условиях мирного существования он видит во всяком другом ингуше, какую бы высокую должность он ни занимал, прежде всего совершенно равноправного себе представителя такой-то «фамилии». В ингуша глубоко внедрился взгляд, что другой такой же, как и он, ингуш не может насильственно навязать ему ничего, что стеснило бы его свободу или, тем более, причинило ему ущерб. В противном случае насильник должен понести кровную ответственность перед обиженным. Поэтому, если речь идет о каком-либо принуждении, уплате налога или выполнении обязательств, договориться об этом с ингушами иногда бывает гораздо легче русскому, чем ингушу, хотя бы и представителю власти. Ведь с русскими ингуши встретились только после выселения на плоскость, когда стали ослабевать среди них многие старые обычаи. Сами русские не имели никаких следов родового деления и кровной мести. Поэтому кровная месть у ингушей на русских не распространилась. Наоборот, со своими старыми соседями-горцами: осетинами, чеченцами и даже кабардинцами, ингуши считались родством, водили дружбу («куначество»), а при случае расплачивались кровной местью. Сказанное лучше всего пояснить примером.

В 1920 году мне пришлось ехать с ингушем М. по горам Ингушии. Мой спутник, получивший русское образование, хорошо говорил по-русски и имел вид городского жителя. В те времена нам приходилось с большим трудом по открытому листу доставать себе лошадей. Когда мы остановились в ауле Эрш и отпустили доставивших нас лошадей обратно, оказалось, что достать здесь лошадей было невозможно. Несмотря на все хлопоты приютившего нас ингуша, жители аула наотрез отказались дать перевозочные средства. Тогда, по совету самого хозяина, мой спутник-ингуш должен был выдать себя за русского красноармейца. Он пошел с нашим хозяином, как с переводчиком, и поиски их тотчас же увенчались полным успехом. Для русских лошади были моментально найдены. Выехав на этих лошадях из аула, мы по дороге встретили 2-х молодых ингушей, которые присоединились к нам и оживленно о чем-то между собой говорили. Как потом передал мне мой спутник, они обращались ко мне, приняв меня за ингуша, с такими примерно словами: «Мы знаем, что один из вас ингуш, хотя и выдает себя за русского. Вот взять бы да столкнуть его в реку, чтобы он не был заодно с русским против нас, ингушей!» и т. д., в том же духе. Приехав в самое сердце ингушских гор, аул Эагикэл Хамхинского общества, нам пришлось повторить тот же маневр, чтобы добыть вьючных ослов для доставки в горы нашего багажа. Когда же после прибытия багажа ингуш М. не стал уже больше скрывать своего «инкогнито», обманутые жители пришли в большое негодование. Некоторые из них прямо наседали на моего спутника, говоря: «Да знаешь ли ты, что имеешь дело с такими-то (имя рек), представителем такой-то фамилии!. Да знаешь ли ты, что тебе придется дать мне удовлетворение за этот обман!» И только достаточно энергичный и решительный ответ моего спутника, что он — М., и готов дать удовлетворение во всякую минуту, несколько успокоил представителей обиженных «фамилий».

Можно представить себе, насколько трудны были первые шаги ингушской советской власти в этой стране, привыкшей подчиняться русскому царскому управлению только как насилию, навязанному ингушскому народу со стороны. То, что советская власть состояла из самих ингушей, столько же облегчало, сколько и затрудняло задачу управления. Например, организовалась в Ингушском Назрановском округе милиция из ингушей[25]. Однако все действия ее с самого же начала оказались опутанными боязнью кровной ответственности. Поручено, например, ингушам-милиционерам арестовать кого-нибудь. Если бы арестуемый был каким-нибудь безродным беглецом из дальних аулов, или чеченцем, осетином, грузином или даже русским, — достаточно одного-двух ингушей для ареста, и действуют они в этих случаях достаточно быстро и решительно. Но если арестуемый ингуш, да к тому же из какой-нибудь многочисленной, влиятельной «фамилии», то даже внешний вид милиционеров, отправляемых на такое неприятное дело, ясно отражает их невеселое настроение. Здесь следует припомнить, что еще в старое время при русской власти существовал у ингушей следующий обычай. Если должностное лицо из ингушей (наприм., старшина сельского общества) намеревалось арестовать просто какого-нибудь безродного беглеца, нашедшего приют в доме ингуша, то оно заранее должно было предупредить хозяина дома при 2-х свидетелях, что в случае требования властей ему придется арестовать этого человека. Если же арест производился без предупреждения, то должностное лицо из ингушей подвергалось кровной мести со стороны хозяина дома, где жил беглец.

Предупреждать теперь лиц, которым грозит арест, ингуш-милиционер, конечно, не имеет права. Этим он нарушил бы свой долг и дал бы возможность преступнику скрыться. Однако, идет он на такой арест без всякого воодушевления. Ингуш-милиционер в этом случае боится, что родственники арестуемого скажут ему: «Ты знаешь ли, что ты имеешь дело с такой-то фамилией? Смотри, ты отвечаешь нам за жизнь нашего брата». И в случае смерти или тяжелого наказания арестованного, его родственники объявят кровную месть тому, кто его арестовал. Поэтому, отправляясь на такое неприятное дело, ингуши-милиционеры двигаются вяло и нерешительно. Идут они обыкновенно группами по 5 человек («на миру и смерть красна»), чтобы по крайней мере дробнее разделить ответственность. Наблюдая их в этом положении, мне всегда приходило в голову, что они как-будто связаны невидимыми путами и путы эти — боязнь кровной мести, одного из наиболее крепких еще обычаев, сковывающих жизнь ингуша.

Когда дело идет о кровной мести, ингуш не признает никаких заслуг врага, не считается ни с его имуществом, ни со служебным положением, ни даже со степенью его вины. В 1921 году произошел следующий случай. Один из ингушей, занимавший руководящий пост в ингушской (окружной) милиции (в одном из аулов плоскостной Ингушии), уехал о места службы в отпуск на 1 месяц в свой родной аул. Прошло 2 месяца — уехавший не возвращался. Ему было послано предписание возвратиться к исполнению служебных обязанностей. Прошел еще месяц, — об уехавшем не было ни слуху, ни духу. Тогда по распоряжению ингушской власти был послан наряд милиции, чтобы арестовать пропавшего, как дезертира. Посланные застали в его родном ауле следующую картину: оказалось, что за день до приезда упомянутого ингуша в родной аул, младший брат его, мальчик лет пятнадцати, нечаянно убил сына соседа. Тот немедленно объявил кровную месть, и приехавший на отдых служащий сразу перешел на осадное положение в своем собственном доме. Вынужденный отсиживаться в четырех стенах, он не имел возможности не только вернуться в срок на службу, но и вообще потерял надежду когда-либо выйти из своего невольного заключения. Мститель, конечно, и слышать не хотел о какой-то там службе. Для него ответственный руководитель милиции был просто одним из ближайших ответчиков за смерть сына.

Вот еще другой случай этого рода. В 1921 году один ингуш из влиятельной «фамилии» был арестован, доставлен во Владикавказ и приговорен к смерти. Приговор был приведен в исполнение.

Собравшаяся немедленно на совет молодежь этой «фамилии» тотчас же объявила одного из виднейших ингушских работников, З., занимавшего пост председателя ЦИК Горской республики, ответственным за жизнь казненного, так как арест был произведен во время выступления первого на митинге. Была устроена засада, и пред. ЦИКа подвергся обстрелу мстителей. По счастливой случайности он, однако, не пострадал. Только благодаря энергичному вмешательству наиболее влиятельных общественных и партийных работников удалось безболезненно ликвидировать этот случай. З. должен был примириться с мстителями, уплатив все причитающиеся выкупы.

Сказанного достаточно, чтобы составить ясное представление о тех трудностях, которые встретила на первых же порах своего существования советская власть в Ингушии. Первые попытки ее наладить государственную жизнь округа, населенного ингушами, должны были преодолеть силу укрепившихся в ингушском народе обычаев и воззрений. Самым крупным явлением этого рода, наиболее значительным по своему влиянию на хозяйственную и политическую жизнь страны, была, безусловно, кровная месть.

И перед советской властью стала неотложная задача — как можно скорее покончить с массой накопившихся случаев кровной мести и тогда повести решительную борьбу с вновь возникающими враждами. Однако, никакими законами или распоряжениями этого сделать было нельзя, так как ингуши не привыкли подчиняться законам, в особенности в делах кровной мести. Прежняя русская власть пробовала бороться с нею судами и ссылкой на каторгу, однако, из этого ничего, кроме взаимного ожесточения, не вышло. Единственным выходом из положения было воспользоваться тем способом прекращения кровной мести, который был выработан самим обычаем, т.-е. устроить примирение всех кровников по Ингушии, с соблюдением правил, установленных обычаями.

Приступая к этому трудному делу, ингушская власть должна была проделать некоторую подготовительную работу. Значительную роль в примирении кровников по установившемуся обычаю играли так-называемые «почетные старики».

Дело в том, что сами представители «фамилий» ответчиков не могли вести непосредственных переговоров с родом мстителей, так как даже с дальними родственниками убийцы обычай запрещал мстителям разговаривать. Поэтому ответчики для переговоров должны были выбирать посредников из посторонних, не замешанных в самой вражде, «фамилий». В посредники старались выбирать людей уважаемых из влиятельных родов, притом таких, которые могли бы иметь наибольший вес для мстителей. Естественно, что в ингушских условиях такими почетными лицами по преимуществу оказывались старики, так как во всяком ингуше глубоко держится еще привычка уважать на-ряду с личными достоинствами и самый возраст. Эти почетные старики служили постоянными ходатаями за ответчиков перед мстителями, уговаривали их согласиться на примирение и принимали деятельное участие в самом обряде примирения. Очень часто от удачного подбора «почетных стариков» — посредников зависел успех переговоров.

И вот, задумав примирить всех своих кровников, ингуши прежде всего создают в 1920 г. особую «комиссию по примирению», куда, соблюдая старый обычай, приглашают нескольких наиболее уважаемых и влиятельных в Ингушии «стариков». В задачи комиссии входило объехать все аулы Ингушии и в каждом произвести примирения всех кровников. Для придания большего веса своим действиям, комиссия привлекала в свой состав в каждом ауле наиболее уважаемых местных жителей, духовенство и представителей влиятельных в народе религиозных братств, так называемых «мюридов». Заручившись, таким образом, поддержкой всего аульского населения, комиссия приступала к делу. Выбрав один из случаев кровной вражды, комиссия, пользуясь всей силой убеждения и влияния местных и общественных деятелей и стариков, склоняла мстителей к согласию на примирение. Только в исключительно редких случаях, когда не действовали уговоры, приходилось прибегать к некоторым мерам принуждения, угрожать ссылкой и проч. Надо сказать, что уговорить ингуша — главного мстителя, «отца вражды» (т.-е. отца, брата или сына убитого), примириться не так-то просто. Бывали случаи, когда мститель спасался от комиссии бегством в горы, чтобы только не согласиться на прощение врага. Скрывались и уклонялись и второстепенные мстители, большею частью горячая молодежь (двоюродные, троюродные братья, племянники убитого). В этих случаях комиссия разыскивала, в конце концов, беглеца — главного мстителя и устраивала с ним примирение, так как уклонение второстепенных мстителей, как сообщали мне члены комиссии, не имело значения, если убийца получал прощение от главного мстителя.

Получив согласие сторон на примирение, комиссия выясняла и подробно записывала всю историю каждого случая кровной мести, начиная с первого столкновения сторон. Попутно выяснялись и причины этих столкновений.

Согласно обстоятельствам дела и обычаям, комиссия устанавливала затем величину выкупа, который должна была уплатить сторона ответчиков. Цена «крови» («пхя») была определена в 500 тыс. рублей советскими дензнаками.

После работ комиссии, таким образом, составился целый архив по кровным делам, представляющий большой интерес для подробного освещения ингушского быта. Передадим здесь вкратце одну — две истории такой вражды, так как они лучше всего могут ввести нас в обстановку теперешней жизни ингуша.

Между двумя молодыми ингушами, жителями одного аула, М. и Б., происходили ссоры и столкновения. Оба были в это время на военной службе, на позициях. Дело было во время войны с Германией. Одно из этих столкновений закончилось ранением М. Затем оба ингуша вернулись на родину. Однажды в вечерних сумерках шли М. и его двоюродный брат по улице аула. В полутьме их кто-то окликнул, то был Б. Он подошел к остановившимся молодым людям и узнал М., своего врага. Думая, что М. хочет ему отомстить за ранение, Б выстрелил в них, но спутник М. успел отклонить дуло винтовки. М. был только ранен. Тогда последний и его двоюродный брат выстрелили в свою очередь и нанесли 2 тяжелые раны врагу. К утру он умер. Некоторое время спустя, родной дядя убийцы был ранен в шею из засады. М. — большой и влиятельный род, их молодежь решила не сдаваться и проучить мстителей. Она собралась, ворвалась во двор Б., стреляла и грозила им. Это, однако, не улучшило положения семьи ответчиков.

И старик-отец, и сам убийца с большой радостью приникали у себя комиссию и давали ей показания. Надо заметить, что все время, пока не заканчивалось примирение, члены комиссии, как в прежние времена почетные старики-посредники, находились на иждивении ответчиков. После разбора обстоятельств дела на М. был наложен выкуп в сумме 500 тысяч рублей за убийство, 100 тысяч рублей за стрелявшего родственника, нанесшего вторую рану убитому, 50 тысяч рублей за то, что молодежь М. ворвалась во двор к Б., или, как выражаются ингуши, «за бесчестие двора»; и, по обычаю, одна корова для угощения, или «даар-малар» («есть-пить»), как выражаются ингуши; 10 тысяч рублей уплатил М., кроме того, посредникам примирения за их хлопоты.

Другой случай. Молодой человек Э. В. должен был получить с А. Г, некоторую сумму денег, которую А. Г. был ему должен. В 1918 году во время разговора об уплате долга между ними произошла ссора. Э. В. нанес своему должнику 2 раны, и А. Г. умер.

После убийства вышел однажды убийца с двумя двоюродными братьями во двор своего дома. С дороги увидали их младший брат убитого Э. Г. и его родная сестра, старая дева 50 лет, по имени Пугускы. Они оба открыли стрельбу из винтовок по двору врагов. Сам убийца Э. В. был без винтовки и побежал в дом, а его родственники отстреливались. Этот случай считается исключительным для Ингушии. Женщины здесь не подвергаются кровной мести и обычно сами в ней участия не принимают. Пугускы стреляла «по своей отчаянности», как выражаются ингуши. В другой раз убийца с родственниками вышел на дорогу недалеко от дома. 3. Г. стрелял в него из засады. В. отстреливались. Случилось это в базарный день. К месту происшествия тотчас же съехались верховые и сбежался народ. Враждующие разошлись, из боязни попасть в кого-нибудь из посторонних. В продолжение двух лет убийца не имел возможности выходить на работу и почти не отлучался из дому.

В этом случае вражды плата с ответчиков была установлена в 500 тысяч рублей и одну корову. Кроме того, при примирении Г. должны были вернуть Э. В. тот долг, из-за которого произошло убийство. По обычаю, если одна из враждующих сторон, все равно какая, имеет к другой стороне какую-либо претензию (долг, нанесенный убыток, кража и проч.), то при примирении противная сторона должна полностью погасить ее или присягой очиститься от подозрения.

После расследования всех обстоятельств дела и установления размеров «выплаты за кровь», комиссия организовывала самый обряд примирения, строго придерживаясь всех обычаев старины. Только строгое соблюдение адата должно было связать мстителей и обеспечить ответчиков от новой вспышки вражды. В противном случае мстители всегда могли бы сослаться на недействительность примирения и снова начать преследование убийцы. Таким образом, сами обстоятельства вынуждали комиссию строго следить за выполнением всех обрядов примирения, и устраивавшиеся ею прощения кровников представляли очень интересную и своеобразную бытовую картину. Нам пришлось видеть несколько таких примирений в плоскостном ингушском селении Гамурзиеве. Постараемся описать, как происходило одно из них.