Помоги проекту - поделись книгой:
Если строка: «За песни я не жду похвал» – лишь глухо напоминает о слушателях, о публике, к которой обращены произведения поэта, то такие строчки, как:
это уже целый разговор с публикой.
Об исполнении своих песен не перестает помнить Бернарт и тогда, когда ограничивается лишь сочинением слов и мелодии, сам по каким-либо причинам воздерживаясь от этого исполнения. Не один раз среди его торнад встречается обращение к тому или иному жонглеру:
Не раз обращается он к жонглерам с предложением затвердить его песни, запомнить их «без пергамента», даже повторять их по дороге, чтобы они всё лучше звучали. В этих постоянных обращениях поэта к своим жонглерам звучит дружественность, доверительность, порою даже нежность, и уж всегда – уважение. Оно и понятно: без исполнителей-жонглеров, этих гонцов поэзии, лирика трубадуров не могла бы приобрести возможность совершать столь широкое праздничное шествие и по своей родине, и по другим странам. Участие жонглеров в распространении старопровансальской лирики, при отсутствии книгопечатания, гораздо больше содействовало ее, так сказать, «многотиражности», чем размножение рукописей, доступных лишь относительно немногим любителям и знатокам.
Но ведь значение жонглера не сводилось к одному только распространению песен. Устное бытование отвечало их внутренней художественной природе. Недаром большинство трубадуров, в том числе и Бернарт, сами создавали их мелодии. Гираут де Борнейль прямо говорит о том, что хотя слова и составляют основу его поэтического восхваления Донны, но, чтобы придать ему законченность, необходима музыка, необходимо, чтобы слова зазвучали в пении:
Исполнение песен жонглерами не только осуществляло дружественный союз поэтического слова и напева, но имело также еще иное, не менее важное влияние на самую природу старопровансальской лирики. Выступления жонглеров, этих профессиональных актеров Средних веков, были рассчитаны в большинстве случаев не на одного только слушателя или чаще – слушательницу, упоминаемых в торнадах или в самом тексте кансоны, – нет, такие выступления обращены были к более или менее многочисленной аудитории – к любителям поэзии, сосредоточенным при дворах многих провансальских феодалов. И жонглеры обычно посещали со своим репертуаром многие подобные дворы, проникая, как известно, и за пределы родной страны. Правда, нет оснований предполагать, что замки были оборудованы какой-либо эстрадой, сценической площадкой и т. п., но сам факт выступления исполнителя – певца и музыканта – перед публикой уже создавал для восприятия старопровансальских песен как бы незримую театральную рампу. Дело, по существу, не менялось и тогда, когда поэт обходился без жонглера, взяв на себя и обязанности певца.
Незримая рампа придавала еще больше законченности, завершенности и единства миру поэтической фантазии трубадуров, который, однако, в основных своих особенностях достаточно четко вырисовывается и независимо от музыкальной стороны старопровансальской лирики – во всей ее словесно-художественной структуре, взятой как некое автономное целое. Последнее обстоятельство позволяет выносить ряд суждений о творчестве трубадуров даже при еще недостаточном развитии его комплексного – одновременно и поэтического и музыкального – изучения в провансалистике[292] (к тому же слово стояло для трубадуров, несомненно, на первом месте, хотя от них требовалось и искусство составлять к своим песням мелодии).
Поэзию трубадуров можно называть поэзией куртуазной[293] не только в буквальном смысле этого слова – как поэзию придворную, развивавшуюся и бытовавшую при дворах феодальных владетелей, ее можно называть куртуазной и в более глубоком и многозначном словоупотреблении – как поэзию, в основном построенную на понятиях и нормах куртуазии. Эти понятия и нормы возникали в ответ на запросы западноевропейских феодалов, заинтересованных в том, чтобы поднять нравственный и культурный престиж рыцарства, облагородить сословие, именовавшее себя благородным. И требования куртуазии стали оказывать известное воздействие на быт и нравы феодальной среды (раньше всего в Провансе), однако в реальной жизни куртуазия порою сосуществовала с жестоким, низменным и грубым отношением к человеку, в частности и к женщине, даже в замкнутой феодальной среде, не говоря уж о ее отношении к другим сословиям. Это происходило и в высококультурном по тому времени Провансе, – куртуазия и там по-настоящему главенствовала только в поэзии трубадуров. В этом смысле она представляла собою как бы особый лирический микрокосм. Характерно, что основоположником куртуазии по традиции считался Гильем IX, герцог Аквитании, не только один из крупнейших феодалов, но и поэт, «первый трубадур». Большое значение в выработке этического кодекса куртуазии приписывалось и владетелю замка Вентадорн (Эбло II), не только покровителю трубадуров, в том числе Бернарта, но и непосредственно причастному поэзии и даже носившему прозвище «Cantator» (буквально – певец, а в расширительном смысле – поэт).
Лирические герои большинства трубадуров жили в этом куртуазном микрокосме. Жил в нем и лирический герой Бернарта де Вентадорна. По-видимому, Бернарт не только усвоил многие идеи куртуазии, но, если судить по оставшемуся от него поэтическому наследию, и сам принимал участие в их разработке. Неудивительно, что в лирике Бернарта такое видное место заняла кансона – коронный жанр провансальской лирики, в котором кристаллизовался весь кодекс куртуазной любви.
Ко времени поэтической активности Бернарта этот жанр приобрел уже четкие традиционные черты. Однако Бернарт не ограничивается тем, что превращает своего лирического героя в носителя куртуазных чувств и украшает свои кансоны искусной рифмовкой или другими достоинствами стихотворной формы. Самое же главное, традиционные мотивы кансоны как бы заново рождаются в его любовной лирике.
Так, обновляется прежде всего «весенний запев» кансоны. Он перестает быть только данью традиции, соблюдением шаблонного параллелизма, установившейся схемы – именно потому, что уже само изображение весны приобретает у поэта лирически впечатляющую жизненность. И дело все в том, что такая жизненность достигается благодаря его умению искуснее, чем другие трубадуры, более зримо и более разнообразно, чем они, воспроизводить весенний пейзаж, изображать приход весны, – объяснения особой жизненности весеннего запева следует искать в другом.
В самом деле, на первый взгляд в весенний пейзаж трубадуров Бернарт не вносит каких-либо заметных достижений словесной живописи. Средневековые поэты и вообще-то мало ею интересовались, – ей предстояло дожидаться своих мастеров еще несколько столетий, до XIX в. В этом смысле не представляет собой исключения и Бернарт. Известный специалист по творчеству трубадуров Карл Аппель открывает свою книгу, посвященную песням Бернарта, подробными описаниями горного лимузенского пейзажа, на фоне которого высился замок Вентадорн – родное гнездо поэта; приводит мнение, что путь, ведущий от замка к подножию горы, – один из самых красивых и привлекательных благодаря рельефу местности и своеобразной флоре.[294] Бернарт де Вентадорн в молодости не раз ездил по этому пути. Много странствовал он и по другим местам Южной Франции и имел возможность насмотреться красот природы, надышаться запахами цветов и свежей листвы, наслушаться пения птиц. И сейчас природа Южной Франции между Средиземным морем и Приморскими Альпами поражает путешественника своим богатством. Но от этого богатства мало что можно найти в кансонах Бернарта. Ни горы, ни море не описываются, цветы и деревья так и остаются лишь общими понятиями, без каких-либо уточнений. Из птиц конкретно упоминаются в весенних запевах поэта только соловей да жаворонок – обычные в поэтической традиции разных народов вестники весны.
Тайна жизненности весеннего запева у Вентадорна – не в предметной убедительности его описаний. Она – в эмоциональной убедительности; не в отвлеченном параллелизме, а в сопричастии поэта изображаемой им картине весны с первых же строк кансоны. Когда в песне «Оделась дубрава листвой…» (VI) он восклицает:
или же в песне «Цветут сады, луга зазеленели…» (VII), замечает:
ботанические уточнения в картинках весенней природы только повредили бы художественному образу и весны, и лирического героя, нарушая их слиянность.
Слиянность лирического героя с весенней природой запева чувствуется и при упоминании радостной соловьиной песни, по поводу которой отверженный Донною поэт все же восклицает в стихотворении «Меж деревьев зазвенели…» (XXIV):
А в песне «Люблю на жаворонка взлет…» (XXXI) жаворонку не угрожает опасность остаться лишь обычным аксессуаром весны, такая угроза исчезает благодаря страстному признанию трубадура:
Но уж полное слияние лирического героя с весенней природой происходит в песне «У любви есть дар высокий…» (IV), где не весна пробуждает любовь, а, напротив, любовь пробуждает весну:
Эта обратная связь, устанавливаемая поэтом-мифотворцем в обычном сопоставлении: весна – любовь, особенно наглядно проявляет ту творческую свободу, с какой трактует Бернарт одну из наиболее закрепившихся традиционных жанровых особенностей кансоны.
Еще больше творческой свободы проявляет трубадур в трактовке основной темы его песен – куртуазной любви. В своем любопытном стихотворении «Сама Любовь приказ дает…» трубадур начала XIII в. Дауде де Прадас, задавшись целью описать различные категории любви, характеризует в их числе и любовь куртуазную, носившую, по терминологии трубадуров, название высокой, или возвышенной, или чистой любви:
Бернарт в качестве куртуазного поэта не раз признает незыблемость этого закона Не раз говорит он о своем преклонении перед Донной, смиренно ждет от нее хоть ласкового взгляда, хоть милостивого слова, объявляет себя ее слугой, пленником, вассалом (конечно, последнее уподобление не следует понимать буквально, к чему порой наблюдалась наивно социлогическая тенденция у некоторых провансалистов, – иначе как же быть со «слугой» и «пленником»?). Он готов подчиниться требованиям куртуазии, но не без колебаний, не без внутренней борьбы. В кансонах Бернарта путь лирического героя к куртуазному совершенству далеко не так прост. Лирический герой Бернарта, готовый служить куртуазной любви, с восторгом отдаться ей, временами проявляет строптивость – возмущается ее суровыми требованиями, даже нарушает их. Но этот далеко не образцовый лирический герой как раз и придает внутреннему сюжету в кансонах Бернарта особый моральный смысл, носительницей которого была куртуазия (конечно, в своем высшем, а не формальном значении).
Блюстители куртуазии могли бы ужаснуться, услышь они не из-за незримой рампы песенной поэзии, а от своего реального собеседника пожелание, которое высказывает Бернарт де Вентадорн, якобы беседуя со своим другом в песне-диалоге «Мой славный Бернарт, неужель…» (XXXII):
Но в общем контексте диалога (так называемой фиктивной тенсоны, потому что диалог-то ведется с самим собою) это чудовищно дерзкое с точки зрения формальной куртуазии высказывание лишь свидетельствует о силе любви отвергнутого влюбленного, любви до безумия:
А культ любви, самозабвенной до безумия, – одна из особенностей куртуазного кодекса, притом основная (куртуазия требовала соблюдать «меру» не в любви, а лишь в ее внешних проявлениях, т. е. быть тактичным).
Если в упомянутом диалоге лирический герой пытается поколебать высокий пьедестал донны на словах, грешит против куртуазной любви только в своих помыслах, то в песне «Цветут сады, луга зазеленели…» (VII) он совершает такое грехопадение уже не на словах и с горечью в этом признается:
Это уже тягчайший грех в отношении к куртуазии, потому что касается не, так сказать, «церемониала» любовных объяснений, а самой любви. Однако сердечное раскаяние изменника придает особую искренность и его смирению перед обиженной, которой он готов отныне посвящать все свои думы, проявляя перед ней покорность и верность вассала.
Иногда, впрочем, измена не вызывает в изменившем раскаяния. В песне «Я был любовью одержим…» (XXX) он так и не возвращается к своей прежней донне, убедившись, что ошибался в ней, что она оскорбляла его достоинство и песенный дар, – об этом говорят его прощальные слова донне, носящей сеньял (поэтическое прозвище) Отрада Глаз:
Так, в сущности, высокой любви лирический герой здесь не изменяет, ибо, как говорит Вентадорн в песне «Сказать ли правду вам?» (XII), любовь осуществляет свое могущество при условии, «коль у двоих – одна душа».
Отказавшись, таким образом, от превращения своего лирического героя в примерного последователя куртуазии, Вентадорн не наносит урона куртуазному кодексу, а лишь стремится очистить его от шелухи условностей, еще возвеличивая куртуазную любовь, придавая ей больше человечности – и тем самым моральной притягательности. В понятии куртуазной любви он отдает господство самой любви как таковой, а куртуазность в ней хотя и признает, но отодвигает на второй план.
В песнях Бернарта любовь лирического героя обретает столь спасительную жизненность еще и из-за того, что ему не дано ограничиться созерцанием своей Донны и воспеванием ее достоинств, но приходится иметь дело и с опасностью со стороны соперников, а чаще всего – завистливых клеветников, так называемых «наветчиков», которые довольно часто изображаются в лирике трубадуров. Необходимость защищать свою любовь от наветчиков стала традиционным, хотя и довольно частным мотивом в лирике трубадуров. В поэзии Бернарта этот традиционный мотив тоже обретает новое поэтическое рождение. Трубадур не ограничивается умением молчать о своей любви, которое предписывается куртуазней, – он прибегает к различным уловкам, чтобы укрыть свою любовь от слишком любопытных глаз и ушей. То он веселится напоказ, чтобы никто не заметил его любовных страданий. То ударяется во всякие россказни, стремясь направить подозрения наветчиков по ложному пути. То уклоняется от нежелательного любопытства, тайком пробираясь к своей Донне. И уж непременно, при каждом своем упоминании о наветчиках, всячески поносит их, высмеивает, проклинает. Даже высказывает звучащее несколько юмористически сожаление, что господь Бог не отметил это зловредное племя особою метой – рогами! А, вместе с тем он их боится, не решается выступить против них в открытую, что сулило бы опасность для чести Донны. Лишь иногда, истомленный разлукой с Донною, он срывается и даже Донну призывает забыть всякие страхи, так как осторожность дается им слишком дорого, лишая их радости свиданий. Все эти мотивы любовной тактики, вплетаясь в основной лирический сюжет, тоже способствуют большей жизненной убедительности лирического героя, еще больше освобождают его образ от того, что французы до сих пор иронически называют «трубадурством» (genre troubadour).
Свобода от «трубадурства» проявляется у Бернарта не только в изображении любви со стороны ее искушений или же повседневных забот, невзгод, опасностей и испытаний, но и в довольно редком у трубадуров юморе. Так, в одной из песен поэт делится со слушателями секретом, как он обуздывает свою разгневанную Донну, невозмутимо отмалчиваясь на самые яростные ее упреки, в результате чего Донна, поостыв и умиленная его кротостью, сама начинает чувствовать себя виноватой и старается искупить свою вину усиленной нежностью. В другой песне поэт, узнав, что у него появился соперник, тоже обнаруживая покладистость, не менее лукавую, заявляет Донне:
Динамика лирического сюжета преодолевает у Вентадорна средневековый ригоризм куртуазного свода законов, высвобождая то ценное, что лежало в его основе: стремление вступиться за права любви и достоинство женщины.
Последнему не противоречили, а, напротив, подкрепляли его те откровенно чувственные мотивы, которые прорываются в ряде песен Бернарта сквозь обязательную куртуазную фразеологию. Прорываются? Думается, утверждать это было бы неисторично. Правильнее было бы сказать, что гамма лирического переживания была у нашего поэта достаточно широка, потому-то и вбирала в себя и возвышенное поклонение даме, и радость плотской близости. Но переживания поэта, запечатленные в его стихах, – это переживания лирические, не отражающие бытовую реальность жизни Бернарта де Вентадорна. И поклонение возлюбленной, по внешней форме и по терминологии напоминающее вассальное служение, и призывы не бояться преступить заветную (и запретную) черту, вознаградить поэта за боль сердечных ран – все это относится к специфическому поэтическому языку, знакомому не одному Бернарту, но и многим его современникам. Мотивы любви неразделенной, «любви издалека», как и мотивы любви разделенной, чувственной, в лирике трубадуров в равной мере условны; поэтому вряд ли правы те исследователи (например, Р. А. Фридман[295] или М. Лазар[296]), которые видят в творческом наследии поэтов Прованса не спиритуалистическое (что также было бы односторонним), а чувственное начало, понимая слишком буквально данные лирического сюжета их любовных песен.
Динамичности лирического сюжета способствовали в песнях Бернарта и их чисто стихотворные свойства. Та упоенность рифмами, которую отмечал у трубадуров Пушкин, объясняя ее радостью первооткрывателей, могла привести, да и приводила многих из них, к злоупотреблению ими. Одна и та же рифма, повторяясь по нескольку десятков раз в песне трубадура, вместо того чтобы украсить, могла испортить ее, как скучная побрякушка. Но лучшие трубадуры счастливо избегали такой угрозы. Арнаут Даниель, например, не только извлекал из рифмы великолепный звуковой эффект и другие радости словесной игры, но связывал все это с причудливой игрой своей художественной фантазии.
Бернарт де Вентадорн по справедливости считал себя знатоком поэтического мастерства. Это касалось, разумеется, и мастерства рифмы. Он, подобно многим трубадурам, украшал свои песни многочисленными унисонными рифмами, нередко проходящими через все произведение. Но Бернарт не гонялся за рифмами, редкостными во что бы то ни стало, у него довольно часты и самые простые, бесхитростные рифмы – например, глагольные. Зато на таком фоне лучше выделяются рифмы богатые и редкие (вплоть до омонимических и так называемых «вариативных»), но ненавязчивые, которые не лишают поэзию Бернарта ее простоты.
К тому же, что тоже важно, рифмы своими сочетаниями укрепляют в песнях Бернарта их строфическую структуру, удивительно разнообразную и своеобразную (а своеобразие строфики было в Провансе непременным условием для высокой репутации трубадура, да и вообще-то оно не безразлично в художественном отношении). Стихотворные строчки, от трехсложных, до десятисложных, в самых прихотливых сочетаниях служат основой для строфики Бернарта, которая без поддержки рифмы сильно расшаталась бы и главное – потеряла бы многое в своей эмоциональной выразительности, а то и в выявлении хода поэтического замысла всей песни. Один из примеров такой функции рифмы у Бернарта – его песня «У любви есть дар высокий…» (IV). Сочетание рифм (трех мужских и одной женской) в четырех конечных строчках каждой строфы не только ритмически противопоставляет их предшествующим восьми строчкам, построенным сплошь на женских рифмах, – оно как бы обособливает в строфах песни их концовки. Концовки же здесь далеко не безразличны по своему смыслу: в них сконцентрированы лирические и психологические обобщения поэта, его мысли о своей любви к Донне и о самой природе любви:
Или:
Притом последняя строка концовки, рифмующаяся с четырьмя четными строками своей строфы, рифмуется и с нечетными строками следующей строфы, и т. д. Благодаря этому одна строфа как бы подхватывается другой, как морские волны переливаются одна в другую. Конструктивные возможности подобной рифмовки у Бернарта аналогичны особенностям позднее возникшей терцины, где на среднюю строку одного трехстрочия откликаются рифмой две строки следующего. Увлекаясь многократными повторениями одних и тех же рифм, Бернарт избегает их скучного звучания, потому что они обычно срастаются со всей песней и ее замыслом. Традиции трубадуров и в отношении требований куртуазии, и в отношении поэтического мастерства Бернарт де Вентадорн соблюдал, но соблюдал в Э1их традициях главное, воспринимая их творчески, не изменяя своей натуре. Оттого-то в его песнях не только звучат искусные восхваления любимым доннам, – в них возносится восторженная хвала женщине и самой любви.
Комментарии
Обоснование текста
Стихотворения Бернарта де Вентадорна ни при жизни поэта, ни вообще на протяжении Средних веков не были собраны в отдельный рукописный кодекс. Они вместе с тем неизменно включались в рукописные провансальские «песенники» XII, XIII, XIV вв., наряду с произведениями других поэтов Прованса. Некоторые песни Бернарта были, по-видимому, очень популярны и сохранились в довольно большом числе списков. Таково, например, стихотворение «Can vei la lauzeta mover…» (XXVII в нашем издании), которое представлено в 28 рукописях. Столь же популярны были песни «Ab joi mou lo vers e'l comens…» (№ XLI; 25 рукописей), «Can par la Hors josta'l vert folh…» (№ XXXIII; 23 рукописи) или «Non es meravelha s'eu chan…» (№ VII; 21 рукопись). Но есть и песни, зафиксированные в средневековых рукописях лишь однажды (в нашем издании
Разные рукописные провансальские «песенники» включают различное число стихотворений Бернарта. Так, ряд рукописей Парижской национальной библиотеки (№ 856, 854, 12473, 12474, 22543") содержит от 26 до 37 произведений поэта. Также большое число его песен вошло в рукописи Библиотеки Ватикана (№ 5232), Риккардианской библиотеки во Флоренции (№ 2814), Амброзианской библиотеки в Милане (№ R 71 sup.), Нью-Йоркской «Пьерпонт Морган Лайбрери» (№ 819) и т. д. Но есть рукописные сборники произведений провансальских трубадуров, в которые включены лишь одно-два стихотворения Вентадорна или даже только их фрагменты.
К этому следует добавить, что расположение песен Бернарта в разных средневековых сборниках произведений трубадуров совершенно произвольно и ни в коей мере не отражает авторскую волю. Относится это и к тексту песен: каждая рукопись дает свои лексические и – особенно – орфографические варианты; в некоторых рукописях присутствуют не все строфы того или иного стихотворения или порядок их нарушен. Небрежность средневековых переписчиков заходила порой так далеко, что в одну и ту же рукопись одно и то же стихотворение оказывалось внесенным дважды; так, песня «Non es meravelha s'eu chan…» (№ VII) два раза фигурирует в рукописи Библиотеки Ватикана (№ 3206). Во многих рукописях нет указаний на авторство Вентадорна; например, рукопись № 3208 из Ватиканской библиотеки, как правило, не дает указаний на авторство включенных в нее стихотворений. Нередко отсутствуют подобные указания и в очень важной для изучения творческого наследия провансальских поэтов рукописи Парижской национальной библиотеки (№ 844), содержащей, помимо стихотворного текста, и запись мелодии песен. В других случаях стихотворения Бернарта де Вентадорна оказываются приписанными другим поэтам; чаще всего Пейре Видалю (этим нередко грешит уже упоминавшаяся парижская рукопись № 844), а также Пейре Карденалю, Гирауту де Борнейлю, Рамбауту де Вакейрасу и другим трубадурам. Вместе с тем самому Бернарту было приписано немало чужих произведений. Впрочем, большинство из этих ложных атрибуций теперь уверенно отвергнуты, хотя, как показывают некоторые публикации самых последних лет, еще находятся исследователи, некритически относящиеся к сбивчивым и противоречивым указаниям средневековых писцов (мы имеем в виду работу Леона Бийе,[297] о которой нам еще придется говорить).
Впервые двадцать песен Бернарта были напечатаны известным французским литератором и историком-медиевистом Франсуа Ренуаром в его шеститомном издании избранных произведений провансальских поэтов.[298] Это издание, теперь, конечно, устаревшее, стало в свое время событием и во многом способствовало развитию провансалистики. Несколько позже Ф. Ренуар опубликовал еще три стихотворения Бернарта де Вентадорна. Затем, в середине и во второй половине XIX в., немецкими учеными К. Маном, А. Тоблером и особенно Карлом Барчем были напечатаны еще шесть ранее не публиковавшихся песен нашего поэта. В начале XX столетия Н. Цингарелли ввел в научный обиход еще пять произведений Бернарта.[299] Наконец, в 1915 г. известный медиевист Карл Аппель дал полное критическое издание произведений Бернарта де Вентадорна,[300] впервые включив в него еще десять стихотворений поэта.
Еще до публикаций конца прошлого и начала нашего века К. Барч подготовил, на основе изучения средневековых рукописей, полный перечень стихотворений провансальских трубадуров, как имеющих автора, так и анонимных.[301] В этом перечне стихотворения расположены по алфавиту их авторов, а внутри корпуса произведений одного поэта – по алфавиту первых строк его стихотворений. Таким образом, в указателе К. Барча Бернарт де Вентадорн имеет порядковый номер 70, а его стихотворения обозначены 70,1; 70,2;…до 70,45. Эта кодовая система была повторена (и существенным образом дополнена за счет новых публикаций) в новом указателе произведений провансальских поэтов, так называемом указателе Пиллэ – Карстенса,[302] и принята всеми учеными-провансалистами.
В своем издании К. Аппель, следуя номенклатуре К. Барча, расположил стихи Бернарта по алфавиту их первых строк. При этом, в отличие от указателя К. Барча, два стихотворения он признал приписываемыми нашему поэту ошибочно (70,11 – переатрибутировано Пейре Рожьеру; 70,34 – переатрибутировано Гильему де Сент-Дидье), два другие (70,32 и 70,38) отнес в раздел стихотворений, приписываемых нашему поэту не безоговорочно. Сюда же он включил стихотворение, до того считавшееся произведением Рамбаута де Вакейраса (у Барча – 392,27). Кроме того, К. Аппель перечислил еще ряд стихотворений, которые по тем или иным соображениям могли быть приписаны Вентадорну. Текст некоторых из них он опубликовал, хотя и считал, что их автором не мог быть наш поэт.
Тем самым К. Аппель установил основной корпус произведений Вентадорна, куда входит 44 стихотворения. Точка зрения немецкого ученого не была оспорена. С ней согласилось большинство провансалистов, в том числе М. Лазар, подготовивший новое издание произведений Бернарта.[303] Это издание, очень точное по тексту и богато комментированное, предлагает иное расположение стихотворений, отличное от чисто формальной последовательности их у К. Аппеля. М. Лазар стремился представить творческое наследие Вентадорна как своеобразный лирический дневник, как автобиографию в стихах. Но если учесть, что реальная биография поэта известна нам очень плохо, а содержащиеся в его песнях намеки далеко не всегда поддаются однозначной расшифровке, эксперимент М. Лазара следует признать во многом уязвимым. Что касается филиации лирических тем Бернарта, на что ссылается М. Лазар, то она может быть истолкована иначе, что мы и делаем в нашей книге. Таким образом, расположение песен Вентадорна в нашем издании отражает не его гипотетическую (и весьма спорную) биографию, а развитие основной темы его стихов – любовного переживания и способов его воплощения в поэтическом слове.
Сходную задачу ставил перед собой и Л. Бийе. Но в его книге, написанной несомненно с увлечением и подлинной любовью к поэту, немало безосновательных домыслов, натяжек и просто ошибок. В поисках фактов для конструирования биографии Вентадорна он приписал ему ни больше ни меньше как 32 новых стихотворения, позаимствовав большинство из них из творческого наследия провансальского поэта конца XII и начала XIII в. Дауде де Прадас (порядковый номер 124), соединив его с Бернартом де Прадас (порядковый номер 65) и считая оба эти имени псевдонимом Вентадорна. Несколько стихотворений Л. Бийе заимствовал у Понса де ла Гарда (№ 377), Гильема Фигейра (№ 213), Гаусельма Файдита (№ 167) и некоторых других поэтов.
В наше издание включены только достоверные произведения Вентадорна. В основу перевода положены публикации К. Аппеля и М. Лазара; однако при комментировании использована и книга Л. Бийе. Поэтому в комментариях к каждому стихотворению мы указываем его номер по этим трем изданиям (нумерация К. Аппеля совпадает с нумерацией К. Барча и Пиллэ – Карстенса и дается, как это принято в современной провансалистике, сокращенно: Р. – С). Все ссылки на указанные работы К. Аппеля, М. Лазара, Л. Бийе, а также на публикации Ф. Ренуара и Ы. Цингарелли (о них была речь выше) приводятся в наших комментариях сокращенно.
Комментирование стихотворений современников Вентадорна носит в нашем издании иной характер. Множественность и разнородность источников переводов заставили нас отказаться от ссылок на них. Мы указываем лишь порядковый номер каждого стихотворения по указателю Пиллэ – Карстенса. Комментирование этих текстов в основном сводится к необходимому пояснению реалий и, если это бывает возможно, указанию повода возникновения стихотворения. Вместе с тем даются краткие биографические справки о современниках нашего поэта, чьи песни представлены в книге.
К произведениям провансальских поэтов русские переводчики, по-видимому, обратились на пороге нашего столетия (до этого, возможно, появлялись лишь единичные переводы). Однако переводов за истекшие три четверти века накопилось не так уж много. Готовившаяся в издательстве «Мусагет» двухтомная антология «Провансальские лирики XII и XIII веков» (в переводах Н. П. Киселева) не вышла в свет. Переводы отдельных стихотворении трубадуров печатались в сборниках, хрестоматиях, альманахах, в специальных исследованиях и журналах Наиболее обширная подборка стихотворений поэтов средневекового Прованса (в переводах В А Дынник) вошла в книгу «Поэзия трубадуров Поэзия миннезингеров Поэзия вагантов» (М, «Худож лит», 1974) Здесь напечатано 85 стихотворений трубадуров Помещаемые в нашем издании переводы произведений современников Вентадорна уже печатались в указанной книге Учитывая, что история переводов провансальских поэтов в нашей стране никогда не изучалась, а сами эти переводы не были разыскиваемы и каталогизированы, мы не указываем в комментариях предшествовавшие нам переводы подобные ссылки наверняка грешили бы неточностью и неполнотой
I У любви есть дар высокий…
Р. – С. 70, 44 (У Лазара – № 4, у Бийе – № 31).
Стихотворение сохранилось в 11 рукописях. Впервые опубликовано К. Маном в 1846 г (С
Предполагают, что песня написана в Англии и посвящена королеве Алиеноре Аквитанской, жене Генриха II Плантагенета Эта песня Бернарта де Вентадорна наиболее подходит для того, чтобы открыть собою собрание его произведений, полностью посвященных одной лирической теме – любви Здесь поэт не только выражает свои чувства к прекрасной Донне, как делает это в большинстве случаев, он посвящает свои строки прежде всего самой Любви, ее верховной власти над человеком и даже над природой, вплоть до нарушения самих ее законов Такая философски обобщающая тема находит соответствие и в композиционных особенностях песни Она состоит из шести двенадцатистрочных строф, которым свойственна четкая подчеркнутая композиция четыре последних строки отличаются от предшествующих не только тем, что дают как бы общую формулировку их конкретного лирического содержания, но выделены и своим стихотворным размером, так как первые восемь строк представляют собою сочетание восьмисложников и шестисложников с женскими окончаниями, последние же четыре – дают два шестисложника и один семисложник с мужскими окончаниями, и лишь заключительная строка просодически совпадает с заключительной строкой первой части строфы. Выделению основной темы способствует и расположение рифм: вторые части всех шести строф связаны между собою одними и теми же рифмами своих первых трех строчек, такая унисонность дополнительно скрепляет их между собою, как бы обособляя их в качестве своего рода «системы» взглядов на природу любви. Вместе с тем последняя строка рифмуется с окончанием предшествующей ей первой части строфы и начальной строкой следующей строфы. Таким образом, выделяясь в песне, эта «система» не отрывается от ее индивидуально-эмоционального содержания, – впрочем, и обобщения сформулированы так, что в них явственно слышатся голос самого поэта, свойственная ему страстность и нежность, прихотливая смена бодрости и грусти, причудливость воображения.
II Оделась дубрава листвой…
Р. – С. 70, 24 (у Лазара – № 6, у Бийе – № 12).
Стихотворение сохранилось в трех рукописях; одна из них содержит также нотную запись мелодии. Впервые опубликовано в 1885 г. А. Тоблером.
Л. Бийе полагает (без достаточных оснований), что песня создана в замке Вентадорн; во всяком случае ее образный строй несомненно навеян родной природой.
Пять строф песни связаны меж собой одними и теми же рифмами, – Бернарт недаром считал себя искусником в области стиха, хотя и не принадлежал к поэтам так называемого «темного стиля», отличавшимся особенно изощренной формой своих песен. Последняя, шестая строфа вызывает у исследователей сомнения в своей принадлежности Бернарту и считается привнесенной каким-либо другим, гораздо менее искусным сочинителем. Эта песня начинается традиционным «весенним запевом», призванным создавать параллель между весенней, пробуждающейся природой и пробуждающейся в человеке любовью.
III. Вновь, любовь, к тебе с мольбою…
Р. – С. 70, 3 (у Лазара – № 12, у Бийе – № 4).
Стихотворение сохранилось в восьми рукописях. Впервые опубликовано в 1904–1905 гг. Н. Цингарелли.
Эта песня, обращенная к самой Любви как могущественному существу, управляющему судьбами людей, лишь в конце обращается к Донне. Песня отличается оригинальностью рифмовки. Шесть женских окончаний внутри каждой из шести строф не рифмуются между собою, зато рифмуются с соответствующими окончаниями всех остальных строф, чем поддерживается их единство. Что же касается пяти мужских окончаний, то, как бы компенсируя слух за скудость рифмовки внутри строфы, здесь поэт дает по две соседствующие мужские рифмы внутри строфы, рифмуя все с соответствующими строчками остальных строф. Обращение к мужским соседящим рифмам звучит в окружении женских рифм лаконически выразительно и придает строчкам характер своего рода лирических сентенций, подводящих горестный итог предшествующему отрывку.
IV. Что мне зима, что мне весна!
Р. – С. 70, 5 (у Лазара – № 14, у Бийе – № 45).
Стихотворение сохранилось всего в одной рукописи. Впервые опубликовано К. Аппелем.
Аппель относил эту песню к циклу, связанному с одной из областей Лимузена, родины поэта.
Все пять строф песни связаны между собою одними и теми же рифмами. Они повторяются дважды и в каждой строфе, лишь последняя, седьмая, строчка строфы стоит в этом отношении одиноко. Это ее особенно выделяет, еще сильнее и потому, что перед ней имеются две соседящие рифмы. Тем значительнее звучит последняя строка всей песни, как бы служащая ее концовкой – обобщением.
V. Я песен так долго не пел…
Р. – С. 70, 27 (у Лазара – № 19, у Бийе – № 10).
Стихотворение сохранилось в 15 рукописях. Впервые опубликовано в 1838 г. Ф. Ренуаром (Lexique roman, v. I, p. 332).
К. Аппель отнес эту песню к тому же циклу, что и предыдущее стихотворение.
Все семь девятистрочных строф и трехстрочная завершающая часть связаны унисонной рифмовкой. В пределах же каждой строфы три из этих рифм одиноки – первая, седьмая и девятая, что четче делит песню на строфы, – иначе унисонность ее стала бы слишком однообразной, да и не столь явственно чувствовался бы переход от одной темы к другой, отмечаемой сменою строф. Укороченное, по сравнению с основными строфами, трехстрочное заключение песни внешне напоминает этим торнаду, но в ней нет обычных для торнады рифм, уже встречавшихся в основных строфах, и самое главное нет персонального обращения к кому-либо, – так что, вопреки мнению М. Лазара (указ. соч., с. 258) это не торнада, но другого рода концовка.
Как в начале песни радостное вдохновение поэта оказывается могущественней осенней непогоды, так, осуществляя некий параллелизм, выраженная в концовке вера поэта в счастливое будущее своей любви преодолевает все препятствия, огорчения и страхи, завершая жалобы на них бодрым, торжествующим аккордом.
В начале этой песни, так же как IV, Вентадорн отвергает весенний запев, тем самым – сложившуюся традицию провансальских поэтов, опять-таки утверждая независимость любви и песенного дара от состояния природы.
VI. Забросил я певучий стих…
P. – С. 70, 13 (у Лазара – № 13, у Бийе – № 14).
Стихотворение сохранилось в восьми рукописях. Впервые опубликовано К. Аппелем.
Обычно относится к циклу, посвященному местечку Вентадорн, где родился поэт.
Унисонно и аналогично расположенные мужские и женские рифмы во всех шести девятистрочных строфах кансоны и ее трехстрочного заключения не только способствуют ее звуковой насыщенности, но и подчеркивают разделение на части, а вместе с тем и тематическое разделение кансоны. Тавтологическое же окончание предпоследней строки каждой части («любви живой», в подлиннике – «amor»), при всем обычном воздержании искусных трубадуров от тавтологии в окончаниях, как обедняющей рифмовку, в данном случае обогащает ее своей целеустремленностью, объединяя всю разнообразную тематику кансоны ключевой темой любви.
Поделиться книгой: