Ингуши

Проф. Н. Яковлев

Ингуши

Популярный очерк

Введение

Вряд ли кто-нибудь из вас, читатели, слыхал об ингушах. А если и слыхал, то, может-быть, с этим именем связаны воспоминания о прежних, тяжелых временах. «Ингушами:» у нас в России почему-то называли всех тех кавказцев, из которых вербовали себе стражников русские помещики. Под этим именем действовали представители многих народностей Кавказа и даже не Кавказа, — большею частью, преступный элемент, которому тесно было у себя на родине. Самое имя «ингуш» сделалось своего рода торговой маркой, пользовавшейся большим спросом со стороны помещиков, и во многих местностях России оставило по себе печальную славу. Но к нашим ингушам не могут относиться эти воспоминания. Настоящие ингуши на своей родине, Кавказе, — маленький трудолюбивый народ, выдвинувшийся на одно из первых мест в борьбе за свое свободное будущее. И теперь, когда граждане нашей республики сообща строют свою жизнь, не мешает им поближе узнать всех своих спутников и товарищей на этом великом пути.

В 1919 и 1920–21 годах пишущий эти строки побывал в стране ингушей — Ингушетии[1], видел их повседневную жизнь, обычаи, хозяйство, познакомился с их преданиями, песнями и памятниками старины. Свои наблюдения и впечатления я постараюсь пересказать вам в этой маленькой книжке[2].

Сколько же всего ингушей? Вот первый вопрос, который я жду от читателя и на который точно ответить пока трудно.

— Но, позвольте, ведь, были же переписи, — скажет читатель.

— Переписи-то были, но и ингуш — старый воробей, которого на мякине не проведешь. Задумает администрация проверить списки жителей, чтобы вернее подати исчислить, еще только задумала, — а уже Ингушия знает. И держится крепко «наш народ», как ингуши сами себя называют, — все за одного и один за всех, и не только лишнего не скажут, но постараются из двух одного сделать. И, по данным администрации, ингушей никогда больше 60 000 человек не было (1917 г.). Но вот прослышали ингуши в 1919 году, что местная Народная Управа земельный вопрос поднимает и с этой целью перепись предполагается, — и опять шум идет по всей Ингушии: «смотри, не просчитай». И не только не просчитают ингуши, но всех мертвых и неродившихся прибавят, так что число ингушского населения, смотришь, уже перевалило за 100 000 человек. Поди, разбирайся там переписчик, если стеной стоят ингуши и один против другого слова не скажет. Если мы хотим быть ближе к истине, то возьмем среднюю цифру. Вероятнее всего, ингушей около 75–80 000 человек. «Только-то, — разочарованно протянет читатель, — да ведь это население одного губернского города центральной России. Стоит ли и писать о каких-то ингушах, если их всего 75 000?». Конечно читатель, если бы ингуши жили где-нибудь у нас в России, это была бы едва заметная капелька среди русского населения, которая, наверно, скоро забыла бы свой язык и обычаи, как забывают их мещеряки и мордва в Поволжьи, карелы — в Тверской губернии и прочие. Отдельно писать об ингушах тогда, конечно, не стоило бы. Но живут они на Северном Кавказе, где все население дробится на десятки еще более мелких народов. У каждого — особый язык и обычай, которого они пока строго придерживаются. Издавна населяют эти народы свои горы и «плоскость» (как называют на Кавказе равнину около гор), приспособили к ним хозяйство: земледелие и скотоводство. Русские появились здесь позже, число их не так велико, и многому на новых местах они должны были научиться у местных жителей. Поэтому на Кавказе ни один народ не имеет над другими такого перевеса, как русские в Центральной России, и ингуши, по кавказским понятиям, — народ средней величины, приблизительно такой же, как абхазы, нижние черкесы (адыге), карачаевцы на западном Кавказе, которые теперь пользуются политической и культурной самостоятельностью, образуя отдельные автономные республики и области.

Ингуши занимают на Северном Кавказе центральное место поблизости от административного и культурного центра — города Владикавказа. Рядом проходит знаменитая Военно-Грузинская дорога, отделяющая ингушей от осетин. Кругом расположились народности, превосходящие ингушей по численности: кабардинцы, русские (казаки), чеченцы, грузины с хевсурами и упомянутые уже осетины. Центральное положение дает ингушам многие преимущества даже над более культурными их соседями. Эти преимущества выдвигают ингушей на одно из первых мест во всех крупных политических и культурных движениях, охватывающих Северный Кавказ за последние десятилетия. Для того, чтобы понять значение ингушей в ряду других кавказских национальностей, посмотрим на их отношения к прежней русской власти и казакам и на их участие в революции и гражданской войне на Северном Кавказе.

Сто лет назад один из исследователей Кавказа писал: «Ингуши, менее других наклонные к грабительству, почитаются за добрых и кротких людей». К этому времени ингуши, по их просьбе, уже были приняты в русское подданство, обязались охранять Владикавказ и Военно-Грузинскую дорогу от нападений враждебных русским племен и получили обещание, что земли, занятые ингушами на плоскости, останутся навсегда в их владении. Ингуши сдержали свои обязательства и в 40-х годах прошлого столетия приняли самое деятельное участие в отражении наступавшего на Владикавказ известного борца за независимость горцев Шамиля. Однако, 20 лет спустя часть ингушей из крупных селений у выхода из гор была насильственно выселена, и на освободившихся землях по приказу русских властей расположились 4 казачьи станицы. Таким образом, часть ингушских земель была несправедливо отобрана, и жизнь ингуша сделалась очень тяжелой. Земли, годной для обработки, стало меньше, а кормиться на ней должно было то же число ингушей, что и прежде. Часть из них к тому же была разорена переселением. Если подсчитать всю площадь земли, занятую ингушами, то окажется, что в Ингушии на каждую квадратную версту приходилось 44 человека. А при такой густоте населения с трудом можно кормиться земледелием при низком его уровне, обычном у нас в России. Ингушу же, кроме земли, кормиться нечем: ни кустарных, ни других промыслов он не знает, а фабрик и заводов на его родине нет. Тяжелые условия жизни отразились и на приросте ингушского населения. Ингуши увеличиваются в числе значительно медленнее, чем их соседи — казаки, осетины и кабардинцы, имеющие больше земли и живущие гораздо богаче. Но ингуши не мирятся со своим положением, не хотят вымирать и начинают упорную борьбу с насильниками. Конечно, они не могут действовать открыто, но из «добрых и кротких людей» в короткое время становятся первыми «абреками» (как называют здесь разбойников) на Кавказе. Грабежи и убийства в станицах и даже среди бела дня во Владикавказе, ограбления поездов, организация целых отрядов, вооруженной рукой отстаивавших права ингушей на жизнь и место под солнцем, — все это слишком осязательным и неприятным образом доказывало русским властям и более привиллегированным соседям, что ингуши отнюдь не думают безропотно вымирать. Особенного напряжения достигло положение после революции в 1917 году. И вот казаки решают попугать ингушей и нападают на одно из ингушских селений (Плиево). Нападение вызывает огромное возбуждение по всей Ингушии. Верховые гонцы всюду поднимают народ, и моментально происходит поголовная мобилизация всех способных носить оружие. Один мой знакомый рассказывал, что он с такой стремительностью поднялся прямо с постели и бросился в путь при этом известии, что уже на коне и в дороге заметил, что позабыл обуться. Ингуши объявляют «священную войну» («газават» называют ее мусульмане) казакам, по старому обычаю собираются на всенародное моление на горе Ачим-борз и приносят в жертву белого быка, как приносили когда-то их предки. Сейчас же избирается военное командование, которому беспрекословно подчиняются все ингушские силы. И вот с конца 1917 по июнь 1918 года, т.-е. ровно полгода, Ингушия находится как бы на осадном положении. Всюду вооруженная охрана; патрули осматривают проходящие через Ингушию поезда; все мужское население — с винтовками за плечами.

Окруженные врагами — казаками и, отчасти, осетинами — уступающие им в числе ингуши спасают себя привычкою к военной организации, необычайной подвижностью и стремительностью неожиданных нападений. Так, при внезапном натиске казаков и осетин на одно из ингушских селений (Базоркино) ингуши, выставив заслон против нападающих, с необычайной быстротой обрушиваются двумя отрядами на одну из казачьих станиц и одновременно на богатое осетинское селение (Владимирское), которое и уничтожают. После короткой передышки наступают тяжелые времена Деникина. Через Ингушию перекатываются карательные отряды. Все наиболее активные силы ингушей вместе с отступающими отрядами красных скрываются в горах, этой естественной крепости. В стане врагов уже начинают поговаривать о поголовном истреблении ингушей или выселении их в Сибирь, как «неисправимых разбойников». Но Ингушия и не думает сдаваться. Раздавленная на плоскости, затаившись в горных ущельях, она лишь ждет удобного случая, чтобы снова броситься на своих врагов…

Теперь ингуши получили, наконец, возможность нормального развития экономических и политических основ своей жизни. Захваченные казаками земли возвращены им обратно, и в старых казачьих станицах водворяются потомки жителей когда-то выселенных аулов. Ингуши, как равноправные, сначала входят вместе с осетинами и русскими в Автономную Горскую Республику, а с 1924 года образуют Ингушскую автономную область, чтобы на новых началах строить свою национальную культуру. И, надо им отдать справедливость, своей упорной волей к жизни в течение многих десятилетий они сами добились этого. Такая необычайная энергия, такое упорство в борьбе за поставленные цели и выдвинули ингушей на одно из первых мест в ряду превосходящих их численностью, а отчасти и уровнем культурного развития соседей. Остается только пожелать, чтобы героическая борьба этого народа за лучшее будущее нашла своего добросовестного историка-летописца.

Глава I

У ИНГУШЕЙ НА ПЛОСКОСТИ

(Жилище, пища, правила вежливости и гостеприимства, письменность)

Попробуем теперь посмотреть поближе, как живут ингуши в своих селениях, и для этого сделаем прогулку по одному из них. Далеко из города ехать нам не придется, так как ингушские селения, или аулы, как называются поселки горцев на Кавказе (сами ингуши называют их юртами), начинаются сейчас же под Владикавказом. При въезде в аул вас прежде всего поразит расположение селения. Вы привыкли к тому, что оно раскинулось вокруг площади, где стоит церковь и еженедельно съезжается базар, а от площади расходятся во все стороны улицы. Не то увидите вы в ингушском селении: оно несоразмерно вытянулось вдоль берега реки или дороги. Дорога превращается внутри селения в довольно широкую улицу, прорезывающую его из конца в конец. На улицу выходят бесконечные плетни или, реже, досчатые заборы, из-за которых видны кое-где деревья, да изредка мелькнет в глубине двора черепичная крыша. Ни одного фасада жилого дома или даже задней глухой стены его, как в некоторых старозаветных малорусских или казачьих хуторах, вы здесь не встретите. Два-три домика, выходящих прямо на улицу широко раскрытыми дверями с обычной традиционной терраской перед входом, оказываются лавочками, в которых, кроме яблок и табаку, трудно найти что-нибудь похожее на товар. Здесь же где-нибудь сбоку вы увидите и мечеть с большим двором — местом религиозных и политических собраний всего аула. От главной улицы кое-где отходят кривые, узкие, огороженные плетнями переулки. Однако не ищите по ним выхода на другую улицу. Очень часто они заведут вас прямо во двор к какому-нибудь нелюдимому хозяину, далеко запрятавшемуся со своим беленьким домиком в гущу дворов и построек. Второй улицы в ауле часто просто не существует, но есть несколько спусков к реке, по которым ингушские красавицы ходят за водой. Здесь же на улице вы встретите и первых ингушей и ингушек. Последних — обычно с ведром воды, и в одежде, часто напоминающей так называемую «городскую одежду» нашей деревни с шалью или платочком на голове и открытом лицом. Мужчины в черкеске, с «кабардинкой» (низкой, отороченной барашком шапочкой) на голове и в черных кожаных туфлях («чувяках») и кожаных ноговицах. Костюм скромен, отличается отсутствием украшений. На ременном пояске висит обычный кинжал в простых черных ножнах да, в последнее время, огромный неуклюжий «маузер». Только изредка прогарцует верхом на коне какой-нибудь расфуфыренный франт в серебряном оружии, ярком башлыке, со сверкающими калошами на ногах, это — гость, направляющийся по тому или иному торжественному для ингуша случаю в соседний аул или с одного конца селения на другой. Читатель, вероятно, разочарован. «А где же восточная красочность, — спросит он, — где кавказские башни и горы, где похищения девиц и бесконечные мщения — кровь за кровь, о которых много говорят писатели и путешественники. Плетни, невылазная грязь или пыль на улице, привычные лавочки, — да ведь это можно видеть в любой малорусской слободе или казачьей станице на юге России! Для этого, право, не стоило ехать в Ингушию». — Погодите, не будьте так нетерпеливы, — все в свое время. Не забудьте, что вы на равнине или на «плоскости», как здесь говорят. А на плоскость ингуши начали выселяться сравнительно недавно: не более 150–200 лет назад и тип плоскостных построек и многие другие подробности быта позаимствовали у своих новых соседей. Не смущайтесь однако внешним обликом, присмотритесь поближе к тому, что делается на улице и в доме, и под обманчивой внешностью вы откроете многое, что вас заинтересует и даже поразит. Присматриваясь внимательно к тому, как встречаются ингуши друг с другом на улице, вы отметите, например, что обмен приветствиями происходит по определенным правилам: люди строго различаются по летам — небольшим почетом пользуются старики; более молодые при встрече обращаются к ним по-ингушски: «приветствую твой счастливый путь»; старики степенно отвечают: «дай бог и тебе жить счастливо»; обычное у мусульман арабское приветствие «мир вам» может произноситься только ровесниками. Женщина молча уступает мужчинам дорогу, ни в коем случае не переходя ее, дожидаясь, пока не пропустит последних. Мужчины благодарят ее, желая ее братья и близким счастливой жизни. Вообще же женщины держатся довольно независимо и бойко разговаривают на улицах со знакомыми мужчинами, что принято далеко не у всех кавказских народностей. Но вот вас приглашают зайти в дом. Вы входите обычно в закоулок и через одностворчатые плетневые ворота попадаете на обширный и пустынный двор. Часто к такому неразгороженному, заброшенному на вид двору — пустырю вдалеке примыкают еще один-два дома, это — постройки ближайших родственников, родных или двоюродных братьев хозяина. Самый дом обращен фасадом во-внутрь двора и производит приятное впечатление чистотой своих выбеленных, стен и опрятностью красной черепичной крыши. Фасад украшен во всю длину узкой крытой терраской с перилами и деревянными столбами. Где-нибудь в сторонке, против дома вы видите сложенную кукурузную солому — главный корм скота. Сена мало и его приберегают к самому трудному времени — весне. Иногда вы можете заметить, как у входа в баз (помещение для скота) на четырех высоких столбах высится над землею копна сена, сберегаемого, таким образом, и от скота, и от сырости, и от вора. Но вот интересное знакомое сооружение привлекает ваше внимание: сплетенная из хвороста, выше человеческого роста, длинная и узкая, не больше 1 аршина в ширину, большая корзина, или, по-местному, «сапетка». Сверху она покрыта миниатюрной двускатной крышей из соломы или из черепицы. Досчатое дно приподнято на четверть от земли и стоит на камнях или кольях. Это распространенное по всему Северному Кавказу сооружение служит для хранения кукурузы в початках, главного хлебного растения, разводимого теперь ингушами и постепенно занявшего у них место прежних проса и пшеницы. Такая узкая, легко проветриваемая сапетка, или «доа», по-ингушски, вполне приспособлена для хранения легко преющей кукурузы в сырую осень и зиму, которыми так отличается здешний климат. Пшеница и просо в зерне для безопасности хранятся где-нибудь возле самого дома под навесом в больших округлых обмазанных глиной сапетках, вместимостью на 30–40 пудов каждая. Муку же, как сокровище, ингуш прячет дома в мешках из козлиной кожи.

В особом сарае, в старину в деревянных кадях, выдалбливавшихся из цельного куска дерева, а теперь в больших глиняных кувшинах, бережет ингушский хозяин продукты молочного хозяйства: сыр, масло, иногда мед, и здесь же наверху, на жердях, висят у него курдюк[3] и вяленая баранья туша. Рядом, под навесом, лежат кое-какие сельскохозяйственные орудия. Усовершенствованных орудий ингуш пока не знает. Вблизи от сарая вы увидите обмазанный плетневый домик — курятник, круглый или четырехугольный, и в стороне — еще одно такое же сооружение, по мусульманскому обычаю весьма опрятно содержимое — отхожее место. Если вы бросите еще раз взгляд на все эти несложные хозяйственные постройки и запасы хлеба и фуража, вас может поразить какое-то случайное расположение их и очень простое устройство. Собственно, самый двор перед домом обширен, пуст, часто неразгорожен, и только один из углов в нем как бы случайно занят этими запасами и сооружениями. Как-будто хозяйством ингуш стал заниматься недавно, не обстроился еще как следует, не знает, останется ли он надолго на этом месте. Конечно, не все дворы похожи один на другой. Более зажиточные лучше обросли хозяйственными постройками, сараями, навесами, летними кухнями, сапетками для кукурузы и ближе напоминают замкнутое пространство двора, отличающегося своей хозяйственностью и обстоятельностью земледельца Южной России. Но таких мне пришлось наблюдать меньшинство. Особенно наглядная разница получится, если сравнить дворы соседей кабардинцев (в Малой Кабарде) или чеченцев на плоскости, отдельные хозяйства которых по чистоте, обширности, благоустроенности и усовершенствованным способам земледелия могут быть прямо поставлены рядом с образцовыми дворами известных своей культурностью немцев-колонистов. Откуда же такая разница? Конечно, не от нежелания ингушей заняться своим хозяйством. В то время, как сосед-казак, поселенный на ингушских землях, получал в свое распоряжение от 3 до 5 десятин на душу, на долю ингуша досталось всего 11/₂ — 2 дес., — норма, по местным условиям, положительно недостаточная. В эти-то 11/₂ десятины еще не вполне привыкший к земледелию прежний скотовод-ингуш и вынужден был втиснуть свое неокрепшее земледельческое хозяйство. Развернувшаяся затем борьба с властями и казаками держала ингуша в постоянном напряжении, и ему некогда было вплотную заняться своим хозяйством.

Хозяин давно уже приглашает вас войти в дом, но мы еще не осмотрели база, где содержится скот и лошади. Задержимся на минутку и пройдем в это сооружение, приятно выделяющееся во дворе ингуша солидностью основательностью своей постройки. Баз (и в то же время конюшня) находится обыкновенно в непосредственной близости от дома, часто прямо примыкает к одной из его стен. Он огорожен обычно высоким и крепким досчатым забором и вместе с домом представляет собою как бы одно замкнутое целое. Проникнуть в баз можно часто только через специальный крытый коридорчик, устроенный вдоль короткой стены дома и находящийся под бдительным оком самого хозяина. В противоположность ингушу — земледельцу, в нем виден старый, заботливый и опытный скотовод. А случающиеся по ингушским аулам кражи скота и лошадей (но лишь в редких случаях — земледельческих продуктов, тоже остаток скотоводческих привычек!) лишь сильнее изощряют изобретательность хозяина по части охраны скота. Мне часто случалось видеть остроумнейшие способы сигнализации, начиная от веревки, протянутой от запоров конюшни к руке спящего с винтовкой хозяина, и кончая проведенными сигнальными звонками. Несмотря на такую предусмотрительность, кражи все-таки бывают, а на окраинах аула молодежь часто испытывает по ночам бдительность хозяев и нередко слышны ружейные выстрелы. Для постоянного наблюдения за внутренностью база и конюшни хозяин устраивает специальные оконца в примыкающей к ним стене дома, рядом с которым он и спит. Внутри база, если он достаточно велик, имеется открытое пространство, вдоль рады — навесы, разгороженные на отделения для крупного рогатого скота и лошадей, и особый хлев для овец или «баранты», как на Кавказе ее называют. Здесь же для верности иногда расположена и сторожка или летняя кухня, в которой зачастую живет один из близких родственников хозяина.

Но вот хозяин настойчиво приглашает вас войти в дом. Он смущен тем, что вы, гость, так долго находитесь у ней, не переступая порога дома. Верность долгу гостеприимства еще сохранилась у ингушей от тех древних времен, когда этот обычай был единственным средством упрочения и развития торговли и сношений между отдельными племенами, и все еще занимает почетное место в ряду других достоинств, необходимых для местного «джентльмена» — человека, безупречного во всех отношениях. Существует песня о Гази-мальчике, которая в яркие образы воплотила этот «адат», как называют на Кавказе передаваемые из уст в уста от предков обычаи и правила, до сих пор крепче всяких писанных законов направляющие жизнь горца от колыбели до могилы.

«У одного ингуша, по имени Олдана, был сын Гази, которого еще мальчиком отец просватал за кабардинскую княжну. Потом самого Олдана убили; сын его сидел однажды у дверей своего дома с „пандыром“ (струнный инструмент, напоминающий балалайку, по названию родственный малорусской „бандуре“) в руках и с грустью думал о своем убитом отце. В это время кабардинские князья, старые „кунаки“[4] его отца, решили: „Посмотрим, каков сын нашего кунака, какова его доблесть, как сумеет он принять нас, друзей его отца“, и послали к Гази верхового с известием, чтобы он к вечеру ждал их к себе. В то же мгновенье получает Гази вторую весть, что убийца его отца этой ночью бежит далеко за границу, и Гази может отомстить ему, только подкараулив врага на мосту в ущельи. Не успел отъехать второй гонец, как подоспел третий: „Спеши Гази, сегодня твою невесту выдают замуж за другого“. Вошел Гази к себе в кунацкую (комнату для гостей, бросил на пол пандыр, лег на кровать и заплакал. Спрашивает его мать: „о чем ты плачешь, мой сын?“ Рассказал ей Гази про три вести:, „плачу я потому, что не знаю, какое из этих трех дел надлежит мне исполнить“. Тогда ответила ему мать: „Пусть уходит твой враг; настанет час, и сбудется твоя месть; и княжна не уйдет от тебя, если суждено тебе жениться на ней. Но кунаков надо принять так, как принимал их твой отец. Это — самое важное и неотложное дело“. Гази послушался матери и с почетом принял гостей, а ночью, когда они легли спать, отправился на указанное место к мосту и, подкараулив, убил своего врага, оттуда добрался до кабардинского аула, выкрал через окно свою невесту и к рассвету привез домой девушку и отрезанную голову убийцы отца. Утром, когда за девушкой подоспела погоня, проснувшиеся князья-кунаки вышли из дома и покончили дело миром. Так награжден был Гази-мальчик за верность долгу гостеприимства».

До последнего времени у ингушей существовал обычай дарить кунаку-гостю вещь, которая ему поправилась, как бы дорога она ни была. Получивший подарок должен был непременно отдарить, в свою очередь, кунака равноценным даром. Из этого обмена подарками постепенно и развились торговле сношения между горцами. Скотоводы, жители гор, приезжали на плоскость и выменивали там у своих кунаков зерно и муку на скот и молочные продукты. Поэтому первыми деньгами у ингушей, как и у других горцев, сделался скот, и счет на головы крупного и мелкого рогатого скота — на быков и баранов — до последнего времени сохранился у них в более важных случаях жизни (например, в случае выкупа за убийство). Русские и другие европейцы, появившись на Кавказе, постарались использовать этот выгодный обычай для получения ценных подарков, обычно не отдаривая ничем взамен. Часто страдая от излишней доверчивости, ингуши и другие горцы мало-по-малу отошла от этого разорительного обычая. Сейчас они выбирают себе настоящий кунаков только из местных же жителей, тех, которые могут отплатить им и за гостеприимство, и за подарки. Познакомимся поближе с теми случаями, когда и теперь еще можно наблюдать у ингушей этот древний способ меновой купли-продажи.

Есть предметы, с которыми и сейчас ингуш расстается только в крайних случаях, и которые он считает позорным продавать за деньги. К числу таких вещей относятся полученное по наследству старинное и часто уже вышедшее из употребления оружие: какой-нибудь кремневый пистолет, шлем и кольчуга, иногда также шашка — «гурда»[5], любимый боевой конь, хранящаяся без употребления очажная цепь и т. п. Для перехода таких вещей (не по наследству) к новому владельцу существует особый освященный обычаем способ обмена подарками. Для пояснения этого обычая мне рассказали следующий недавний случай: один молодой ингуш долго просил другого продать или променять ему на коня дамасскую шашку. Тот все никак не соглашался. Наконец, первый привел к нему во двор оседланного коня[6], снова стал просить совершить обмен и, когда тот наотрез отказался, сказал: «ну, коли так, дарю коня тебе, а там делай, как знаешь», оставил лошадь и ушел. Упрямому хозяину шашки, как всегда в таких случаях, невозможно было не отдарить, в свою очередь, просителя. Вечером он прислал за владельцем коня, приглашая его к себе. Тот, уже понимая в чем дело, собрал молодежь-товарищей и отправился к владельцу шашки. Получивший коня зарезал по этому случаю барана, пригласил девушек с гармоникой (у ингушей на гармонике плясовые мотивы играют исключительно девушки), угостил, как следует, своих гостей и после танцев, в конце вечера, торжественно вручил шашку приглашенному. По обычаю, такое угощение сначала устраивает у себя тот, кто первый хочет сделать другому подарок.

Посмотрим, однако, поближе на дом нашего хозяина. Прежде всего вам бросится в глаза несоразмерно большая длина (30–40 аршин) при незначительной ширине (до 6 аршин) этого чисто выбеленного, саманного[7] домика. Несколько дверей и окон с крашеными резными наличниками и ставнями выходят на крытую узкую терраску, идущую вдоль всего дома под одной с ним крышей. Последняя, четырехскатная, крытая красной черепицей, производит на вас приятное впечатление достатка и довольства. Но что это? На крыше нет и следов дымовой трубы! Неужели в этом доме нет никакого отопления? — невольно задаете вы себе вопрос, нагибая голову, чтобы пройти в дверь. Вы попадаете в узкий, темный коридорчик или, лучше сказать, переднюю, откуда входите в относительно просторную расположенную во всю ширину дома, комнату для приема гостей — «кунацкую», обставленную со всей возможной для ингуша роскошью и уютом, доказывающими «доблесть», т.-е. «джентельменство» ее хозяина. Тут у зажиточного ингуша вы, к своему удивлению, можете увидеть и металлическую пружинную кровать с хорошими одеялами и горой подушек, и венский стулья, и ломберные столики, и большие зеркала, изредка даже граммофон или пианино, к которым часто не умеет притронуться сам хозяин. На стенах, по обычаю, ковер с развешанным оружием, и в рамках замысловато написанные красками и золотом изречения из Корана. Таких кунацких в доме может быть 2–3, в зависимости от числа живущих в нем взрослых мужчин — полноправных участников общего хозяйства. Эта неожиданно европейская обстановка не особенно приятна для вас, если вы хотите познакомиться с настоящим домашним бытом ингуша, да и для вашего хозяина и моментально собравшихся посмотреть на вас его родственников и знакомых нельзя назвать эту обстановку особенно удобной и привычной. Но ничего не поделаешь: в этом сказывается близость города, а веления моды и хорошего тона здесь, как и везде, мало считаются с требованиями удобства, тем более, что городская обстановка в годы революции и гражданской войны с особенной легкостью перекочевывала в деревню. Кунацкие прежде убирались с большей простотой, но и большим своеобразием. Они строились, совершенно особо от жилища хозяина в виде отдельных небольших домиков. И теперь еще по старому обычаю считается верхом хорошего тона иметь отдельно построенную кунацкую. «Они живут по-настоящему, как настоящие люди живут», говорят про таких хозяев. Кровать, ковер на стене, шкура козла для молитвы, кувшин и таз для омовений, — вот непременные и главные подробности старинного, убранства кунацкой.

Если теперь мы захотим увидеть поближе подлинный быт ингуша в привычной для него обстановке, попросим любезного хозяина провести нас в соседнюю комнатку, которая служит ему для жилья и называется по-ингушски «жилой комнатой» («дахы ца»). Из того же коридорчика, или передней, вы попадаете в маленькую, почти квадратную (3 на 4 аршина) комнатушку. Одну сторону занимает наглухо вделанная в стены деревянная койка, покрытая войлоком; вас, как почетных гостей, сажают на нее рядом с уважаемыми, пожилыми ингушами; более молодые и сам хозяин почтительно толпятся у дверей. Ваши соседи, пожилые ингуши, долго упрашивают хозяина сесть, но он упорно отказывается, как того требуют ингушские правила приличия. Наконец, один из гостей встает, ловит хозяина за рукав и насильно усаживает его на принесенную маленькую низенькую трехногую скамеечку, которая и выполняет в домашнем быту ингушей роль стула. Молодежь остается стоять тесной кучкой у входа, молча внимая разговорам и исполняя просьбы гостей и распоряжения хозяйка: то проворно приносит и подает тлеющую ветку для прикуривания, то воду для питья в больших фаянсовых чашках, напоминающих нашу полоскательницу, и т. п. Приняв в руку сосуд с водой, гость обязательно предлагает испить сначала другим гостям и только после их отказа сам утоляет жажду. Из той же чашки допивают другие, а если понадобится, принесут воды и вам. При входе старшего по летам или уважаемого человека все встают и садятся снова только после того, как садится вновь пришедший и жестами и просьбами приглашает всех сесть. Словом, несмотря на всю кажущуюся примитивность ингушского быта, вы замечаете весьма сложный и разработанный до тонкости свод правил вежливости и приличия, одним из основ которого является уважение к старшему по возрасту и к гостю вообще. Вы с некоторым удивлением начинаете чувствовать, что среда, в которую вы попали, совсем не так уж некультурна. Быт ингуша подчинен всяким правилам тонкой обходительности, в, большей степени, чем быт большинства населения наших городов и, во всяком случае, не менее, чем жизнь так-называемого «высшего общества» в культурных странах. Этим и объясняется та выдержка, то уменье непринужденно держать себя на людях, которыми с первого же взгляда так выгодно отличаются ингуши на-ряду с некоторыми другими кавказскими народностями.

Вот вам, кстати, еще пример тонкой ингушской обходительности. Рассказывают, что в старые времена один ингуш, по имени Кэрцхал (основатель Назрани), случайно заехал как-то к незнакомому кабардинскому князю. Его встретили, как гостя, и провели в кунацкую. Однако пришелец имел необычный и довольно дикий вид. Почти все лицо его было сокрыто густыми волосами, — окладистой бородой и усами огромной величины. У всех, а в особенности у женщин, разгорелось сильное желание узнать, что он за человек и какого он происхождения. Но обычай запрещает беспокоить гостя докучливыми и, может быть, нескромными вопросами. Дочки князя решили добыть необходимые сведения другим способом. Они поставили перед незнакомым гостем столик с миской, наполненной медом, и «чуреком» (хлебом), а сами стали наблюдать в щелку, как примется гость за еду и что будет при этом с его бородой и усами. Однако, Кэрцхал с честью вышей из испытания и поддержал достоинство ингуша перед кичливым кабардинским князем: он обмакнул сначала кончики пальцев правой руки в мед, смочил ими волосы возле рта, закрутил усы и пригладил бороду так, чтобы дорога в рот сделалась свободной; а затем с аппетитом начал кушать мед, пользуясь вместо ложки куском чурека. У кабардинцев не осталось больше никаких сомнений: конечно, перед ними был человек, привыкший к тонкому обхождению и достойный быть принятым в доме князя.

Если на дворе зима или поздняя осень и дают себя чувствовать холода, не успеете вы расположиться у гостеприимного хозяина, как, смотришь, несколько пар молодых проворных рук уже тащат обыкновенную, столь знакомую вам за годы революции железную печку и охапку хвороста. Печка ставится прямо на земляной глинобитный пол; труба собирается, вставляется в специально проделанное в потолке отверстие и начинает дымить и разгораться. Тут только получаете вы разгадку отсутствия наружных труб на крыше ингушского дома: железная труба такой переносной печурки выходит только на чердак, а в черепичной крыше для выхода дыма просто проделано отверстие. С удивлением вы узнаете, что это неизбежное зло нашей городской жизни времен гражданской войны — железная печка, принято большинством ингушских хозяйств, как последнее усовершенствование в области отопления. Ингуш доволен экономным расходованием дров, в которых на плоскости давно чувствуется недостаток и быстрым согреванием помещения, а ингушская хозяйка вполне обходится ею при изготовлении блюд ингушской кухни. Для того, чтобы понять это несколько неожиданное, с нашей точки зрения, удовлетворение, следует ближе познакомиться с тем, чему на смену пришла железная печь в ингушском хозяйстве. А это стоит в связи с тем, какие дома строили ингуши у себя в горах до переселения на плоскость и как постепенно учились они строить, в новых условиях, после переселения. Чтобы лучше понять эту историю, давайте расспросим хозяина об устройстве его дома в тех частях, которых мы еще не видели. В другом конце последнего расположена вторая кунацкая или «комната для гостей» и другая такая же «жилая комната», — обе с общей маленькой передней и одним выходом на террасу. Эти комнаты принадлежат женатому брату хозяина. В середина дома находится еще одна — «комната хозяйства — материнства» (если точно перевести ее ингушское название «ноаныл ду ца») тоже с отдельной дверью на террасу. Здесь помещаются и ночуют дети, девушки, старики-родители, если для них нет отдельного помещения; здесь же хозяйка готовит пищу и производит другие домашние работы. Не старайтесь на первых порах проникнуть в эту комнату. Ингуши сочтут такую назойливость не совсем приличной. Из мужчин в эту комнату заходит только хозяин и его ближайшие родственники. Женщины, по обычаю, вообще стараются молчаливо держаться в стороне от вновь прибывшего чужого мужчины. Даже угощенье подается в кунацкую, большею частью молодыми родственниками хозяина. Если же жена хозяина появляется в кунацкой, чтобы прибрать комнату или постелить постели, долг вежливости предписывает гостю выйти на время из комнаты.

Но, не унывайте, читатель: не пройдет нескольких дней, как с вами освоются и женщины, и дети. Заглянув мимоходом одним глазком в запретную комнату хозяйки, вы, может-быть, увидите, как печет она для вас лепешки, ловким и привычным движением вытирая каждую, о ужас! об исподнюю часть женской одежды. По истечении трех дней обязательный долг гостеприимства кончается, и, если вы остаетесь на иждивении хозяина, вы должны будете принять участие в его хозяйственных заботах. Бойкая ингушская хозяйка с помощью одного-двух русских слов и живой игры лица вступит с вами в беседу: узнает, нет ли у вас туалетного мыла или другой косметики, до которой; увы, и здесь женщины падки, попросит ниток, иголок, спичек и, в довершение всего, предложит вам самому нарубить хворосту для вашей печки… Вы ближе войдете в быт ингушской семьи, но вам придется ближе познакомиться и с ее трудовыми буднями.

Вернемся, однако, к нашему дому. Поразившая нас с самого начала его несоразмерная длина, как вы, может-быть, догадываетесь, зависит от того, что ингушский дом строится шириной всего в одну комнату. Каждая комната имеет отдельный выход на продольную террасу, идущую вдоль фасада, которая заменяет, таким образом, корридор наших квартир. Соединение двух комнат «кунацкой» и «жилой» с помощью маленькой передней с общей выходной дверью, это — уже позднейшее, хотя и очень еще слабое, подражание чуждому для ингуша плану русского или городского жилища с его одним общим выходом через переднюю и корридорным или проходным расположением комнат внутри. Каждый взрослый мужчина, участник хозяйства, особенно если он женат, имеет право на отдельную с особым выходом комнату и в некоторых зажиточных, больших семействах мы можем наблюдать, как увеличивается длина дома с пристройкой все новых и новых комнат, пока он не обогнет «глаголем» весь двор. Такие жилища, однако, представляют собой уже редкое явление в плоскостной Ингушии, — и взрослый семейный мужчина старается и здесь поскорее выделиться или, по крайней мере, построить себе отдельный дом.

План жилого ингушского дома на плоскости.

Давайте расспросим, однако, наших новых знакомых, в каких домах жили раньше их предки. Ингуши любят говорить о своих предках. Они наперебой начнут рассказывать вам о том, как прадеды их жили в горах, в каменных башнях. Если вы начнете расспрашивать поподробнее, что это были за башни, то окажется, что большинство жителей плоскости, особенно младшее поколение, никогда в горах не бывало и о старых ингушских башнях имеет довольно смутное представление. Поэтому лучше оставим эти расспросы… Все равно, читатель, уж если мы с вами заехали так далеко, что попали в Ингушию, право, не стоит возвращаться обратно, не побывав хоть раз в жизни в ингушских горах. Ведь, всего каких-нибудь 60–70 верст от Владикавказа, — и вы очутитесь в самом сердце гор, в той таинственной стране «трех селений», откуда происходят все наиболее древние роды современной Ингушии, где оставили они свои башни, храмы и родовые могилы. Только очень немногие из горцев, не ингушей, могут похвалиться тем, что были в этих местах. Итак, решено, едем, — а пока-что расспросим, как появились и начали устраиваться ингуши на плоскости.

По преданию, около 200 лет назад вышел из гор, из селения Онгушт, ингуш, по имени Орцха Кэрцхал, из потомков Ма́лсэга и первый поселился на берегах «матери — Назра́ни», сердца теперешней равнинной Ингушии. Желая основать здесь поселение, он привел предназначенного для жертвы белого быка и стал молиться. Во время молитвы бык сам стал на колени, и с неба полил дождь, что, по мнению ингушей, было проявлением милости божества и служило предзнаменованием, что эта местность не будет взята с боя врагами. Здесь Кэрцхал и основал Назрань. Сам он был богатырь: руками крутил мельничное колесо и, наложив путы на коня, один поднимал его с земли. За занятую землю воевал Кэрцхал с чеченцами, осетинами и кабардинцами и ни разу не выпустил из своих рук Назрани. Мало-по-малу враги стали водить с ним дружбу, а ингуши стекались к нему из гор и селились около. К своим Кэрцхал был строг: за кражу набивал он колодки на ноги и сажал в яму провинившихся. Умер он бездетным.

Первые поселенцы на новом месте, конечно, попадали в обстановку, не совсем привычную для них. Камня для постройки башен, как в горах, здесь было мало, и приходилось пользоваться примером соседей, издавна живших на плоскости, прежде всего кабардинцев. Первыми домами служили постройки из обмазанного плетня, — заплетаемого на вбитых в землю кольях (так называемые «турлучные» постройки на юге). Двускатная крыша устраивалась из досок и сверху присыпалась землею. Внутренняя сторона такой крыши белилась, как и стены, и служила потолком, так как горизонтально настилаемого потолка в таких домах еще не было. Для сохранения тепла дом выходил фасадом на юг, куда смотрело единственное окно и дверь. Для отопления и приготовления пищи служил простейшего устройства камин с турлучной, обмазанной глиной трубой. Никаких заслонок, которыми можно бы было закрывать трубу для сохранения тепла в помещении, не было и в помине. Ветер свободно гулял в довольно широкой трубе и по комнате. Нельзя сказать, читатель, чтобы при такой системе отопления температура в помещении зимой, как только переставали поддерживать огонь в камине, была особенно высокая. Теперь для вас станет, может быть, более ясным, почему переход от такого широкотрубого сквозного камина к простой железной печурке следует считать для ингуша более естественным, чем к русской, например, печке, в в то же время все-таки известным шагом вперед. Чтобы окончательно понять это, следует учесть, кроме нужд согревания жилых помещений, чем, как мы видели, ингуш совсем не избалован, еще его топливные возможности и потребности его кухни. Лесов на плоскости давно нет, и, чтобы добыть хоть немного хворосту, ингуш должен ехать довольно далеко к предгорьям, а кизяки он не готовит, отчасти, как он сам вам скажет, по недостатку скота, отчасти же, говоря по правде, из-за непривычки их делать. Поэтому его очаг должен быть в возможно большей степени экономным в отношении топлива. С другой стороны, в числе ингушских блюд нет ни одного, которое нужно было бы печь, парить, тушить в «вольном духу», доводить до «упрелости», как гречневую кашу, и проч., словом подвергать долговременному воздействию равномерно высокой температуры, что так обычно в излюбленной нами русской кухне. Даже хлеб ингуш знает только из пресного теста, и хозяйка печет, вернее, жарит из этого теста плоские лепешки. Но, самое главное: ингуш привык есть тотчас, как пища приготовлена, и его супруга заинтересована в том, чтобы с наименьшей затратой дров в любой нужный момент, например, при внезапном приезде какого-нибудь дорогого «кунака», она могла бы разжечь огонь и начать готовить угощение. Все эти соображения говорят не в пользу русской печи в быту ингуша и вполне оправдывают его выбор. Маленькая железная, легко накаливаемая и экономная печка больше подходит к его привычкам и дает возможность готовить все блюда его кухни.

Впрочем, мы заговорились об ингушских кушаниях и не замечаем, что в комнате происходит некоторое движение. Молодой человек с медным тазом, кувшином и полотенцем предлагает вам и другим гостям вымыть руки. Затем, вносят маленький круглый низкий трехногий столик с разложенным угощением на нем (все вместе по-ингушски зовется «шу») и торжественно ставят перед вами. Очевидно, вам предстоит на практике ознакомиться с особенностями ингушской кухни. Хозяин извиняется и прост закусить, пока не поспеет более солидное и почетное, с точки зрения ингуша, кушанье — баранина. Перед вами в центре стола, в большой круглой фаянсовой чашке, какие обычно изготовлялись нашими заводами для Туркестана и других стран Востока, налита золотисто-желтая густая теплая жидкость, в которой вы различаете мелко накрошенную беловатую массу. По краям стола перед гостями разложены плоские круглые лепешки из кукурузной, иногда из пшеничной муки. Для вас, как для русского, предусмотрительно положена чайная ложка; в стаканы наливается чай. Вы еще соображаете, как приступить к этому невиданному кушанию и что оно из себя представляет, как ваш сосед, пожилой ингуш с белой повязкой вокруг головы, — «хаджи», побывавший в Мекке, — отламывает кусок кукурузного «чурека», как называют на Кавказе выпеченный лепешками хлеб из пресного теста (по-ингушски «сы́скыл»), и степенно макая его в поданную жидкость, ловко зачерпывает беловатую массу, отправляя все вместе себе в рот. Другой ваш сосед проделывает то же с помощью чайной ложки, с аппетитом заедая чуреком. Не боясь уже попасть впросак, вы следуете их примеру. Золотистая жидкость оказывается прекрасным, душистым растопленным коровьим маслом, в которое накрошен сыр из соленого коровьего творога. Все вместе представляет довольно приятное кушанье, относимое ингушами к разряду «почетных», и удобное по быстроте и легкости приготовления. Поэтому оно обычно и подается гостю в виде закуски, чтобы не слишком томить его ожиданием более основательного угощения. Однако, не сочтем ли мы несколько расточительным это блюдо, с нашей о вами точки зрения, читатель? Подумайте только: по крайней мере, фунт или полтора великолепного, столь ценимого нашими городскими хозяйками масла, столько же творогу и все-таки вы чувствуете, что только слегка перекусили. Я уже предвижу, что в вашей голове мелькает мысль о картошке, каше или о чем-нибудь подобном, что потребовало бы меньше масла, было бы экономнее, да и посытнее. Ну, что касается сытности, так это дело привычки, могут вам возразить, но картошка и, вообще, овощи, а также каши, это — самое больное место ингушской кухни, связанное, однако, со всем характером здешнего земледелия. Нам уже бросилось в глаза еще при осмотре двора, что ингуш, по крайней мере по своим симпатиям и вкусам, все еще больше скотовод, чем земледелец; но огородник он пока плохой или, лучше сказать, он еще совсем не огородник. Из разводимых у нас во множестве огородных растений он постоянно употребляет в пищу только лук, чеснок — и то понемногу, как вкусовую приправу — и в небольших количествах разводит их для домашнего употребления. К картошке еще не всякий ингуш привык, далеко не всякий ее культивирует, и даже тот, кто ее уже сажает в небольшом размере, пока смотрит на нее только, как на допустимую приправу к мясу и, во всяком случае, считает картошку, хотя бы и с маслом, «последним» кушаньем. Конечно, картошка понемногу завоевывает и будет завоевывать стол ингуша, но, вероятно, пройдет много и много лет, прежде чем она, вместе с другими овощами займет и здесь то место, которое ей принадлежит в хозяйстве русского земледельца. И, конечно, пройдет еще больше времени, пока рядом с мясными появятся, как равные им по «почетности», растительные блюда на столе угощающего своих гостей хлебосольного ингушского хозяина. Пока же ингушская хозяйка готовит кашу редко и только из той же кукурузной муки, иногда поджаренной, а кукурузное и пресное пшеничное тесто дают ей материал для клецок, лапши, подболтки в бульон, «чурека» и лепешек с начинкой из творога, сала, картошки и проч. Во всяком случае, я бы посоветовал в шутку нашим вегетарианцам (сторонникам растительной пищи) попробовать перенести свою проповедь в пределы Ингушии: тут найдется нетронутое поле для их агитационной деятельности и, что ценнее всего, серьезные принципиальные противники.

Если от растительной части ингушского стола мы перейдем к молочным продуктам, то получится совсем иная картина. Здесь ни капли молока не пропадет даром: оно целиком перерабатывается в целую серию разнообразных продуктов. Пресного молока ингуш обычно не пьет, считая его необработанным для употребления в пищу продуктом, но он приготовляет из него масло и два рода сыра, а соленая простокваша, сыворотка и пахтанина (сыворотка из-под сбитого масла) вместе с куском кукурузного чурека служат обычной пищей беднейшему населению Ингушии. Ингушское хозяйство использует, кроме коровьего, также овечье и козье молоко.

Вместе с развивающимся земледелием и упадком скотоводства в быт ингуша давно уже проникают новые явления, но воззрения и симпатии его остаются пока непоколебимыми, поскольку дело идет о таком важном, освященном обычаем обряде, как угощение гостя. Поэтому вы поймете, что ингуш, который и курятник для кур стал делать недавно, а раньше разводил их просто во дворе «на дереве», считает куриные яйца «последним» угощением для гостя. Несколько выше — вареная, специально по этому случаю зарезанная, курица, но и это не «настоящее» угощение. «Настоящий» хозяин в воспоминание о тех временах, когда его предки жили в горах и кормились стадами овец, режет барана, чтобы угостить гостя. Правда, такое угощение на плоскости является уже чрезмерной роскошью и становится все более и более редким. С тысячами извинений, с жалобами на плохие времена, разорение от гражданской войны и проч. и проч., вас угостят на плоскости сыром в масле, курицей, даже бараниной, но не от специально зарезанного барана и потому не так, как того требует старый обычай. А неумолимый обычай требует, чтобы гостю были поданы «почетные» части туши: разрезанная пополам голова, грудь и налитый салом курдюк. Только в исключительно редких, действительно торжественных в жизни ингуша случаях: свадьбы, примирения с кровником, поминок покойника — еще режутся бараны и соблюдается старый обряд.

Вот, впрочем, несут и для вас на столике угощение: в середине блюдо с вареной бараниной, тут же в миске жидкая сильно посоленая подливка из бараньего бульона с луком или чесноком. На втором блюде — вареные, совершенно пресные на вкус клецки из кукурузного теста, заменяющие всякий иной хлеб. С мясом иногда подается несколько вареных картофелин. Гостеприимный хозяин стоит поодаль и приглашает откушать. Опять самый почетный и старший по летам из гостей приступает к еде и время от времени руками подкладывает вам лучшие по его мнению, куски. Клецки и куски мяса непрестанно макаются в подливку, заменяющую соль. Для вытирания рук от соседа к соседу передается полотенце. Наконец, с мясом покончено, и вас спрашивают, не желаете ли вы бульона. Как это ни странно, бульон, в котором варилась баранина, не является непременной составной частью угощения. Его подают только в случае вашего желания и всегда после мяса. И пьет его не каждый из гостей. Может-быть, не так далеки времена, когда бульон, как пища, еще просто не существовал для ингуша и выплескивался на землю после приготовления мяса. Если вы не постесняетесь попросить бульона, вы не раскаетесь. Вам подадут большую чашку великолепного, крепкого, обыкновенно несоленого и заправленного только кукурузной мукой бульона. Но вот угощение кончено. Вставать из-за стола не приходится, так как он исчезает с такой же быстротой, с какой появился, и гостям подают воду, чтобы вымыть руки.

После еды гости оживились, языки развязались, и начинается непринужденный разговор на обычные среди ингушей темы. Конечно, почетное место среди них занимают хозяйственные вопросы, — вопросы материальной выгоды или, как они говорят, «пэйды». Суровое прошлое, ожесточенная борьба за жизнь приучили ингуша с большим уважением относиться к этим вопросам. Правда, он еще не совсем привык, да и негде и некогда было ему научиться превращать в общеполезное дело это свое уважение, но все его прошлое, его энергичный и упорный характер позволяют надеяться, что у ингуша здоровые хозяйственные задатки, которые со временем выдвинут его и в области экономического строительства жизни. В этих разговорах не избегнете и вы общей участи: пользуясь тем, что вы не знаете их языка, ингуши, не стесняясь, по косточкам разберут вашу личность, цели вашего приезда, и каждый вынесет свой приговор. Узнав, что вы женаты и имеете детей, что должность ваша самая незаметная, что жалованье вы получаете немного, — что земли и своего хозяйства у вас нет, приехали вы не для раздача мануфактуры или покупки и продажи, но интересуетесь ингушским народом, его обычаями, историей, языком и т. д., — большинство решит: «пэйды бац, дзиэн дац» — «пользы нет и вреда нет», и, продолжая оказывать вам полное внимание, как гостю, оставит всякую надежду на вас, как на делового человека. Другие, немногие, скажут: «пэйды бу» — «есть польза для всего ингушского народа». Нас слишком мало знают среди настоящих русских там, далеко, в России, а соседи: казаки, осетины, кабардинцы, даже родственные нам по языку и обычаям чеченцы, нас не долюбливают и рассказывают о нас много неверного и пристрастного. Давно пора вам, русским, и вашим ученым ближе поинтересоваться нами и помочь нам. Они, эти, большею частью, молодые ингуши, так или иначе соприкоснувшиеся с русской школой и русской жизнью, будут жаловаться вам на отсутствие письменности на ингушском языке, на нужды ингушской школы, литературы и учителя. «Ингушский язык, это — самый трудный язык на свете», неожиданно скажут некоторые из ваших новых знакомых. «А между тем, только через родной язык легче всего научить отсталого ингуша, как лучше устроить свою жизнь. Мы не знаем, будет ли когда-нибудь на ингушском языке школа второй ступени, но начинать учить ребят необходимо на роддом языке: это ясна для всех. Ингушский язык — очень трудный язык; у нас много таких слов, которых ни один русский выговорить не может, и ни один другой язык на всем свете не походит на наш. Немного понимать мы можем только соседей-чеченцев. Различие между нами такое же, у вас между украинцами и русскими (великоруссами). Но от чеченцев мы совсем отдельный народ». И вот для такого-то языка, который сами ингуши признают труднейшим на свете, надо было придумать подходящую азбуку, такую, чтобы легко можно было писать и чтобы всякий мог прочесть и понять, что написано. Это совсем не так просто, как думает читатель. Ведь это совсем не то, что пользоваться готовой азбукой, созданной тысячу лет назад и на протяжении этого тысячелетия руками миллионов писцов-тружеников шлифовавшейся и притесывавшейся и, наконец, оказавшейся пригнанной к русскому языку, как притертая пробка к хорошему горлу. Но и за это дело сами, никого не спросясь, взялись ингуши с обычным для них увлечением. Одни придумали писать русскими буквами, а когда букв нехватало, то ставили над подходящими, как им казалось, русскими буквами точечки, черточки, запятые, ударения и сверху и снизу. Строки выходили такие, как будто над буквами мухи сидели, — и наши изобретатели были довольны.

Но вот беда, возьмет такую рукопись другой грамотей и ничего в ней понять не может. То, что казалось подходящим одному, для другого совсем не подходит: он вместо точек ставит черточки и не снизу, а сверху, — и ни одного слова не может прочесть новый грамотей из того, что написал его приятель. Потом стали за это дело браться поосновательнее: один изобрел алфавит из арабских букв, другой — из русских, третий — из латинских, а четвертый совсем особенные буквы придумал: «язык особенный — и буквы должны быть особенные». Видят ингуши, что дело серьезное и хорошее, да беда в том, что проектов ингушской азбуки представлено слишком много, а как выбрать из них лучший, никто не знает. Конечно, больше всего в этом деле понимают сами составители азбук, раз уж они трудились над этим вопросом и многие из них — уважаемые люди и из хороших фамилий… Да вот беда: уж очень упрямы эти составители, — стоит каждый на своей азбуке и баста! Кроме своей, ни о какой другой и слышать не хочет. Бились, бились ингуши, решали и перерешали, и партийный комитет и Наркомпрос занимались этим дедом, — наконец, решили, — выбрали латинский: «во-первых, латинский алфавит принят во всей западной Европе: у немцев, французов и англичан; во-вторых, составитель его — ученый человек, по-русски знает и всю русскую науку прошел, „настоящий“ человек (высшая похвала в устах ингуша). И как-раз недавно ездил с такими же вот, как и вы, чудаками-русскими в горы ингушскую старину записывать и насчет азбуки с ними советовался»… Порешили, наконец, на этом и сейчас же начали газету «Свет» на ингушском языке издавать и книжки готовить. Заурбек М., составитель азбуки, даже первую игранную недавно с большим успехом драму на ингушском языке написал: «Похищение невесты». В газету скоро наладились корреспонденции с мест, пишут много и, так как никаких правил правописания нет, разобрать написанное бывает очень трудно. Но главное сделано — положено начало. Стремление к просвещению, желание писать и читать на своем родном языке у многих ингушей большое. Будем надеяться, что при живом участии самою ингушского народа и при помощи со стороны ученых, изучающих кавказские языки, молодая ингушская письменность перешагнет и через другие трудности, стоящие на ее пути: разработает учебники, обогатит язык новыми словами и названиями, которых ингуши до сих пор не знали, но без которых им не обойтись в ингушской газете и книге; наконец, подготовит ингушей-учителей, которые укрепят ингушскую школу.

Чтобы дать вам понятие, читатель, об этих незнакомых вам трудностях, остановимся на некоторых из них: ингуш, умеющий говорить по-русски, назовет свой язык трудным — и, отчасти, он прав, потому что ингушский язык богаче русского некоторыми способами выражения, но очень беден и неудобен, когда дело доходит до таких понятий, которых история Ингушии не знала. По-ингушски в одном-двух словах можно выразить такие оттенки мысли, которые в русском языке потребовали бы многословных и долгих пояснений; но наряду с этим в ингушском языке нет, например, таких простых слов как «приказать» или «просить», потому что отношения между людьми, выражаемые этими словами, появились у ингушей лишь недавно и сложились иначе, чем у нас, русских; поэтому ингуши обозначают их просто словами «говорить», «сказать». Возьмем даже такое простое, казалось бы, выражение, как «ингушский язык» или «родной язык». Когда с нарождением ингушской письменности и школы на родном языке в этом названии встретилась надобность, неожиданно, может-быть, для самих ингушей оказалось, что на их языке подходящее выражение отсутствует, и пришлось придумывать новое название «не́аны мотт» — «материнский язык». Конечно, по-ингушски можно было бы сказать в этом смысле «вэй мотт» — «наш язык», но тут выяснилась одна очень любопытная особенность письменности, на которую мы, русские, просто не привыкли обращать внимания. Выяснилось, что не все то, что удобно в устной речи (в разговоре), может быть понятно и на бумаге, — в письме или книге. Пока ингуши в разговоре друг с другом будут называть свой язык «нашим языком», они будут прекрасно понимать друг друга и поводов к недоразумениям не будет, но как только вы начнете употреблять это выражение в книге, где речь может итти о многих других языках и читателем может быть и не ингуш, так сейчас же вы поймете все неудобство, а иногда прямую невозможность такого способа выражения. Но позвольте, спросит читатель, ведь вы же сами все время говорите об «ингушском» языке, ведь, существует же название «ингуш»? В том-то и дело, что «ингуш» — название, которое ингуши впервые узнали от русских, и других своих соседей. Сами ингуши себя так не называют. «Но ведь называют же они себя как-нибудь? Ведь, не может же быть такого народа, который не отличал бы себя от других особым названием!». Погодите удивляться, читатель, и такие народы на Кавказе существуют. Здесь мы имеем совсем иные отношения между племенами, чем те, к которым мы привыкли в России, в Европе. Для примера расскажу вам такой случай: в одном из ингушских аулов встретил я молодого человека родом из крайней нагорной области, Чечни, нанявшегося на лето пастухом к нескольким ингушским хозяевам. Молодой человек с большим воодушевлением исполнил нам несколько своих родных песен, язык которых, по отзывам слушателей-ингушей, очень мало отличался от их собственного и не походил на чеченский. Заинтересовавшись и желая проверить, не живут ли в этом ауле ингуши, каким-либо образом забравшиеся так глубоко в Чечню, я стал при помощи моих собеседников расспрашивать юношу, кто он, к какой народности он сам себя причисляет и кто живет в его ауле. Прежде всего оказалось, что вопрос о народности (национальности) перевести на ингушский язык было невозможно, и долгое время юноша просто не понимал, чего от него хотят. Наконец, когда его прямо спросили, кто он, ингуш или чеченец, он ответил, что он Сандыко́й как и все жители его родного аула, наречие которых совершенно одинаково с его собственным. И ничего больше мы от него добиться не могли. «Сандыкой» же было название его родного аула и вместе с тем «фамильное» прозвище рода, населявшего этот аул. Таким образом, мы должны считаться с тем, что на Кавказе есть еще отдельные аулы, говорящие на языке соседей, но не сознающие своей национальной (всенародной) принадлежности; есть целые народы, говорящие одним языком и не имеющие для себя и своего языка особого названия. Ингуши сами себя называют «галгай», но язык свой именовали до сих пор просто «наш язык», так же, как чаще и себя зовут: «наш народ». У них уже есть особое национальное имя, но они обычно не употребляют его по отношению к своему языку. Говорить «галгай мотт» — галгайский язык — не принято. Не правда ли, это удивительно с нашей с вами точки зрения, читатель, но все эти явления имеют свое глубокое объяснение. Очевидно, ингуши говорили на родном языке и называли его «нашим языком» прежде, чем сознали себя единой национальностью (народностью) и прежде, чем у них привилось слово «галгай» в этом общенациональном (общенародном) значении. Ингуши, как и многие другие народы Кавказа, вместе с их языками по происхождению считаются очень древними, но в то же время они — младенчески-юные, а отчасти еще совсем не родившиеся народности, «национальности», которые часто не успели еще выработать и особого названия для такого нового в их быту явления, как национальное единство.

ГЛАВА II

СЕМЬЯ И РОД («ФАМИЛИЯ»)

(Родственные связи, названия родства, родовой быт и жизнь ингуша: рождение сына, возмужалость, побратимство, брак, разложение рода, похороны)

Если вас спросят, читатель, кто был ваш дед, вы, пожалуй, ответите, что не застали его в живых, и, положа руку на сердце, сознаетесь, что никогда особенно не интересовались его личностью, и даже не сразу сообразите, как звали его. О своем прадеде вы уже наверняка ничего не знаете и не помните. И, конечно, не сумеете вы объяснить, откуда происходит ваша фамилия и кто первый из ваших предков стал носить ее[8]. Не то найдете вы у ингушей. Здесь, вообще, любят поговорить о старых временах. История Ингушии никогда не записана, и только эти беседы помогают молодому поколению запомнить кое-что по этой части из рассказов стариков. Но стоит вам только завести речь о предках и о происхождении фамилий ваших новых знакомых, как тотчас с увлечением начнут они рассказывать вам о своих «фамильных» предках, или «отцах», как они из называют. Редкий ингуш не насчитает до восьми — десяти таких «отцов» (или поколений). Каждого из них он назовет по имени и расскажет в придачу о подвигах и личных достоинствах многих из них. В этом перечне где-нибудь на десятом предке ваш собеседник остановится и скажет: вот от этого «отца» и пошла наша фамилия, названная так по его имени. Например, от предка, по имени «Ко́тия», в восьмом поколении пошла теперешняя фамилия Котиевых, от «Ма́лсэга» — фамилия Мальсаговых и т. д. Но словоохотливый рассказчик не остановится, и на этом. Он перечислит вам еще нескольких предков и дойдет до родоначальника нескольких «фамилий» и, может быть, дальше до родоначальника всего народа ингушей, или «галгаев», и даже до общего предка всех соседних родственных народов. Этого общего родоначальника, а вместе с ним и самого себя теперешний ингуш-мусульманин постарается, конечно, возвысить до небес. Он выведет его прямо из божественного рода самого основателя мусульманской веры — пророка Магомета. Это предание пришло в Ингушию вместе с мусульманством из Дагестана[9], где оно служило для прославления рода местных царьков и князей. Подобный рассказ можете вы и теперь услышать на плоскости от какого-нибудь старика-ингуша. Такой рассказчик говорит медленно, с достоинством роняя полновесные слова. Слушатели серьезно внимают ему, изредка обмениваясь замечаниями и прищелкивая языком от восхищения и удивления. Послушаем один из этих рассказов: «Был человек по имени Тырпал, что значит богатырь. Происходил он из Аравии, из рода Корейшитов[10], и понимал толк в вещах. Спал он в продолжение целой недели и целую неделю потом бодрствовал; был гордым человеком и обижал народ. Тогда люди из рода Корейшитов снесли его во время сна на корабль, перевезли на нашу сторону и оставили здесь. Мало-по-малу углубляясь в горы, он достиг страны ингушей. В те времена ни зверь, ни птица, — никто не жил еще в этих диких горах. Здесь он и поселился в пещере и завел скот и овец. Утром, уходя со стадом, он заваливал вход в пещеру огромным камнем. Случайно заехал сюда на охоту грузинский князь со свитой. Увидев пещеру и громадный заслон у входа, грузины сказали: „нам не под силу бороться с человеком, который ворочает такими камнями“, и возвратились домой. Здесь они выбрали красивую девушку-рабыню и подослали ее к богатырю. Тот принял гостью как следует и, возвращаясь домой, каждую ночь резал для нее барана. Так прошло три ночи, и богатырь стал расспрашивать девушку: „скажи мне, кто ты и откуда ты?“.

— „Я много слышала о тебе и, полюбив, пришла жить с тобой“, отвечала она. „Я не люблю тебя, и жизнь с тобой мне в тягость“, сказал он и отослал ее обратно. С тех пор и повелся обычай: по прошествии трех дней гость лишается права гостеприимства. Тогда грузины подослали к богатырю девушку, не рабыню, но и не княжеского рода. И с ней богатырь поступил точно так же. Наконец, грузинский князь послал к нему свою собственную дочь. Эта сразу пришлась богатырю по-сердцу, и по прошествии трех ночей он стал жить с нею, как с женой. Тогда грузины подговорили ее опоить мужа сонным питьем, связали его и вместе со всеми стадами отправили в Грузию. Здесь собрались князья на совет и стали решать, что делать с пленником. Одни предлагали застрелить его из ружья, другие — заколотить в бочку и бросить в воду. Но дочь прислала сказать отцу-князю: „Телом ты, как бык, а умом глупее, чем теленок. Я беременна. Хорошо еще, если родится девочка, — если же родится мальчик, мне с ним не справиться. Близко к сердцу примет он смерть своего отца и отомстит вам за его кровь“. Отец и все князья принуждены были согласиться с этими доводами, выделили часть имущества, приходившуюся на долю княжны, и опять поселили богатыря с женой на старом месте; Здесь родила она ему сына, державшего в руке лист, и назвали его Листом (Га). Второй сын родился с сыром (нэхч) в руке, и назвали его Но́хчуо (т.-е. чеченец). Он поселился в месте называемом Наша́х (откуда по преданиям выселились на плоскость соседи ингушей — чеченцы). Третий сын назван был Арстхуо, т.-е. арстхоец, и поселился в месте называемом Мерж (где рядом на плоскости жило родственное ингушам и чеченцам племя арстхойцев, или карабулаков, позже выселившихся в Турцию). Старший сын Га остался жить в мест Маг (в теперешней нагорной Ингушии). У него был сын Галга́, т.-е. Ингуш. У Галгая был сын Га́лмет. У Галмета был сын по имени Эндрий (Андрей). У Эндрия было четыре сына: Цикма, Гюй, Чо́па, Чекь. От Цикмы произошли: Ко́рбынхуо, Ма́шхуо, Эзди. У Корбынхуо был сын Бискь. У Биски — сын Эти, у Эти — Эшкь (Железо), у Эшки — Бо́чал, у Бочала — Ко́ртыж, у Кортыжа было четыре сына: Шо́лдаг, Умыр. Ша́хмырзы, Фа́ттыгангь; Шолдага сын был наш отец Га́ныж. У Ганцжа сын — я Суле́йма».

Так на пятнадцатом поколении добирается до самого себя наш собеседник, старик Бочалов, объясняя, кстати, и происхождение трех родственных народов: ингушей, чеченцев и карабулаков. Надо видеть оживление и горячность его слушателей, других ингушей, когда разговор заходит о том, чей род древнее и почетнее. Бочалов утверждает, что первоначально возвысились в горах 4 рода: Беркинхо́евы, род Ке́кеалы, т.-е. «Трех селений», Евло́евы и Цикмыхо́евы. К последним, происходящим от предка Цикмы, как мы видим, относит себя и сам старик-рассказчик. Однако, его слушатели ни за что не хотят согласиться с этим восхвалением потомков Цикмы. Разгорается жаркий спор, и, глядя на лица собеседников, нетрудно понять, что в таких спорах о древности и славе предков дело может дойти и до кинжалов.

Однако, не только в глубь времен уходит род ингуша. Родственными связями окружен он и в настоящем. Если мы с вами, читатель, постараемся сравнить в этом смысле наше положение с положением ингуша, разница получится очень наглядная. Русский — житель города, рабочий или служащий — в переездах, в погоне за заработком, быстро теряет из виду своих родственников. Дальше дядей, теток, племянников и двоюродных братьев-сестер, точного счета родства он не ведет да и их-то он часто годами не видит и не испытывает от этого особых неудобств. Более дальнюю родню он просто считает «десятой водой на киселе» и больше ворчит, чем радуется, когда такой непрошенный чудак вдруг вздумает навязаться ему в родственники.

Больше помнит и ценит своих родичей наше сельское население. Крестьянин неподвижнее, он обычно всю жизнь сидит в своей деревне, привязанный к своему хозяйству, к своей земле. Ему легче сохранить в целости свои родственные связи, и за семейными торжествами: свадьбой, крестинами и на похоронах нередко собирается в его доме десяток-другой близких и дальних родственников, приезжающих иногда из далеких деревень. Здесь за одним столом делят они хлеб-соль, обмениваются подарками и ведут счет родству по семьям матери и отца, по свойству и кумовству. Но и крестьянин не может сравниться в почитании родственников с ингушом. Насчитав восемь-десять поколений своих «отцов» и дойдя до своего «фамильного» предка, ингуш сообщит, что кроме одного сына, от которого по прямой линии происходит он сам, у родоначальника было еще несколько сыновей. От многих из них идет свое отдельное потомство. По нашему счету это выходят «семиюродные»-«девятиюродные» братья рассказчика, но он считает их своими настоящими родственниками, «однофамильцами». От более поздних предков точно так же отходят новые ветви, и некоторые теперешние ингушские роды, или «фамилии», так разрослись, что насчитывают по нескольку сот дворов и одну-две тысячи человек, большею частью рассеянных по разным селениям. Но все они держатся дружно и составляют один род, одну «тэйпы», как говорят ингуши, или одну «фамилию», как переведут они по-русски. Фамильные прозвища их — Котиевы, Мальсаговы и др. — переделаны уже на русский лад. Сами ингуши называют себя просто «сынами» или «потомками Котия», «потомками Малсэга» и так далее. И крупная фамилия, например, теперешних «сынов Малсэга» насчитывает больше 200 дворов и могла бы выставить в случае нужды целый эскадрон конницы. Таковы же по численности фамилии Плиевых, Аскановых, Бузургановых, Дедиговых и других.

Как видит читатель, «фамилией» называет ингуш совсем не то, что привыкли мы понимать под этим именем. Для ингуша «фамилия», это — круг людей, происходящих по преданию от одного предка в восьмом-десятом поколении. Всех этих однофамильцев ингуш и считает своими родственниками.

Как же называют ингуши такое фамильное родство? Все потомство «фамильного» предка считается сестрами и братьями между собой или, как говорят ингуши, «йиши-во́ши». Братом и сестрой будут для Мальсагова не только его родные братья и сестры, но и всякий взрослый мужчина или женщина из многочисленной фамилии Мальсаговых. Это странно для нас с вами, читатель, не правда ли? Но если поискать примеров, то не одни ингуши окажутся таким «братолюбивым» народом. Многие дикие племена считают родство точно таким же образом. Могли считать его так же и наши предки-славяне в те далекие времена, о которых сохранилось известие, что племена их жили отдельными родами.

Мы с вами, читатель, отлично понимаем, что значат слова «дядя», «тетка», «племянник», «внук», «дед» и «бабка», эти слова кажутся нам такими простыми и необходимыми в языке каждого народа, а вот ингушский язык, как оказывается, не знает этих название. Только слова: «отец» — «мать», «брат» — «сестра», «сын» — «дочь»[11] и могут помочь ингушу, если он хочет обозначить какую-нибудь степень родства. Но просто «брат» или «сестра» обозначают у него людей, принадлежащих к одной фамилии, которых на Кавказе по-русски называют «фамильными братьями». И вот чтобы сказать вам о своем родном брате, ингуш должен потратить много лишних слов: «отцу рожденный матерью брат» говорит он в таком случае, и это должно обозначать родного (происходящего от одного отца и от одной матери) брата. По-ингушски «брат отца» (или «сестра отца») будет вообще всякий дядя (или тетка) с отцовской стороны, но чтобы было понятно, что это — родной дядя, надо сказать «рожденный вместе с отцом брат отца»; «сын брата» обозначает племянника и т. д. Точно так же слово «отец» можно понять в смысле предка вообще, а слово «сын», вероятно, обозначало прежде всякого потомка и, если ингуш хочет сказать «внук» или «дед», он должен выразиться так: «сына сын» или «отца отец». Трудно приходится ингушу, плохо ворочается его древний язык, когда речь идет о семье и семейном родстве. Ведь семья народилась у него потом, первоначально был род («фамилия»), который сообща вел свое хозяйство, и в нем не было разделений на отдельные семьи. В те времена и зародились в языке ингуша эти названия родства. Но с тех пор протекло много времени. Общее родовое хозяйство раздробилось, и сам род распался, разделился на отдельные семьи, но память о прежних временах еще сохраняется в ингушском языке и счете родства.

Однако родство ингуша не ограничивается «фамилией», или родом отца, и там, где мы с вами, читатель, считаем отдельными родственниками или их семьями, ингуш считаем свою родню целыми «фамилиями»: в родстве числятся у него целиком вся «фамилия» матери и дальше фамилии «матеря матери» и «матери отца», т.-е. роды бабушек с материнской и отцовской стороны, — все они будут «сестры»-«братья» нашего собеседника. Родственники со стороны матери пользуются даже особым вниманием ингуша; о них он выражается так: «родственники по матери чувствительнее родственников по отцу» («ноаныхой деахойег буосеаг хет»). Чтобы закончить список родственников, укажем, что, кроме этих четырех фамилий, которые участвуют в родстве полностью, ингуш может иметь еще отдельных родственников, носящих фамилию чужого рода. Если одна из женщин отцовской фамилии т.-е. какая-нибудь «фамильная сестра», вышла замуж в другой род, то, дети ее, носящие родовую фамилию мужа, все же считаются по ингушскому обычаю «детьми сестры» или, как пояснит ингуш, «фамильными племянниками». Конечно, ближе всего приходятся они той семье, откуда происходит мать, но фамильный племянник потому так и называется, что вся фамилия целиком, иногда больше тысячи душ, приходится ему дядьями и тетками. Не правда ли, приятно иметь, читатель, такое количество дядюшек и тетушек! В ближайшем родстве между собой считаются, кроме того, те фамильные племянники, которые родились от двух родных сестер, хотя бы и вышедших замуж в две разные фамилии. Они называются особым именем «шу́чи», а дети их приходятся друг-другу также родственниками «мо́хчи». Наконец, чтобы закончить наш длинный перечень, добавив, что к родственникам причисляются еще фамилии свояков, т.-е. роды жены и мужа по отношению друг к другу.

«Какое, однако, множество родственников!», воскликнет читатель. «Целых пять родов да несколько фамильных племянников, двоюродных и троюродных братьев по матерям. Ведь это значит, что в родстве с ингушем находятся сотни, а иногда и тысячи человек. Да, что и делать-то с такой оравой!», ужаснется, может быть, читатель. Однако не бойтесь за ингуша. Из своей родни он умеет извлекать себе пользу. Конечно, не всякое родство в глазах ингуша одинаково близко. Ближе всего, разумеется, и для него родня, ограничивающаяся кругом его семьи, т.-е. дед и бабка, внуки, родные дяди, тетки, племянники, двоюродные братья и прочее. Семья, семейные связи, как и у нас, русских, уже пересилили и у ингушей древний род и понемногу начинают заслонять древнее «фамильное» единство. Скрытая и непрестанная борьба с ним ведется самой жизнью, но в некоторых наиболее торжественных случаях, ингуш еще отдает дань старому обычаю и не без пользы для себя возобновляет древние родовые связи.

Посмотрим же поближе, как проявляются сейчас эти связи. Вот у ингуша родился сын. Для ингуша это торжественный случай, в особенности, если родился первенец. Девочке здесь радуются, вообще, гораздо меньше. Тотчас же ребятишки обегают всю фамильную родню отца и матери, живущую в этом селении, и получают в награду за радостную весть сласти и другие подарки. Женщины-родственницы с подарками — бараном или курицей, пышками, сластями и рубашкой для новорожденного — приходят поздравить родителей. На третий-четвертый день родственницы матери приходят с люлькой, в которую впервые торжественно укладывают новорожденного. Наконец, на десятый-двенадцатый день, когда роженица окончательно встает и приступает к работам, отец режет барана и устраивает торжественный пир для всей своей родни.

Воспитание детей у ингушей, в особенности в горах, где сохранилось больше старых обычаев, отличается полной свободой и отсутствием телесных наказаний. Один житель плоскости, временно живший в горах, жаловался, что тамошние жители совсем не умеют наказывать детей. Ребятишки лет с четырех лазают, где им угодно, падают с казенных лестниц и балконов и что удивительнее всего, не разбиваются. Но главное, что возмущало этого затронутого городской жизнью ингуша, это — то, что дети кричат сколько им вздумается, а взрослые и не думают их наказывать!

До возмужалости дети находятся больше на попечении женщин, но можно наблюдать опять-таки в горах и довольно нежных и терпеливых отцов, что как-то не вяжется с нашим представлением о диких и суровых горцах.

Взрослым мальчик считается с 14–15 лет, когда он впервые берет в руки оружие, начинает ходить с винтовкой и кинжалом. Впрочем, возраст этот колеблется в зависимости от степени развития самого юноши. В прежние времена день совершеннолетия юноши справлялся с торжественностью, и дядя с материнской стороны дарил племяннику в знак его полной боеспособности оружие и коня с седлом. Теперь от этого обычая, кажется, осталось у молодых людей только шутливое обыкновение красть коней у своих дядьев (со стороны матери).

Есть особый обряд, с помощью которого два молодых человека, особенно сильно подружившиеся, могут на всю жизнь породниться друг с другом, сделаться «побратимами», или «названными братьями». Для этого почетные старики фамилии, к которой принадлежит один из молодых людей, идут в дом его товарища. За собой они ведут быка или барана для торжественного угощения. Придя в намеченный дом, старики обращаются к отцу и собравшимся там почетным родственникам другой стороны с такими примерно речами: «Мы хотим сделаться с вами друзьями, если вы на это согласны. Наш молодой человек по отцу и по матери хорошего происхождения. Ваш тоже из хорошей фамилии… Если они побратаются, то польза будет от этого для всей Ингушетии». «Мы согласны», отвечают старики другой фамилии. Получив согласие, пришедшие сейчас же режут быка, и хозяйка дома начинает готовить угощение. Когда все готово, в комнату, где собрались старики обоих фамилий, подают стакан с молоком и на блюде вареную грудинку, голову и курдюк, — почетные части зарезанных животных. Приводят обоих молодых людей: до этого они находятся обычно вместе с молодежью в другом помещении. Старший по летам берет стакан, опускает в него золотую или серебряную монету и говорит друзьям о значении названного братства: «Названные братья ближе всяких других родственников, даже ближе, чем единоутробные братья. В случае убийства одного из них, другой обязан мстить за его кровь, как за родного брата…». Затем оба молодых человека поочередно выпивают молоко из стакана и становятся как бы родными братьями на всю жизнь. Опущенная в стакан монета хранится у одного из них. С этого времени они называются по-ингушски «съевшими клятву друзьями» («дуу беа дуоттагый»), а по-русски это обычно переводят «присяжные братья». Обряд заканчивается обильным угощением стариков и молодежи, каждых в отдельном помещении. Молодежь устраивает танцы. На торжестве участвуют и девушки, и здесь представляется юношам случай высмотреть себе по-сердцу невесту.

Юноши вступают в брак обычно около 20 лет. По преданиям, в старину это случалось еще позже: по выражению одного старика, «женились, когда борода смешается с усами».

Выбор невесты для ингуша — дело не такое простое к легкое, как кажется на первый взгляд. Здесь впервые мы наглядно видим, какое огромное значение имеет для него многочисленная родня. Обычай поставил строгие ограничения, которые властью родителей и пожилых родственников разрушили счастье не одной пары ингушских влюбленных. Древний адат не разрешает ингушу жениться на всех его родственницах. Поэтому, если строго соблюдать это запрещение, ингушу нельзя жениться, во-первых, на всех своих «фамильных» сестрах, т.-е. на всех женщинах из фамилий отца и матери, а также из фамилий бабки отца и бабки матери. Кроме того, жениться нельзя на двоюродных и троюродных сестер, происходящих от родных бабки или прабабки (по женским линиям в первом поколении), т.-е. на «шучи» и «мохчи», как говорят ингуши, и на фамильных племянницах и их потомках до трех поколений включительно, хотя все они носят чужие фамилии. Как видим ингушу есть над чем призадуматься, прежде чем остановить на ком-нибудь свой выбор. Обычай здесь гораздо строже мусульманского закона «шариата», по которому жениться можно и на двоюродных сестрах. Но жизнь в лице молодого поколения ингушей ведет уже упорную борьбу против этих остатков когда-то сильного родового быта. Мало-по-малу запретный для любви круг родственниц делается уже и уже. Запреты с фамилий бабки по отцу и бабки по матери постепенно снимаются. Рушатся и другие запреты, несмотря на ворчание и противодействие стариков. В последние годы перед войной уже случился брак одного ингуша со своей «шучи» (т.-е. брак двоюродных брата и сестры от двух родных сестер), хотя этот случай и вызвал множество разговоров и нареканий по всей Ингушии со стороны строгих блюстителей обычаев.

Но и в пределах дозволенных фамилий отец и родственники жениха внимательно обсудят, пара ли жениху та или другая невеста, достаточно ли крепка и почетна ее фамилия, чтобы стоило родниться с ней, и т. д., и т. д. Здесь, как и во многих других случаях жизни, пожилое поколение ингушей еще любит поговорив о достоинствах и недостатках того или иного рода, посчитать древность его происхождения и принять все это во внимание при выборе невесты.

Свадьба у ингушей, как и у других горцев, представляет собой довольно красивое и своеобразное зрелище. Начинается она со сватовства. Сватают в присутствии отца жениха уважаемые и известные своей «доблестью» родственники: «Мы давно тебя знаем и любим, уважаем твой род», говорят они отцу невесты: «и хотим с тобой породниться. У нас есть жених — у тебя невеста…». Если тот считает их фамилию недостаточно знаменитой и партию для себя неподходящей, он отвечает уклончиво, что дочь моя, мол, больна, да и с лица неказиста, кривая и проч. Но сваты не сдаются: «не ради лица, мол, сватаемся, но из уважения к тебе и твоей фамилии хотим породниться с тобой на пользу всему ингушскому народу». Сватовство повторяется 2–3 раза. Сваты каждый раз ведут с собой баранов для угощения невестиной родни, и лишь на третий раз отец невесты, который успеет уже посоветоваться со своими родичами, дает окончательный ответ. Если даже брак для него нежелателен, он никогда почти не отказывает сватам наотрез. Но его отношение к сватовству проявляется в тех условиях, которые он ставит жениху. Он или заламывает невозможный «калым»[12] или ставит условием, чтобы взяли и привели к нему в качестве пленника какого-нибудь видного ингуша и проч. Сваты не подают и вида, что считают калым невыполнимым. Сейчас же посылают они домой за бараном, режут его, и начинается угощение, — происходит «обручение», — как скажет вам по-русски ингуш. Здесь устанавливается срок самой свадьбы, обычно 2–3 месяца, но иногда 1–2 года, в зависимости от величины калыма или трудности других условий выдачи невесты. Только вернувшись домой, родственники жениха начинают по настоящему советоваться и решают, смогут ли они внести такой «калым» или взять в плен указанного человека и т. д. В случае положительного решения вопроса, вся «фамилия» и другие родственники жениха принимают деятельное участие в подготовке свадьбы. Сообща помогают они жениху собрать нужный калым, устроить похищение пленника и пр. В случае нужды молодые люди отправляются с женихом даже на грабеж.

Все время до свадьбы и после нее жених и другие его родственники стараются оказывать всяческие услуги и внимание фамилии невесты. Один ингуш из фамилии N-вых, — получивший вполне русское образование, рассказывал мне, как в поезде случайно встретил он одного молодого человека из другой фамилии, которого он прежде не знал. Молодой человек проявлял необычайную любезность и предупредительность: бегал в буфет за чаем и пирожками, угощал, подавал шинель и т. д. Наш рассказчик был этим растроган и все повторял про себя: «какой прекрасный молодой человек!». Представьте же себе (если вы хоть на минуту сможете встать на место ингуша) его разочарование, когда он впоследствии узнал, что этот услужливый юноша просто был в то время женихом одной из N-вых, еще не получившим окончательного ответа родителей невесты. «Жаль, что тогда не знал я этого» с сокрушением вспоминал рассказчик: «а то бы задал я ему жару». Правда, невеста в этом случае приходилась рассказчику всего только «фамильной» сестрой и в ближайшем родстве с ним не состояла, но и в этом случае внимание со стороны жениха имело свой смысл, и малейшее недоразумение с «фамильным» братом невесты могло повлиять на исход сватовства, если бы родителям невесты пришлось выслушать мнение их обиженного «фамильного» брата.

Между тем жених ходит в гости к тестю и скромно простаивает у него в доме где-нибудь возле входа, обычно молча, лишь изредка отвечая на вопросы: ни сидеть, ни принимать свободного участия в беседе жениху в присутствии будущего тестя из «уважения» не полагается. Не видит жених до самой свадьбы и невесту, а тещу видеть ему, по старому обычаю, вообще нельзя в течение всей жизни. Поэтому не редкость встретить и теперь ингуша, который в первый раз увидел свою тещу лишь через 10–15 лет после женитьбы.

Все это время отец невесты, особенно, если он поставил жениху невыполнимые условия, принимает самые решительные меры к охране своей дочери, старается выпускать ее из дому только под присмотром или даже совсем запирает ее в комнате, если замечает, что жених пользуется симпатией с ее стороны. Иначе пойдет как-нибудь под вечер невеста по-воду, а где-нибудь за кустом уже поджидает жених с парой молодцов-родственников — хвать ее на коня и был таков. Укроется он где-нибудь в доме влиятельного, известного на всю Ингушию человека — жениху не принято отказывать в гостеприимстве и покровительстве в таких случаях — изнасилует невесту, если украл ее против ее воли, и, как за каменной стеной, за своим хозяином будет вести переговоры о примирении со своим тестем. И тому, делать нечего, придется согласиться на брак, и на обычный «калым», — потерянного не воротишь. Вам могут рассказать много случаев, обрисовывающих эти отношения. Вот один из них: один ингуш, отличавшийся особенной храбростью, сидел в тюрьме во Владикавказе; ему удалось бежать. Скрываясь по аулам у родственников, он полюбил одну ингушку, девушку, получившую среднее образование и служившую учительницей, которая ответила ему взаимностью, и посватался за нее. Старик — ее отец, известный своей скупостью, заломил невозможный «калым» и запер дочь в четырех стенах. Наш молодец собрал своих молодых родственников и поехал добывать «калым». Им удалось ночью угнать целый табун коней, которого хватило бы на уплату «калыма». Но в самую последнюю минуту жених был ранен пулей в живот. Без звука склонился он на гриву коня, оторвал зубами кусок черкески, заткнул им рану, чтобы не текла кровь, обнял шею лошади и приказал товарищам ехать домой, зорко следя за добытыми конями. Когда всадники вместе с желанным «калымом» добрались до аула, уже мертвым сняли они жениха с седла. Этот случай горячо обсуждался моими знакомыми, молодыми ингушами, и ни один из них не был на стороне отца, своей скупостью погубившего и счастье дочери, и «настоящего» человека.

Но пусть наша свадьба идет своим чередом. Собрав и приготовив, часто при деятельной поддержке всего рода, «калым», т.-е. выкуп за невесту[13], отец жениха отправляет его с одним из родственников к отцу невесты, и назначается день самой свадьбы. «Калым» обычно идет на расходы по закупке и заготовке приданого, состоящего из носильного и постельного белья, платья, зеркала и медных таза, кувшина для ношения воды и большого таза для очистительных омовений. Свадьба бывает чаще под четверг или под понедельник днем[14].

Накануне свадьбы «фамильные» родственники жениха сообща едут в лес и привозят ему иногда до 20-ти возов дров. Делается это без всяких просьб с его стороны и служит одним из наглядных выражений родственной близости и помощи его однофамильцев. В день увоза невесты родственники жениха во главе с его отцом готовятся ехать за нею; в доме готовят кушанья для пира, режут баранов, варят брагу, делают пышки… В это же время отправляют быка и баранов к родителям невесты для предстоящего там угощения. Наконец, поезд трогается. Едут во главе с отцом жениха все мужчины-родственники (за исключением части ровесников жениха, которые остаются вместе с ним) и несколько девушек. Сам жених не принимает участия в этом наиболее важном моменте свадьбы. И он, и невеста еще за 2–3 дня перед тем уходят из родительского дома: жених к своему ближайшему родственнику-товарищу, невеста — к своей родственнице-подруге. Жених старается всем своим поведением показать, что свадьба его мало занимает.

Когда поезд за невестой частью верхами, частью в экипажах прибывает к дому тестя, гостей торжественно встречают во дворе: тесть — мужчин, а собравшиеся девушки, родственницы невесты, — приехавших девушек, и в отдельных помещениях происходит прием и угощение тех и других. Затем, молодежь веселится под звуки «пандыра» или «чо́нгиря»[15]. В прежнее время тут девушки пели песни. Они становились в две шеренги — невестина сторона против жениховой — и, обмениваясь шуточными попевками, высмеивали противную сторону. Вот образец таких песен:

Сторона жениха:

И так не говорите И эдак не говорите, Не говорите подобно камням, перекатывающимся в воде. Мы будем говорить, слова отделяя, как кольца кольчуги. Одного взмаха плетью довольно доброму коню, Одного слова довольно умному человеку. У доброго молодца одна забота: горячить довзнузданного коня над кремнистой кручей; У отца его другая забота: лежать, ворочаясь с боку на бок…

Сторона невесты:

Каков наш жених? Голова у него, как дышло у сохи, Глаза у него, как у кошки-оборотня, бегущей на колдовство Усы у него, как в помете вымазанные ветки веника, Брюхо у него, как у телки, опившейся болтушки, Каковы ноги у жениха? Как покрытые осенним инеем тыквы.

Сторона жениха:

Ты одушевляешь войско, молодец, колыхая знамя на лугу, Ты одушевляешь войско, молодец, выезжая вперед, Если возьмешь, — бери крепость-Кизляр[16], Если не возьмешь, — не губи даром батюшкиных сыновей.

Наконец, веселье прекращается. Надо засветло поспеть с невестой в дом жениха. Заплатив выкуп женщинам, охраняющим двери, невесту, покрытую фатой, выводит под правую руку на двор из ее убежища в доме подруги родственник жениха, — по обычаю тот, у кого живы отец с матерью; она прощается со своими подругами, и поезд трогается. Невесту сопровождают девушки-родственницы жениха. Приблизившись к цели поездки, весь поезд объезжает кругом квартал, в котором помещается дом тестя.

При входе в свое новое жилище невеста должна переступить через веник, положенный на «циновку»[17] на пороге, хотя переступать через веник у ингушей, вообще, не принято. Ей сейчас же дают мед в одной ложке и масло — в другой, приговаривая: «будь мягка, как масло, и сладка, как мед». Затем невесту сажают за занавеску, где в обществе нескольких девушек она остается все время, пока празднуется свадьба: 2–3 дня. Чтобы молодая была плодовита, на колени к ней сажают ребенка, обычно, мальчика; невеста ласкает малыша и отдает обратно матери, отдаривая ее деньгами. В тот же день мулла совершает несложный мусульманский обряд венчания в отсутствии жениха, ограничиваясь опросом родителей.

К концу третьего дня девушки вводят невесту в комнату жениха, которого все еще нет дома. Товарищ, у которого гостит жених, режет барана, жарит бараньи почки и относит в комнату, где ожидает невеста. Под звуки выстрелов в сопровождении молодежи жених направляется к дому родителей и вместе с невестой съедает приготовленное угощение. В окнах и дверях теснятся любопытные, и товарищу жениха, который, вообще, принимает на себя роль покровителя молодой пары, стоит большого труда отогнать непрошенных зрителей. Посторожив немного на улице, и он, наконец, удаляется домой, и молодые остаются одни… На утро молодой муж скрывается опять из дому и проводит у своего приятеля еще две-три недели.

Торжественная сторона свадьбы закончена. Родственники, принимавшие в ней участие, расходятся, наконец, по домам и дарят на прощание отцу жениха деньги, кто сколько может[18]. Теперь молодая с открытым лицом входит в круг семьи мужа и приступает к обычным работам по хозяйству. Недели через две отправляется она в первый раз по-воду. Ее сопровождают женщины-родственницы и ребятишки. Когда она зачерпнет воды, в колодезь или источник бросают новую иглу и яйцо — «для матери воды и природы», а женщины в это время приговаривают: «Пошли нам счастливой жизни» и другие пожелания. Возвратившись домой и по-праздничному отужинав, молодая становится рядовым членом своей новой семьи.

Однако в отношениях снохи к ближайшим родичам мужа и даже ко всем его однофамильцам на всю жизнь сохраняются некоторые смешные на наш взгляд запреты и ограничения. По обычаю, замужняя женщина не должна называть по имени родственников-однофамильцев мужа, в особенности его отца, мать и братьев. Этим она выказывает свое «уважение» к ним. Жена или переиначивает имя такого родственника, например, «Кус-хаджи» вместо «Муса-хаджи», или называет иносказательно — «младший» (младшего брата мужа), «наша» (близкую родственницу мужа), «отец», «мать» (свекра и свекровь) и т. д., с своей стороны, и муж при родителях и старших братьях стыдится говорить с женой, а по отношению ко всей родне жены, к ее «фамилии», он до конца жизни сохраняет известную, хотя бы показную услужливость и почтительность. С тещей же старый обычай не позволяет ему видеться всю жизнь.

Вступив полноправной четой в число семейных «фамильных» родственников, молодая пара входит обычно и в число отдельных хозяйств родного аула. Ингуши, в противоположность некоторым другим земледельческим народам, не любят жить большими невыделенными семьями. Молодая пара при поддержке своих ближайших родственников, а иногда и всей «фамилии» старается построить себе поскорее отдельный домик, получить отдельный земельный участок и завести свое собственное хозяйство. Каждая такая отдельная семья насчитывает на плоскости, в среднем, не больше 5–6 человек. Но обычай, припоминающий те времена, когда все достатки ингуша держались еще на скотоводстве, выставляет два непременных признака, которым должно удовлетворять отдельное хозяйство. Это, как выражаются ингуши, «отдельный огонь» и «отдельный скот». «Отдельный огонь» обозначает здесь отдельный домашний очаг, т.-е. отдельное жилое помещение, отдельный дом. Однако, отдельно построенного дома еще недостаточно, и ингушские судьи могут и теперь, по старому обыкновению, обратить главное свое внимание на способ владения скотом, например, у двух родных братьев. Если скот между ними поделен, их хозяйства; признаются отдельными, если же нет, — оба брата, хотя и живущие в разных домах, считаются невыделенными и, по обычаю, сообща отвечают за всякий вред, нанесенный одним из них. И это несмотря на то, что теперь на плоскости не скотоводство, а, главным образом, земледелие кормит ингуша.

Надо заметить, что и селились-то ингуши в аулах, особенно в прежние времена, отдельными родовыми кварталами (по-ингушски «куры»), стараясь строиться каждый вместе со своим родом («фамилией»). Названия многих теперешних плоскостных аулов происходят от фамильного прозвища того рода, который первым поселился на этом месте и положил начало селению. И до сих пор еще во многих аулах такие роды-основатели, живущие отдельными кварталами, составляют значительную часть населения. Так, в селении Плиеве 100 дворов, «сынов Плия» или Плиевых, в селении Базоркине 30 дворов Базоркиных и т. д. Но теперешняя жизнь дает уже меньше поводов к такой сплоченности отдельных фамилий. Теперь она понемногу разбрасывает представителей одного и того же рода по разным аулам на плоскости. И, смотришь, то нужда, то вражда, часто со своими же родственниками, забрасывает отдельные дворы ингушских фамилий в разные селения, и наоборот, перемешивает в одном ауле представителей многих (часто до десятка) «фамилий»; вместе с этой родовой чересполосицей постепенно будут забываться и исчезать и родовые связи. Однако не только разбросанность родов по разным аулам способствует этому, есть более глубокие причины, заставляющие ингуша пока еще, правда, едва заметно, но все же несомненно порывать со своими «фамильными» связями. Чаще всего это проявляется в изменении фамильного прозвища. Если вы поставите себя на мгновение на место какого-нибудь ингуша, носящего одно из обычных мусульманских имен, например, Магомета или Алхаста[19], то вы сразу поймете, читатель, как неудобно ингушу носить одну общую родовую фамилию в условиях теперешней жизни. В многочисленном роду каких-нибудь Мальсаговых, Плиевых и других Магометы, Алхасты и проч. насчитываются десятками, если не сотнями, как Иваны в наших деревнях. По отчеству ингуши друг-друга не называют. Поэтому, если вид на жительство, письмо или денежная расписка будут помечены именем Магомета Мальсагова, может произойти множество недоразумений и неудобств, которые совсем отравят жизнь бедному Магомету. Особенно, если он, как человек предприимчивый, не ограничится сельским хозяйством, а начнет вести денежные и торговые дела в городе, будет пользоваться почтой, банком, железной дорогой. Во всех этих случаях он постарается назвать себя новой фамилией по имени отца, и в документах, а вслед затем и в быту за ним быстро укрепляется это новое фамильное прозвище, выделяющее его и его потомство среди всех «однофамильцев». Так родились и родятся у плоскостных ингушей новые фамильные прозвища Маматиевых, Мартаза́новых и многих других, происходящие от имен Маматия, Мартаза́на и др., т.-е. от имени отца того, кто первый стал называться этой фамилией. Конечно, семьи, придумавшие себе новую фамилию, еще помнят, к какой древней родовой «фамилии» они принадлежат, и считаются еще «сестрами-братьями», входящими в этот род. Но вновь создавшееся фамильное прозвище, это — лишь первый шаг к окончательному распадению древнего рода и выделению из него отдельных семейств с семейными «факельными» прозвищами, как у нас русских. Надо признать, что теперешняя жизнь дает ингушам много поводов к такому распадению. Внутри одного и того же рода, каждая семья отдельно ведет свое хозяйство. Поэтому естественно, что одни семьи богатеют, другие беднеют. Один и тот же род постепенно расслаивается на семьи разного достатка, и как бы ни был он дружен и сплочен в отдельных торжественных случаях жизни, — это не может помешать росту неравенства и недовольства между отдельными семьями. И вот мы часто можем наблюдать, как скрытое недовольство, чаще всего происходящее из отношений обедневших или богатеющих сеней к остальным «середняцким», порождает открытые столкновения, ссоры и недоразумения. Поссорившееся со своими сородичами, такое семейство же нарочно старается изменить свою фамилию и порвать свои старые родовые связи. Так, вследствие вражды выделилась из рода Леймо́евых семья Маматиевых, фамильное прозвище которой дал Га́льми, отец известного ингушского кооператора, по имени своего отца Маматия. Сделано это было с намерением, чтобы подчеркнуть полный разлад со своими родственниками Леймоевыми.

Не меньше поводов к разрыву родового единства имеют и богатеющие семьи немногочисленных пока в Ингушии мелких торговцев, ростовщиков и т. д. Им, конечно, еще неприятнее бывает поддерживать связи с многочисленной и часто нищей родней, оказывать гостеприимство и внешнее уважение тем из своих старших по родству однофамильцев, которых они, пообтесавшись в городе, считают грубыми дикарями. Особенно же в тягость становятся родственные связи такому купчику, если они вынуждают его раскошелиться и, по обычаю, оказать денежную помощь какому-нибудь бедному родственнику-однофамильцу. Один такой мелкий лавочник искренне жаловался мне, что вот сейчас приходится ему принимать у себя своих родственников-однофамильцев, которых он считает настоящими ворами. Ему приходится не только скрывать свое возмущение, но и кормить в своем доме целую ораву непрошенных гостей, всячески ухаживать за ними, изображать из себя приветливого хозяина до тех пор, пока родственники и посредники-судьи, собравшиеся в его доме, не разберут одного «воровского» дела, которое может продлиться целую неделю. Он жаловался на крупные траты, которые ему приходится производить на угощение, на неотесанность и грубость гостей, но больше всего на то, что он, честный лавочник, привыкший больше всего на свете уважать частную собственность, должен спокойно смотреть, как в его доме собрались воры и решают свои воровские дела, и не только смотреть, но и прислуживать им. Дело это настолько характерно, что я воспользуюсь случаем рассказать вам о нем. Компания молодых людей, родственников рассказчика, угнала где-то стадо овец и перепродала их одному ингушу, получив за это договоренные деньги. Через некоторое время овцы были опознаны владельцем и отобраны у покупателя. Покупатель стал требовать обратно заплаченные за овец деньги. Для решения этого щекотливого вопроса, обязаны ли те, кто крал овец, вернуть деньги покупателю или нет, обе стороны согласились, по ингушскому обычаю, передать дело судьям-посредникам, которые все время разбирательства должны находиться на хлебах обеих сторон и их родственников. Чем кончилось это дело, мне неизвестно, но решение его по ингушским обычаям совсем не так просто, как казалось бы нам с вами, читатель. Ингушское доморощенное правосудие за последнее время получает такой уклон, что потерпевший покупатель, вероятно, не получит обратно своих денег. Впрочем, об ингушском посредническом суде и его решениях мы еще поговорим в дальнейшем.

Итак, интересы отдельных семей все чаще и чаще идут вразрез с единством рода-фамилии. Они постепенно раздирают его изнутри, и приближается время, когда от родового быта в Ингушии останутся одни предания и рассказы.

Смерть и похороны — последний важный случай на жизненном пути ингуша, когда еще раз с особенной силой проявляются древние родовые связи. С вестью о смерти немедленно рассылаются по всем селениям, где есть однофамильцы умершего, всадники-вестовые. Не известить о смерти родственника, значит нанести ему кровную обиду. Получив такое извещение, мужчина-родственник спешит верхом на похороны. Односельчане-родственники умершего сообща едут в лес и привозят в его дом несколько возов дров для приготовления поминального угощения. Хоронится умерший без гроба в саване по обычному мусульманскому обряду. Крупные фамилии часто имеют при аулах плоскостной Ингушии отдельные родовые кладбища, которые они сообща окапывают рвами и содержат в порядке. На родовом кладбище хоронят только представителей какого-нибудь одного рода. Для мелких же родов существует общее кладбище, — на котором может быть похоронен каждый ингуш — житель аула. После того, как предадут тело покойника земле, устраивается поминальное угощение, на котором участвуют все приглашенные родственники. По окончании поминок родня собирает деньги в пользу семьи умершего; этих денег часто бывает достаточно, чтобы окупить расходы по похоронам.

Так проходит жизнь ингуша, вся еще во власти родовых воспоминаний. Начиная с люльки, в течение самостоятельной жизни в ауле, в родовом квартале многочисленных братьев-однофамильцев, и до могилы на родовом кладбище, ингуш все еще припоминает те времена, когда он жил не отдельной семьей и отдельным хозяйством, но был членом одного большого хозяйства-рода. Однако, если вы, читатель, захотите поближе узнать, какова была эта древняя ингушская жизнь и в чем сильней всего чувствуется ее власть теперь, вы должны познакомиться с обычаем кровной мести.

ГЛАВА III

КРОВНАЯ МЕСТЬ И ИСТОРИЯ НАГОРНОЙ ИНГУШИИ

(Убийства и месть, мстители и ответчики, «нападение на дом», пени за убийство, пени за ранения, суд посредников, присяги, соучастие в убийстве, право убежища, «охрана труда», пени за кражи, происхождение «хороших» и «плохих» фамилий, объединение галгаев, освобождение «рабов»)

Если мы, жители деревень или городов центральной России, попадем на Кавказ, то нас могут поразить здесь рассказы о частых случаях убийств между горцами, жителями этой страны. Мы услышим, что одно убийство, происшедшее даже только по неосторожности, непременно вызывает другое, так как родственники убитого мстят за его смерть убийце. Эта месть за смерть и называется «кровной местью», или «враждою» (по-ингушски «доу»), а люди, которые враждуют друг с другом из-за убийства, называются «кровниками» или состоящими в «кровной вражде» («до́ухой»). Со стороны, нам, русским, может показаться, что все эти убийства происходят только потому, что жители Кавказа меньше ценят человеческую жизнь, чем мы с вами. «Удивительный народ!» скажет какой-нибудь заброшенный случайно на Кавказ тамбовский крестьянин о наших ингушах, чеченцах и других: «и что это за люди: для них, что барана зарезать, что человека — все одно». Такое объяснение годится, однако, лишь с первого взгляда. Правда, горцы Кавказа, как все жители юга, вспыльчивее нас, северян. И если случаи поножовщины известны и в наших деревнях и городах, не приходится удивляться, что бывают убийства и среди ингушей часто из-за каких-нибудь пустяков в случайной ссоре. Убийства облегчаются тем, что оружие — винтовка или револьвер, кинжал — у ингуша всегда под руками. Причины таких убийств, конечно, разнообразны. В ссоре молодых людей, например, на вечеринке в присутствии девушек, когда самолюбие юношей особенно насторожено, или в споре из-за личных достоинств, из-за славы и древности своего рода, из-за какой-нибудь случайно сказанной колкости и т. д., и т. п. кинжалы в руках ингушей подчас сами начинают резать, а ружья стрелять. Довольно часты убийства и от неосторожного обращения с оружием. Например, на свадьбе или в других торжественных случаях, когда ингуш привык выражать свое удовольствие выстрелами на воздух, во время такой беспорядочной стрельбы иногда оказываются раненые и убитые. Но бывают, наконец, и случаи споров из-за денежных расчетов, неуплаты долга и проч., которые тоже вызывают убийства; раз убийство произошло, будь то случайное, неумышленное или намеренное, — в дальнейшем все идет уже по строго определенным обычаям, свято сохраняющимся от старых времен.

По обычаю у ингушей остается совершенно безнаказанным и считается как бы в порядке вещей убийство отцом сына, если оно совершено в наказание за какую-нибудь крупную, по ингушским понятиям, вину.

В последнее время бывают также случаи, когда в ссоре убивают родного брата и даже отца. Из-за убийства двоюродного брата, родного дяди или племянника начинается, как говорят ингуши, «неприязнь», т.-е. разрыв родственных отношений между семьями. Все такие убийства кровной мести еще не вызывают, хотя и ложатся позором на голову убийцы; о них ингуши метко выражаются: «Собака сожрала свое собственное молоко» и считают это внутренним делом семьи потерпевшего. По этому поводу старики, конечно, говорят, качая головой: «В старое время таких дел не водилось; это все потому, что теперь народ избаловался». Но пройдет одно-два поколения, и при какой-нибудь ссоре между потомками убитого и убийцы первые могут припомнить старое преступление и заставить наследников убийцы ответить за преступление их предка. За убийство троюродного брата уже может быть объявлена месть, хотя, обычно, в таких случаях кончают дело примирением. Если же убийца и убитый не принадлежат к ближайшим по ингушскому понятию родственникам, то родичи убитого объявляют непримиримую кровную вражду убийце и его ближайшим родственникам и всяческими способами ищут случая отомстить за кровь, т.-е. убить в свою очередь убийцу, или его ближайшего родственника. Эти лица считаются ответственными за преступление и подвергаются настоящему преследованию со стороны родичей убитого. Их подстерегают из засады, всячески выслеживают, часто не дают показаться днем даже во дворе своего дома, до тех пор пока не будет убит кто-либо из них, и тогда вражда считается оконченной. Но если убийца умрет сам по себе или будет только ранен, вражда продолжается, а вместо умершего намечается другой родственник, который должен заплатить своей жизнью за чужую вину. Пока длится эта кровная вражда, все родственники обеих сторон принимают в ней участие, — различное, смотря по степени своего родства. Для того, чтобы лучше понять этот обычай, припомним еще раз родственные связи ингуша. Род, как единая большая семья, все члены которой приходятся друг-другу братьями, уже давно перестал существовать для ингуша, хотя и сохраняется в ингушских названиях родства. Ближе всего это заметно как-раз по кровной мести. Всех своих родственников — однофамильцев ингуш теперь делит на две неодинаковые части: дальних родственников, и ближних, т.-е. родственников, так-сказать, второго и первого сорта. Родственники ближние связаны между собой уже настоящим семейным родством, хотя для нас с вами, читатель, ингушское семейное родство и показалось бы, пожалуй, слишком большим и обременительным. Сюда относятся родственники из «фамилии» отца в пределах 3–4 поколений, т.-е. родные и двоюродные деды, отцы и родные дяди, родные и двоюродные братья, сыновья, родные и двоюродные племянники, родные и двоюродные внуки. Сюда же причисляются и некоторые родственники по материнской линии (из «фамилии» матери), т.-е. дядья по матери, которые пользуются у ингушей особым почетом и двоюродные братья со стороны матери. Из «фамилии» матери отца (т.-е. родной бабки по отцу) особо родственным считается двоюродный дед (брат матери отца), наконец, из чужих «фамилий» — родные «фамильные» племянники и их сыновья (т.-е. двоюродные внуки по женской линии) и «шучи» (двоюродные братья от родной сестры матери) и их сыновья. Все перечисленные ближайшие родственники убитого могут отомстить за него по собственной инициативе, хотя и делают это обычно с ведома и согласия семьи убитого. Остальные родственники: «фамилия» отца дальше 3-х поколений, «фамилия» матери, «фамилии» бабок по отцу и по матери, «мохчи» (троюродные братья, происходящие от 2-х родных сестер), не родные «фамильные» племянники и проч., считаются дальними. Отдельные лица из них, особенно «мохчи» и однофамильцы отца и матери сами обыкновенно не воюют с убийцей, но должны всячески помогать своим потерпевшим родственникам «искать крови», т.-е. мстить. Они выслеживают врагов и извещают своих, наконец, при случае и по приглашению ближайших родственников могут принять участие и в самом убийстве.

Но дальние родственники убитого участвуют в мести также другим способом. Они избегают встречаться, говорить и иметь какие-либо общие дела со всеми родственниками убийцы по отцу и по матери, его родными «фамильными» племянниками и проч. В Ингушии вам бросится в глаза одна особенность, что ваши знакомые ингуши часто избегают заходить с вами в тот или иной дом, объясняя это «маленькими недоразумениями», тем, что они «питают неприязнь» к тем или иным семьям: «иегыз коаб», как выражаются они по-ингушски. Мы назвали бы это «бойкотом», т.-е. прекращением всяких деловых сношений с враждебной стороной. К такому же способу борьбы прибегают в иных случаях целые государства или общественные организации и в передовых странах Европы, когда не хотят или не могут пустить в ход оружия.

Словом, все перечисленные нами ближайшие родственники-мужчины являются и сейчас еще для ингуша той боевой силой, тем войском, которое он может собрать в случае столкновения с враждебными родами. Следует помнить, что нападение на убийцу и его дом прямо и называется у ингушей «войною» («туом»), а принимающие участие в нападении родственники — «войском» («бо»). Если это так, то дальних родственников нападающей стороны мы можем сравнить с тыловыми и вспомогательными войсками, а перечень всех ближайших и дальних родственников, которые должны принимать участие в ведении войны против убийцы, — с мобилизационным списком, по которому теперешние государства держат на учете и в случае войны призывают своих солдат. Вся разница только в том, что ингуш держит все свои списки в голове, знает их на-память так хорошо, что не редкость встретить здесь человека средних лет, который легко и ни на минуту не задумываясь перечислит вам больше сотни своих дальних и ближних родственников. Каждого из них, вплоть до детей и давно умерших предков, он назовет по имени, укажет степень его родства и сообщит многие другие подробности из его жизни[20].

Родственники убийцы также делятся на две части: ближайших, которые наряду с убийцей могут быть лишены жизни из мести, и более дальних, которые находятся только под «бойкотом». Конечно, ответчиков, т.-е. родственников, которых можно убить, по обычаю гораздо меньше, чем тех, кто обязан охотиться за ними. Теперь, по ингушским обычаям, родственники убитого мстят только немногим из «фамилии» ответчиков: они имеют право убить самого убийцу или вместо него его родного брата, особенно невыделенного, отца или взрослого сына. Каждый из ответчиков, — тех кого можно убить, — называется, собственно, «кровником», ответчиком за кровь или «ме́арий», как говорят ингуши. Если убийца умрет своей смертью или бежит куда-нибудь в дальние, края, то один из этих ближайших родственников занимает его место в глазах мстителей и должен ответить за чужую вину. Из более дальних, мщению может подвергнуться родной дядя или племянник, или двоюродный брат убийцы. Женщинам, детям и дряхлым старикам не мстят, но на них на-ряду со всеми остальными родственниками из «фамилий» отца и матери убийцы, а также его фамильными родными племянниками, «шучи» и прочими распространяются неприязненные отношения — «бойкот», о котором мы уже говорили раньше. Из рассказов о том, как происходила кровная месть в старые времена, когда ингуши жили еще в своих горах, не подчиняясь никакой посторонней власти, видно, что раньше ответчиками за убийство была вся «фамилия» убийцы до десятого поколения включительно. Самое мщение за кровь в те времена подчинялось более строгим правилам, соблюдавшимся у горцев до недавнего времени. Любопытно послушать подробное описание такой «старинной» мести.

Положим, что где-нибудь в Ингушии только-что произошло убийство. Убийца обыкновенно спасается бегством и прячется в своем доме или чаще в высокой боевой башне («воу»), если дело происходит в горах. Его ближайшие родственники наготове, с оружием в руках спешат собраться сюда же и с часу-на-час ждут нападения врагов. Между тем весть об убийстве доходит и до родственников убитого. Тотчас же съезжаются все ближние его родные, на которых ложится тяжелая обязанность отомстить за смерть. На весть об убийстве спешат и дальние родичи, чтобы выразить свое сочувствие потерпевшим и, в случае нужды, оказать им всяческую помощь. Собирается родственный совет, на котором решается вопрос, кого наметить ближайшей жертвой мщения. Намечается, конечно, прежде всего сам убийца и в качестве его заместителей, на всякий случай, еще несколько человек его ближайших родственников, при чем стараются выбрать наиболее видных и «знаменитых» ответчиков, чтобы их смертью с лихвой окупалась потеря убитого. Решающий голос в таком совете имеет старшее поколение родичей — «старики»: отец и дед по отцу убитого, родные дяди по отцу и матери, «шучи» отца (т.-е. двоюродный брат отца, происходящий от родной сестры матери отца), наконец, двоюродный дед из фамилии матери отца (т.-е. брат матери отца). Старики обыкновенно только руководят местью, помогают молодежи своими советами и указаниями, но сами не принимают участия в «военных действиях». Если же молодых мстителей (родные и двоюродные братья, «шучи», сыновья, родные и ближайшие «фамильные» племянники, родные и двоюродные внуки, сыновья «шучи» убитого и проч.) для успеха дела недостаточно, то исполнение мести берут на себя и старики. На совете родственников обычно решают устроить нападение на дом убийцы. Для этой цели быстро собирается боеспособная молодежь, к которой по приглашению или без приглашения присоединяются и более дальние родственники. Но вот совет окончен, оружие приведено в порядок, и шайка мстителей или «войско», («бо»), как говорят ингуши, двигается в сопровождении толпы зевак и мальчишек к дому убийцы. Подойдя к нему с шумом и выстрелами, «войско» начинает перестрелку и перебранку с запершимися в доме кровниками, которые в свою очередь не остаются в долгу и отвечают тем же. Перестрелка обходится обыкновенно без поранений и убийств, так как обороняющиеся хорошо защищены, а сами стреляют скорее для устрашения, так как вторичное убийство может только ухудшить их положение. Но бывают случаи, когда, смотришь, в такой перестрелке случайный выстрел осажденных вдруг убивает проходящую по двору жену хозяина дома. Однако это событие, может быть, происшедшее не без умысла, не влияет на поведение нападающих: осада продолжается. Этот первый шаг к исполнению мести — нападение на дом — называется по-ингушски «войною» («туом»). Как и во всякой войне, нападающим надо кормить свое войско, и вот здесь, по обычаю, на второй день осады с осажденных торжественно требуется «войсковой бык» («бе уст»), т.-е. бык для угощения «войска». Если быка добровольно не отдают, то осаждающие жгут и грабят постройки, берут скот силою и тут же на кострах из обломков деревянных строений начинают готовить угощение. Поэтому «войскового» быка нападающие обычно, получают довольно легко. На третий день нападения войско требует с осажденных выкупа за снятие осады и прекращение открытой «войны». Этот выкуп называется по-ингушски «хмиелым» и состоит из 12 коров. Если во время осады убит кто-нибудь из нападавших, «хмиелым» требуется в двойном размере. Получив все причитающиеся выкупы, войско снимает осаду и расходится по домам, но месть этим не кончается. Дому убийцы не угрожает теперь прямой опасности нападения, но сам убийца и другие намеченные жертвы должны тщательно скрываться в четырех стенах, если хотят сохранить свою жизнь. Враги легко могут подкараулить и убить кого-нибудь из них, если представится малейшая возможность.

Между тем родственники убитого посылают посредников к остальным родичам убийцы, начиная с выделившихся родных его братьев и кончая «однофамильцами» до десятого поколения включительно, с требованием «побратской платы», или «вошил», как выражаются ингуши. Под угрозой нападения «на дом» каждый из этих родственников убийцы должен уплатить выкуп по такому расчету: каждый родной отделившийся брат платит по 10 коров, каждый двоюродный брат или родной племянник по 9 коров, троюродные братья — по 8 коров и т. д. до десятиюродных братьев, с которых полагается получить по 1 корове. Переговоры об уплате «вошила» обыкновенно ведут со всеми плательщиками уважаемые старики из чужих «фамилий», выбираемые посредниками — «юккерий», как называют их ингуши. Чтобы точно вычислить, в какой степени родства состоит каждый из родственников к убийце и какую плату в зависимости от этого он должен вносить, назначается по одному «оценщик» со стороны мстителей и родственников убийцы. В оценщики не выбирают родственников той и другой стороны, чтобы их нельзя было обвинить в пристрастии, но людей из чужих «фамилии», которым обе стороны вполне доверяют. Если кто-либо из обложенных платой родственников откажется платить, то, хотя бы он был только десятиюродным братом убийцы, на его дом устраивается такое же нападение, как и на дом убийцы.

Кроме того, есть и другие уплаты, которые идут в пользу мстителей. Так, убийца может выпросить себе право безопасно ходить возле своего дома, например, по двору или по усадьбе. За это он со второго года вражды должен ежегодно уплачивать мстителям по одному быку, который называется «быком кровника» — «меарий уст».

Существует, как мы видим, целый ряд уплат, которые ставили убийцу и его род в положение данников мстителей и могли превращаться в постоянную кабалу провинившейся семьи с ежегодной выплатой под угрозой смерти бесконечных выкупов. Если же убийца хотел очиститься перед мстителями, освободиться от постоянной угрозы смерти и стать вполне свободным человеком, он должен был вымолить себе прощение и выплатить самый большой выкуп, плату за кровь или «пхя». С этой целью иногда по целым неделям убийца и его род, безоружные, опоясавшись кушаками из белой материи, плакали на могиле убитого, втыкая в землю белое знамя. В посредники выбирали они наиболее уважаемых и влиятельных стариков всей округи, подсылая их к неумолимым мстителям. Старики неделями просили о прощении, становились при этом на колени, и все-таки только в очень редких случаях, когда убийство было явно случайным, ненамеренным, удавалось склонить мстителей к примирению и добиться разрешения внести плату за кровь. А полная плата за кровь во много раз превосходила все достатки горца и исчислялась в 120 коров, 3 лошади (из коих одна под седлом), кусок шелка местного грузинского производства[21] и одного быка для угощения в честь примирения. Эту плату с трудом собирали со всей фамилии убийцы и скотом и другим имуществом, стоимость которого нарочно выбранные оценщики с трудом переводили на скот. Примирение сопровождалось обрядом побратимства между главными ответчиками и главными мстителями. И все-таки даже примирившиеся ответчики и их потомки не могли чувствовать себя вполне равноправными, свободными ингушами в присутствии своих бывших мстителей; у них сохранялось какое-то приниженное, полузависимое положение по отношению к мстителям на всю жизнь. Но случаи такого добровольного прекращения кровной мести всегда были крайне редки. Месть переходила обычно из поколения в поколение до десятого потомка, становилась бичом, постоянно висевшим над головами обреченных. Хозяйство преследуемой семьи приходило в упадок; под угрозой смерти поля не обрабатывались, скот не выпасался, ежегодные выплаты довершали разорение. Неудивительно, что вся фамилия вздыхала свободнее, когда, наконец, месть приводилась в исполнение и кто-нибудь своей жизнью покупал спокойствие своих сородичей; неудивительно, если на почве такой ужасной мести некоторые роды целиком выселялись в дальние края, целые селения разорялись и пустели, и даже брат иногда втайне старался подвести родного брата под удар мстителя, чтобы только самому поскорей освободиться от постоянной угрозы.

Однако убивать родственника убийцы, внесшего «вошил», для мстителей было уже не выгодно. Такое убийство считалось позорным обманом доверия («тишеа болх бе́аб»), но, самое главное, после него «фамилия» убийцы могла требовать обратно все внесенные уплаты и даже объявить, в свою очередь, кровную месть за убитого. Точно так же, если во дворе убивали самого убийцу, уплатившего за право ходить по двору, то должны были вернуть все внесенные им и его однофамильцами со времени осады дома платы.

Но раз месть становилась средством обогащения и возвышения одних родов за счет других, богатеющие роды, конечно, старались всеми правдами и неправдами извлечь из положения мстителей как можно больше выгоды. Вот как рассказывают ингуши в горах об одном таком случае.

Лет сорок назад пятнадцатилетний юноша, отец рассказчика, был очевидцем следующего случая кровной вражды в горах. К-вы подозревали в краже лошадей У-вых и сделали нападение на их жилище. Дома в это время находился лишь один больной и дряхлый старик У-в. К-вы ограбили дом, надругались над стариком, сбросили его с кровати на пол и, похитив очаговую цепь, что считается большим бесчестием для ингуша-горца, удалились. У-вы, вернувшись домой, нашли, по их словам, старика на полу мертвым, похоронили его с честью в своем «фамильном» могильнике и, обвинив К-вых в убийстве, объявили их своими кровниками. Однако, К-вы были твердо убеждены в том, что старика они не убивали, и, подозревая что-то неладное, подослали человека к могильнику У-вых, которому поручили выкрасть труп старика, чтобы осмотреть его и установить, отчего он умер. В черепе трупа они обнаружили длинную железную иглу от гребня для чесания шерсти. Ее, очевидно, забили больному в голову сами У-вы для того, чтобы был повод объявить кровную вражду К-вым и тем отомстить за грабеж и замести следы конокрадства. Когда К-вы объявили о своей находке У-вым, последние, чтобы окончательно запутать дело, пошли войною на дом К-вых. С собой пригласили они одного слабоумного старичка из своих дальних родственников. Старичок доверчиво побрел за ними к месту осады… Здесь во время перестрелки один из главарей У-вых собственноручно незаметно пристрелил старичка из пистолета и с громкими воплями стал оплакивать его труп и укорять К-вых за это новое убийство: «Мало вам того, что вы надругались над нашим домом, убили нашего родителя, обесчестили его могилу, вытащив из нее труп, теперь вы совершили еще новое убийство. Вы убиваете самых „знаменитых“, самых видных людей из нашего рода. Не будет вам пощады, пока не дадите нам полного удовлетворения!». Так как К-вы уступали силой У-вам, им пришлось на все согласиться и в придачу к украденным лошадям уплатить еще 2 полные платы за кровь за эти два подложные убийства. Отец рассказчика вместе с многочисленной молодежью был очевидцем этого случая и сам участвовал в пиршестве, которое тогда устроили нападавшие У-вы, получив от осажденных обычного быка для угощения своего войска.

Если в стычке ингуш не убит, но получил ранение, то с виновника требуют плату за рану, которая называется по-ингушски «примирением» («тоам»). В этих случаях надо решить целый ряд сложных и спорных вопросов: насколько тяжела рана, не безобразит ли она внешний вид раненого (рана на лице) и какую плату определить за нее. Плата исчисляется по обыкновению в быках и коровах, а прейскурант, т.-е. список цен за раны различного рода и величины, разработан у ингушей до тонкости, хотя хранится он только на память в головах ингушских знатоков судебного дела — местных «юристов». Различными ценами платят ингуши за каждый отрубленный палец, отрубленную руку и так далее; рана на лице оценивается дороже, чем рана на теле, а величина ее измеряется величиной зерна или шириной пальца. К наиболее крупным увечьям причисляется потеря половой способности, оплачиваемая половиной платы за кровь, т.-е. шестьюдесятью коровами, и потеря глаза, оцениваемого еще дороже: в 90 коров. Если ранение было соединено с болезнью, то виновник должен оплатить все расходы по содержанию и лечению больного. В случае выздоровления он уплачивал выздоровевшему еще особую «постельную корову», т.-е. корову за лежание в постели («ме́тты йе́тты»). Если же больной умирал до полного выздоровления от раны, хотя бы совсем от другой причины, несчастный виновник должен был отвечать, как за убийство. Вот рассказ об одном из таких случаев, который пришлось слышать нам в горах.