Помоги проекту - поделись книгой:
— Ah, Chou-Chou. Finalmente ci incontriamo! Наконец мы встретились!
Я, амазонка в чайном платье и рабочих ботинках, почувствовала себя громоздкой и неуклюжей перед их изящным шиком. Кашемировые свитера поверх открытых платьиц от Армани, высокие тонкие каблучки… Я не знала, присесть ли в реверансе или прижать их к груди. Я решила наслаждаться теплым приемом. Вот вам и «смотрят свысока»! Правда, меня слегка смутило, что обе представились как Убальдини, ведь итальянки обычно до конца жизни носят девичьи фамилии. Должно быть, эти дамы — сестры джентльменов, а не жены. Римлянин, которого звали Томазо, отметил мое мгновенное замешательство.
— А, да, синьора, мы все — Убальдини. Лидия, моя жена. — Остановившись за ней, он погладил ее по плечу.
— А я Кончетта, жена Чиро, — добавила вторая, протянув руку к сияющему неаполитанцу.
— Мы — кузены, дети братьев Убальдини. Из Рима и из Неаполя, все мы собирались в Орвието, чтобы провести лето с тетей Беатрис. Ах, сколько воспоминаний связано с домом тридцать четыре! — Сладострастно прищурив васильковые глазки, Чиро придвинулся ко мне и шепнул: — Мы все, как это говорится, зачаты в этом дворце. Да, и, думается, почти все наши дети тоже.
В стремлении крепко держаться за богатство предков, открывая двери супружества лишь тем, кто мог украсить их сундуки, двоюродные Убальдини женились между собой — достаточно распространенная практика среди аристократов. Итак, все они — Убальдини. Они очаровали нас и утешили меня. Возвращаясь к машине, Фернандо спешно рассказывал мне, что я упустила, слушая рассказы женщин о la zia Беатрис — тетушке, проживавшей некогда в квартире, которая теперь будет вашей, то и дело повторяли они.
Кончетта говорила:
— Да, Беатрис была исключительной женщиной. Последняя из матриархов, столь же благожелательная, сколь суровая. Внизу тогда жил macellaio, мясник. Там, где теперь ювелир. Он забивал скот и продавал мясо. Да, прямо там. А у Беатрис была корзинка на лебедке — думаю, она и сейчас где-то в квартире, — которую она спускала с балкона, когда слышала удары мясницкого топорика. И орала: «Не думай посылать нам что-нибудь, кроме лучших частей, а то я выверну все это тебе на башку!» Что-то в таком духе. А в остальное время она расхаживала в шелковом платье, скромная, как королева Бельгии. Ей к тому времени было под девяносто, и жизнь, к которой ее готовили, осталась далеко в прошлом. После Второй мировой войны большая часть сбережений пропала. Люди жили воспоминаниями и надеждами. Счет из бакалеи, счет от портного. Никто не мог ничего продать, потому что ни у кого не было денег на покупки. Впрочем, большую часть драгоценностей сбыли с рук. Для тщеславия всегда есть ярмарка, — Кончетта поиграла сапфировым браслетом. Рассказ подхватила Лидия.
— А когда i nonni, бабушка и дедушка скончались, Беатриса стала наследницей палаццо и всего, что осталось. Ведь это она отказалась от собственной жизни и осталась с ними дома. И это она, чтобы выжить, разбила палаццо на квартиры. Где-то в пятидесятых, кажется. Мы были еще почти детьми. Но я помню, как она переменилась тогда. От стыда и гнева она рассыпалась, как засохшая роза. Как-никак, этот палаццо был родовым домом Убальдини с начала шестнадцатого века. Она чувствовала, что стала простой домохозяйкой. La locandiera, говорила она о себе, поправляя прекрасные волосы и касаясь единственной нитки жемчуга. Второй этаж, конечно, оставила себе, вашу квартиру. Вы знаете, что здесь когда-то был бальный зал? Двести восемьдесят квадратных метров открытого пространства. Подумайте, сколько исторических воспоминаний ожидает вас здесь!
Их волшебная история еще усилила мой восторг перед домом 34 на Виа дель Дуомо. В самом деле, какое прекрасное место!
— Ну, что ты думаешь? — спросил меня Фернандо.
— Что они добрые люди. И что я действительно очень хочу жить в их доме. В нашем доме. Или это будет коллективное «наш»? Не захотят ли Лидия, Кончетта и все остальные по-прежнему приезжать на лето? И почему бы нам не сменить имя на «Убальдини»? Но они не выглядят нуждающимися в средствах, и не похоже, что они в ссоре друг с другом.
— Не все таково, как кажется, не правда ли? Возможно, они просто предпочитают не платить за восстановление квартиры. Или сегодня вечером мы стали свидетелями чистейшего примера bella figura. Возможно, они нарядились в свои единственные дорогие костюмы. Так или иначе, мы побеседовали о стоимости работ. Мы сможем это себе позволить.
Я молчала.
— И месячные выплаты начнутся через семь лет после того, как мы вступим во владение помещением. Размер выплаты будет установлен сейчас, чтобы избежать влияния инфляции. Помнишь, Князь говорил, что мы слишком много платим Луччи? Он был прав.
— Знаешь, все они далеко не молоды. Как насчет их детей, их наследников?
— Об этом договорились. Этот дом будет принадлежать нам пожизненно. В отношении квартиры их наследники станут нашими наследниками.
— А почему никто из их детей не захотел отремонтировать квартиру и жить в ней?
— Возможно, они не хотят жить в Орвието. Вспомни, они — римляне и неаполитанцы. А может, они не предлагали квартиру детям. Ты слишком много хочешь знать. Успокойся.
— Но в таком случае мы будем обязаны остаться здесь. Поселиться здесь надолго, может быть, навсегда. Можно ли быть уверенным, что нам этого захочется? А если нам вздумается перебраться в Барселону?
— Аmore mia, нельзя ли на минуту забыть о Барселоне? — Усталость прорвалась на поверхность, превратилась в изнеможение. Он закрыл лицо руками. А все это время казался таким беззаботным, что я беспокоилась о себе, а не о нем.
Я взяла его за руки.
— Барселона была просто «а если».
— Знаю. Ты же цыганская принцесса. С тем же успехом могла назвать Будапешт. И я согласен — возможно, нам не захочется до конца жизни проживать на Виа дель Дуомо. Ручаться можно только за то, что мы с тобой будем вместе.
— Помню-помню. Пусть жизнь складывается сама по себе. Все же, это так странно.
— О, и еще, Самуэль нашел для нас второй дом. Intervallo. Промежуточный дом с обстановкой, ниже по холму от Дуомо. Хозяин — врач Самуэля. Говорит, там красивый сад с абрикосовыми деревьями. И доктор согласен сдать его нам на несколько месяцев. Мы сможем провести там лето и присматривать за ходом работ. Куда лучше, чем мотаться в Сан-Кассиано и обратно. Самуэль посоветовал склад, где мы сможем пока хранить наши вещи. Это очень хорошая мысль. Завтра пошлем уведомление Луччи. Дорогая, тебе нравится эта квартира? Я сделал только то, что обещал: уладил дело. Теперь, наконец, пора решать. Давай подумаем.
— Давай. Ты знаешь, что эта квартира прежде была бальным залом? Я из конюшни перебираюсь в бальный зал.
— Потанцуем?
Да, «потанцуем», сказали мы, и так и сделали. Дали Самуэлю добро во всех отношениях. Мы подписываем чек; он готовит контракт. Мы уложили в корзинку ужин и поехали к руинам, чтобы рассказать Барлоццо, что у нас скоро появятся собственные руины. Мы не сказали ему, что в гостиной нет пола и что меня обворожили аристократы, целующие ручку и благоухающие лаймом. Не рассказали даже о подробностях нашего соглашения с Убальдини. Я чувствовала: ему довольно знать, что дело сделано, что мы покидаем наш старый дом, его старый дом, оставляем прошлое в покое. И оставляем Луччи поджидать новую пару голубков. И еще я чувствовала, что, вытолкнув нас из гнезда, позаботившись, чтобы мы «благополучно убрались», как он выражался, он сочтет себя вправе еще глубже уйти в одиночество. Его отцовские заботы окончились.
— Нам понадобится твоя помощь, — сказала я. — В том промежуточном доме сад нуждается в уходе, и…
— Перестань беспокоиться, Чу. Не подыскивай для меня работу. Мне и здесь хватит дела. Я не собираюсь умирать с голоду и разводить мышей в бороде. Не собираюсь умирать. Вы покидаете меня не больше, чем я покидаю вас. Мы просто будем жить каждый своей жизнью. Вы уже спасли меня, Чу. Флори, Фернандо и ты уже это сделали. Видишь ли, когда я умру, я не умру, никем не любимый. Так что со мной все хорошо. Не суетись и не цепляйся за меня. Меня это только нервирует. Я в порядке, Чу, мне лучше. Правда.
Мы упаковали все, что влезло, в коробки и ящики и снова позвонили в «Гондрад», чтобы загрузить их и мебель в большой синий грузовик. Почти готовы были увидеть нелегальных албанцев, перевозивших нас из Венеции два года назад, но эта бригада оказалась тосканской. Тоже нелегальной. В уходящем свете мы стояли перед крыльцом, глядя, как водитель поднимает борт грузовика и лезет в кабину. Он должен был отвезти все прямо на склад, указанный Самуэлем. Коробки, предназначенные для временного дома, поместились в «БМВ». Я вошла в дом, пробежалась по комнатам, словно искала что-то забытое. Я ничего не забыла. Ни голоса Флори. Ни ее больших топазовых глаз, глядевших на меня с ее места у окна. Ни мальчика, который стал Князем. Ни его отца. Ни его матери. Заклиная дьявола, я услышала скрежет грузовика Барлоццо по камням заднего двора.
— Просто решил снабдить вас в Этрурию приличным вином, — сказал он, поднимая крышку нашего багажника и запихивая бутылки между коробок.
— Так ты приедешь на ужин в следующую субботу, да? — спросила я. — Это через неделю от завтрашнего дня. Я позвоню в бар, чтобы тебе напомнили, но может, мы раньше заедем в твои руины — там всего час дороги… — Он обнял меня костлявыми руками, чтобы заставить замолчать.
— Не комкай конец.
Я шагнула на ступеньку, сказав, что выключу свет, горевший во всех комнатах. Но Князь возразил: нет, пусть горит. Я не поняла, было ли это мелкое проявление нелюбви к Луччи или он не хотел, чтобы я оглядывалась на темный дом.
— Вы поезжайте. Поезжайте, а я все закрою.
Он стоял, разглядывая дом — разбитый старик, глядящий в окно на былого мальчика. Я знала, что он видит себя, видит ее и других, сцены быстро сменялись: свет, холод, темнота, шепот, крик. И я знала, что это в самом деле конец. Князь последний раз обходит старый дом. Я начинала понимать, почему он так настаивал, чтобы мы от него отказались. Только теперь он тоже мог уйти.
По дороге от Сан-Кассиано до автострады, до Фабро, до поворота на Орвието было тридцать шесть километров. Мы не далеко уехали, но Орвието находился в другом мире. От сонной тосканской деревушки, притулившейся между овечьими загонами к огромному каменному острову, выросшему в доисторические времена. Город казался паланкином, медленно плывущим над янтарным туманом. Мы за прошедшие недели столько раз поднимались к нему по холму, что мне следовало бы привыкнуть к его невероятной красоте. Я не привыкла. Сегодня мы здесь останемся. Будем здесь жить.
По какой-то возникшей в последний момент и, разумеется, оставшейся неизвестной причине, получить ключи от временного дома мы могли только назавтра. Самуэль позвонил в бар, чтобы оставить это сообщение и заодно предупредить, что у него есть для нас сюрприз. Не подъедем ли мы к его офису в семь часов?
Милая старая Вера с глазами-устрицами записала все это на бумажной салфетке своими крупными косыми каракулями и вручила нам, словно карту острова сокровищ. Потом продекламировала вслух и велела повторить, будто отправляла детей за покупками. Мы не прощались ни с ней, ни с посетителями бара, полагая, что тридцать шесть километров — не расстояние. «Мы будем часто приезжать», — говорили мы. «И вы будете приезжать в гости», — говорили мы, хотя за эти два года ни разу не возвращались в Венецию. Одни вехи в жизни сменяются другими.
Когда мы оставили машину за общественной библиотекой в Орвието, я почувствовала вполне понятную усталость и грусть, и меня ничуть не интересовал сюрприз Самуэля.
Он ожидал нас в переулке у своей конторы. Как я и думала, он не стал объяснять причин изменения в планах, зато сказал, что заказал для нас отличный номер в «Пикколомини» и тихий ужин в траттории на Виколо Синьорелли — в переулочке, отходившем от Виа дель Дуомо напротив палаццо Убальдини.
Он проводил нас в «Ла Гроттини» и представил Франко — маленькому одержимому, обвязанному накрахмаленным фартуком от груди в голубой рубашке до кончиков лаковых туфель. От него сильно пахло мускусом и пережаренными томатами, и он мне сразу понравился. Он занимался кухней — объяснил, что у его повара заболело ухо — и подавал, поскольку официант еще не пришел. Посетители занимали только два столика из десяти, но Франко, словно вооруженный ножом дервиш, вертелся между хлебной доской и окороком. Он раздвигал занавеску в дверях кухни, служившую кулисой героического немого фильма, звенел кастрюлями, фальцетом напевал что-то из «Дон Жуана», снова показывался из-за занавеса с блюдом пасты, высоко неся его, как церковный сосуд, и торжественно опускал его на стол. Он не останавливался и не умолкал ни на минуту.
Зал был маленьким, белые стены расписаны яркими пурпурными фресками — ими расплатился голодный японский художник, которого занесло в Орвието несколько лет назад, объяснил нам Франко. На фоне этих скромных стен блистало изобилие. Повсюду были ящики и полки с вином, круг пармезана, крошившийся от старости, цвета старого золота, с воткнутым в него серебряным ножиком, возлежал на мраморном пьедестале. На каждом шагу стояли корзины персиков и слив, прямо на веточках, и артишоков, кивающих с длинных покрытых листьями стеблей. Бочонок оливкового масла занимал позицию у двери. На огромном дубовом столе сверкал черничной начинкой длинный открытый пирог с тонкой корочкой, в хрустальном ведерке со льдом пенились густые сливки, а посередине торчала толстая палка коричной коры. На каждом столе беззаботно трепетали лепестками букетики диких фиалок. Я подняла глаза к сводчатому потолку и подумала: «Вот здесь, прямо над этими красными плитками — наша гостиная без пола, бывшая когда-то бальным залом, где скоро снова будет пол, надеюсь, что будет пол, и мы растопим камин, и зажжем свечи, и сядем за долгий ужин, и станем жить дальше». Этот вечер был изысканным и ошеломляющим, и я не могла решить: хочу ли, чтобы этот сон продолжался, или мне хочется сбежать по желтой скале к прежней конюшне. Но двери конюшни закрылись.
Мы поужинали красивыми простыми блюдами, поданными Франко, запили их «Примитиво» с холмов Кампаньи, выдержали его сокрушительные объятия, вышли в переулок и направились к отелю. Фернандо поднял глаза к кованым перилам, заросшим травой — нашему будущему балкону. Послал им воздушный поцелуй. В переулке Синьорелли слышались только тихие шаги котов и звон тарелок.
На следующее утро мы встретились с Самуэлем в нашем временном жилище. Примерно неделю назад мы бегло осмотрели его, но тогда я переживала период острого разочарования во всем этом предприятии и почти не обращала внимания на обстановку. И мало что запомнила, кроме общего ощущения порядка и сильного запаха мебельной полировки. Теперь Самуэль передал нам ключи, сказал, что ему надо бежать, чтобы мы заходили, если что понадобится, и, посылая воздушные поцелуи, оставил нас стоять посреди Виа Постьерла. Я сказала Фернандо, что Самуэль просто торопится снова залечь в постель.
Однако он очарователен, наш временный дом. Casa Povera семнадцатого века, лишенный украшений или «бедный» дом, бывшее здание доминиканского монастыря — покрытый бледной желтой штукатуркой, с черными ставнями и железными воротами. Узкая дорожка отделяет его от улицы. Комнаты совсем маленькие, с очень низкими потолками. Гостиная, столовая и кабинет расположены в полуподвале, а оттуда длинные пролеты каменной лестницы ведут к спальням и ванным. Повсюду полы из темных широких половиц и шершавые белые стены, полускрытые достойными музея произведениями искусства, развешенными во всех комнатах, но особенно внизу. Глубокие диваны и кресла, расставленные вокруг мраморного столика перед маленьким камином, покрыты белым полотном. Два ореховых шкафа заставлены разрозненной старинной керамикой из Деруты, в горке коллекция антикварной серебряной и хрустальной посуды. Огромный канделябр стоит на полу у очага, а к противоположной стене прислоняется, полностью скрывая ее, зеркало в золоченой раме. Тонкие красные килимские ковры устилают столовую, а на них стоит стол черного дерева и шесть кресел в плащах и юбках угольно-черного бархата. Наверху большая из двух спален тоже отделана белым полотном — драпировки, обивка стульев, покрывало на кровати. Пуховое одеяло из желтого атласа. Прямоугольная мраморная ванна — камень восхитительно истерт и потрескался — стоит на платформе в нескольких футах от кровати. Я повернула зеленый медный кран и восторженно завопила, увидев, как хлынула вода и витой шланг с душевой насадкой, похожей на телефонную трубку, выпустил вверх фонтан. Умбрийское крещение. Маленькая веранда за спальней была обставлена для завтраков, там стоял стол и кованые стулья с такими же полотняными подушками. Ванные были скромны и потрясающе хороши.
— Почему бы не поселиться здесь навсегда? — спросила я Фернандо, пока мы осматривали комнаты.
— Потому что дом не сдается в долгосрочную аренду. Самуэль сказал, здесь только что закончен ремонт. Мы — первые жильцы. Владелец собирается сдавать его на неделю или на месяц туристам. В разгар сезона за него будут просить пять миллионов лир в неделю, с услугами горничной. Думаю, Самуэль уговорил владельца на скидку. Тот наверняка обязан Самуэлю «любезностью», как они говорят. А Самуэль уступил его нам. Или, точнее, Убальдини. Словом, на лето и часть осени он наш.
— А кухня? — спросила я. — Где кухня?
Единственное, чего мы еще не видели во всем этом великолепии, была кухня. Мы спустились вниз и заново принялись открывать двери. Фернандо отворил дверь-жалюзи, за которой мы предполагали найти ripostiglio — кладовую, но скорее там скрывалась пропавшая кухня. Только это оказалась вовсе не кухня. Это был angolo cottura, кухонный уголок, как итальянские агенты недвижимости называют клетушки, обставленные шкафами, в которые, как кроватки «Мерфи», встроены раковины, плиты и холодильники. Последний крик моды в Милане, — не раз заверяли нас.
После Венеции, после Сан-Кассиано, я должна была бы уже смириться с судьбой, отказывавшей мне в настоящих кухнях. Я усмирила шипевшую во мне змею, пристально рассмотрела блестящий черный шкафчик и повернула ключ в скважине. Дверца открыла раковину, устроенную как питьевой фонтанчик в конторе, плиту с одной горелкой и мойку, способную вместить аж четыре тарелки. Холодильник оказался той же модели для кукольного домика, как у меня в Сан-Кассиано. Две полки и морозилка размером с автомобильный бардачок. Два синих подносика для кубиков льда. Зато три микроволновки. Закрывая дверцу, отозвавшуюся тихим ехидным щелчком, я посулила себе лето на «готовых», а не приготовленных блюдах. Буду приносить еду с рынка или покупать готовую в магазинах. Прекрасная походная обстановка, успокаивала я себя. Нет, постойте, превратимся уж в настоящих цыган и станем жарить себе ужин в камине, а чайники и кастрюли мыть в саду из шланга. Впрочем, чайники и кастрюли упакованы. Они на складе вместе со всем нашим имуществом. Мы захватили с собой только чемоданы с летней одеждой, ящик с книгами, компьютер, постельное белье и полотенца да отрезы ткани, из которых я начала кроить драпировки для Виа дель Дуомо.
— Не беда, все будет хорошо, — сказала я Фернандо, и он ответил мне тем же. Мы утешали друг друга, кивали и пожимали плечами, словно соревнуясь в убедительности. Лето. Один-два осенних месяца. Все хорошо.
Потом я заметила, что Фернандо стоит, прислонясь спиной к стене столовой. Он что-то прятал. Отвлекал меня заверениями, что дом нам отлично подходит. Он еще курлыкал что-то про красоту обстановки, но я потянула его к себе, отодвинув от стены. Он заслонял собой пятно плесени. Зеленой пыльцы с порослью черных волосков.
— Надо просто отскрести и покрасить.
— Не забывай, что я венецианец. Я разбираюсь в плесени. Эти стены перекрасили меньше месяца назад. Красить или, Dio Buono, мыть их — только подкармливать плесень. Она будет разрастаться еще быстрее.
Я обошла комнаты, заглядывая за произведения искусства, отодвигая картину за картиной. Наклонила зеркало, скрывавшее стену, и принюхалась. Повсюду головы гидры.
— В этом доме жить нельзя.
— Можно. Если оставить все, как есть, ты ее и не увидишь. Я не собираюсь искать новый дом только потому, что этот немножко заплесневел. Или сильно заплесневел.
— Это же декорация, Фернандо, по-настоящему здесь жить нельзя, — вскричала я, но он сбежал от меня в сад с сигаретой.
Я еще несколько раз заглянула за зеркало, оценивая врага, и, отыскав посудную губку на длинной ручке, схватилась с ним. Мои усилия против этого зверя были жалки. Ну что ж: дом порос прародителем антибиотиков, да и вообще, зеркало отлично смотрится и картины замечательные. Я занавесила две остававшиеся голыми стены простыней и куском драпировки. Получилось как в шатре, что вполне сочеталось с барочными мотивами всего дома. И все это забылось, едва я вышла на террасу. За дверью лежала Умбрия.
Отлогие поля пшеницы и табака колыхались на ветру, желтые полоски кукурузы были оторочены шелковыми оборками капустных посадок. Пышно, как на турецком ковре, цвели маки, смешиваясь с лавандой и перемежаясь здесь и там травой пастбищ. Фиговые деревья и шелковицы тянули друг к другу огромные лиственные руки над узкими полосками виноградников и олив. Тень от солнца. Остатки этрусских ферм — романтичных и чувственных, как вся их культура. Дома под красными крышами окружены фестонами роз, каждый сад украшен поленницами, грядками салата и розовыми свинками. Гоготание гусаков и гусынь вторит смеху стариков и сердитым голосам старух. А сразу за террасой наш собственный огороженный сад с двумя пышными абрикосовыми деревьями и одной магнолией. И старый лимон. И запущенная клумба цветет у самых ступеней, и самый великолепный в Италии готический собор стоит всего в пятидесяти метрах выше по холму.
— Подумаешь, плесень! — громко сказала я.
Был полдень, и мы пожирали глазами хлеб с сыром, сунутые нам Франко, когда мы уходили от него вчера вечером.
— Не сходишь за вином? — спросил Фернандо, держа охапку постиранной одежды. В Орвието это все равно что спросить: «Не пройдешься ли ты на двадцать метров в любую сторону?» Этот город стоит не только на золотистых камнях, но и на вине.
Я прошлась по Виа Постьерла. Честное слово, клянусь: девятнадцать шагов до первой энотеки, крошечной лавочки, заставленной ящиками и коробками. Там же спали две собаки, а мужчина в кожаном переднике склонялся над ящиком полусладкого.
— Buongiorno, signora, — поздоровался он, не поднимая головы.
— Buongiorno, signore. Добрый день, синьор, одну бутылочку чего-нибудь классического.
— Ah, siete gia sistemati? Una bella casa, quella. Benvenutti.
Он уже знал, где мы живем, и похвалил дом, хотя мы всего два часа как приехали. Добро пожаловать. Он вытащил из ледника пыльную зеленую бутылку и завернул ее в толстую белую бумагу.
— Ci vediamo, signora. Ci vediamo, senzʼaltro. Еще увидимся. Без сомнения, еще увидимся.
Я полезла в карман юбки за лирами. Он прижал два пальца к губам.
— Ancora, benvenutti a Orvieto. Не надо, синьора, добро пожаловать в Орвието!
Что это такое та англичанка говорила насчет Эсфирь?
Мы устроились на террасе с хлебом, сыром и вином и предались мечтам о будущем. Составили список дел, которыми должны заняться и которыми хотим заняться. Решили позволить себе месяц восхитительного безделья. Я не сяду за компьютер до августа, когда издательство должно прислать мне исправленную рукопись. Следующая группа клиентов прибудет в сентябре, на сбор винограда в Монтальчино. Все это уже улажено. Мы будем проводить время, знакомясь с Орвието, навещая рабочих в палаццо Убальдини, каждый четверг и субботу посещая рынок и совершая маленькие путешествия — gitarelle — по окрестным деревням и городкам. Составим собственную сентиментальную карту нашего нового города, отметим на ней любимые маршруты, обживем его. Дадим себе время.
Какие решения, какое вино! Мы закрыли глаза, подставили лица солнцу, да так и заснули, и разбудил нас только шестичасовой бриз. Мы отправились к мраморной ванне, а потом принарядились для прогулки и ужина у Франко.
Лиловое небо, красные облака, прозрачные, как тюль, смешавшиеся у нас на волосах духи, вчерашняя одежда. Скоро семь.
— Sei pronta, amore? Поторопись, милая!
— Готова, — отозвалась я, и мы выскочили на улицу в поисках кофе, чтобы продержаться первый полный день в Орвието. Туристские автобусы, проездом из Рима и в Рим, уже стояли на пьяцце, прямо у наших дверей, и будто метали икру, выплескивая пилигримов в бейсболках и велосипедках, скупающих сувениры в оберточной бумаге, будь то вино, ботинки или керамический кувшин, украшенный петушиной головой. Часто для них доказательство путешествия важнее самого путешествия. В этом мы убедились еще в Венеции, а здесь, должно быть, то же самое. Как и везде. Мы хмыкали и качали головами, пробираясь среди них по склону к Пьяцца дель Дуомо, а оттуда — к палаццо Убальдини. Я взглянула на стены, в надежде увидеть леса и услышать клич армии работников. Но в бальном зале было темно и тихо.
— Тебе не кажется, что работы собирались начать, не откладывая? Конечно, они начнут со дня на день.
Я была в этом не слишком уверена, но надеялась услышать от Фернандо подтверждение. Он только усмехнулся, улыбка неуловимо, как форель, скользнула в скрытом от меня потоке его мыслей. Мы свернули за угол, в corso.
— Попробуем этот бар, — предложил он.
В ушах билась латинская музыка. Бариста — высокий, с черными усами на землистом лице — скромно согнувшись, подал нам меню с пятью сортами подробно описанных кофейных сортов для нашего утреннего эспрессо. «Buongiorno», поздоровался он, покачивая плечами в такт музыке. Звучал южноамериканский танец, и я уже готова была сбежать, но Фенандо заказал два эфиопских кофе, словно мы именно его и искали. В корзинке для печений лежали увитые кремом кексы, а плакат обещал отличный черный ром, который обычно подают в самых низкопробных барах Каракаса, и я переступала сандалиями, словно била копытами. Где же крестьяне в грязных сапогах, опрокидывающие рюмочку граппы? Кто эти типы в полосатых костюмах с портфелями, заказывающие обезжиренное молоко latte scremаto? Я попросила подать мне эфиопский corretto, и Фернандо засмеялся, откинув голову, поняв, что это сделано в память моего возлюбленного «Нейтрале». Окажись под рукой сырые яйца, я бы выпила их тут же, по примеру Князя, запивая красным. Я бы им показала, как завтракают в Сан-Кассиано.
— В городе, наверно, два десятка баров. Мы просто выбрали самый неудачный, — утешил меня Фернандо, когда мы вышли на улицу. — Здесь четыре тысячи населения, а не двести человек. В таком большом городе наверняка есть и бары для рабочих, и шикарные, и, подозреваю, такие, которые привлекают одних туристов. Мы еще найдем свой.
Мы купили в киоске по куску белой пиццы в серой оберточной бумаге и сели на нагретые солнцем ступеньки собора Святого Андрея. Напротив разыгрывалась очаровательная сценка. К старушкам, рассевшимся на Пьяцца делла Репубблика, обращалась женщина, говорившая на превосходном итальянском со столь же превосходным австралийским акцентом. Это само по себе было достаточно очаровательно, но она еще катала взад-вперед перед сидящими детскую коляску, в которой сучил розовыми ножками младенец. Мелькали очень маленькие ножки в золотистых детских ботиночках. Женщина говорила:
— Я хочу только купить вина. И обувь. Муж зарисовывает Дуомо, и я не знаю, с кем мне оставить малышку, кроме как с вами. Ей семь месяцев, ее зовут Сабина. Она любит, когда ее берут на руки. И подпоет вам, если вы ей споете. Я вернусь через полчаса. Va bene? Хорошо?
— Va benissimo, — хором закудахтали старушки. И дружно запели. Как святую реликвию, передавали пухлую милашку с рук на руки, и каждая целовала младенческую ножку, локоток или складочку на бедре.
Под ласковую колыбельную старушек, которым весело подпевала Сабина, мы переглянулись и сказали друг другу: «Добро пожаловать домой!» И добавили, что с этих ступенек лучше всего начать новый день. Новую жизнь.
В этой церкви Иннокентий III благословил Четвертый крестовый поход, послав рыцарей творить убийство и насилие во имя Святой Римской церкви. По меркам Орвието это было совсем недавно, ведь под этими каменными ступенями скрывается фундамент этрусского храма, в котором завоеватели-римляне поселили свою труппу языческих богов. А поверх голов Юпитера и Аполлона, Дианы и Минервы средневековые христиане возвели здание в романском стиле, и их работа — с небольшими добавлениями времен Ренессанса — представляет нынешнее лицо церкви Святого Андрея. Смена цивилизаций явственно отпечаталась в Орвието, хотя самыми яркими остаются следы Средневековья.
Городок украшает наследие ремесленных гильдий и сундуков с золотом, принадлежавших аристократам — тех и других питало богатое сельское хозяйство, тысячелетняя и процветающая по сей день культура виноделия. Коренастые средневековые башни охраняют дворцы Возрождения, триумфальные арки манят прогуляться по неровным мостовым темных переулков, выходящих на ослепительные просторные пьяццы и на маленькие площади, пропахшие едой из открытых дверей безымянных остерий. В художественных, музыкальных и кулинарных кругах европейцев этот городок называют La Divina, Божественным. В Орвието повсюду видны следы былой славы.
Мы выяснили, что по понедельникам, четвергам и субботам в погребе заведения под названием «Гли Свиззери» жарят впрок кофе, и каждый раз, заходя туда, просили хозяйку в красном халате взвесить ровно пятьдесят граммов несравненно благоуханных черных зерен, которых хватало на два дня. А на третий мы снова брали свежеподжаренные. «Гли Свиззери» была еще и магазином пряностей. Мы становились в очередь за женщинами, просившими двадцать граммов сухих семян фенхеля или un pizzico di cannella — щепотку корицы. Они брали ровно столько, сколько им нужно было на день, не потому, что боялись, что запасы перестоят — все равно здешние пряности хранились в больших стеклянных кувшинах с допотопных времен, а чтобы был предлог назавтра прийти снова. Болтать и жаловаться на жизнь в очереди — это род светского времяпрепровождения.
Восторженно возводя глаза к небу, мы обходили все кондитерские, хрумкали, жевали, невольно на ходу посыпая себя облетающей сахарной крошкой и пачкая губы маслом, и проявляли не больше воздержанности, чем требовалось, чтобы закончить утро скромным пиршеством из салями с трюфелями и ломтиком пекорино на толстых ломтях свежего хлеба, купленных у некоего Джованни.
Поделиться книгой: