Там, где нас есть

Звонила Любасик, ей завтра к врачу, просила забрать Лизку с танцев. Сказал, что, наверное, не смогу, скоро сдача проекта, надо покорпеть над пояснительной запиской с Огородниковым. Ты ж знаешь это чучело. Конечно, Любасик знала это чучело, еще бы. Посочувствовала, как может посочувствовать человеку бывшая жена, с которой вроде как расстались друзьями. Киношный герой забрался в святая святых мафии и озирался вокруг с видом человека, которому уже осточертели эти грязные стены и обломки ящиков под ногами.

Ладно, сказала Любасик, я теть Таню попрошу, но ты все же постарайся. Постараюсь, как не постараться для любимой дочки. Для восьмилетней, худенькой и слегка заикающейся, растрепанной вечно Лизки. С которой откровенно скучал, встречаясь с ней на выходных и в праздники, как положено разведенному отцу. И главным образом, помалкивал по дороге на Краснознаменную, к Любасику, забирая иногда с танцев или с рисования. Лизка тоже помалкивала. О чем ей было говорить с чужим человеком, которого мама велела звать папочкой и не хулиганить.

Теть Таня, Любасикина соседка и в прошлом ее ж коллега, теперь на пенсии, которой ей с лихвой, по ее словам, хватало, без готовности, но все ж согласилась забрать Лизку, кряхтя выключила телевизор. Киношный герой, уже перебив всех злых бандитов, с парой шрамов на лице и без пылинки на пальто серо-стального цвета в елочку, куда-то с недозволенной скоростью ехал в машине стоимостью в его снежно-белую зарплату за тридцать лет. И двинулась на кухню ставить тесто на пироги для Лизки, постель для Лизки была у нее готова всегда, a по дороге позвонила Огородникову, чтоб сообщить, что плохо себя чувствует и не сможет завтра прийти убираться, как было договорено. Денег жалко, но Лизка ж.

Огородников выразил сдержанное недовольство отменой еженедельной уборки и договорился с теть Таней на послезавтра. Добрый плантатор, подумала теть Таня.

Телефон зазвонил, и Огородников радостно поведал Любасику, что деловая встреча завтра откладывается и они смогут не только встретиться у него, но еще и сходить в кино на нашумевший мистическо-ужасный фильм, он достал билеты у знакомого администратора. Любасик сильно обрадовалась, сказала, что Огородников ее балует, и, положив трубку, громко выругалась. Кино в кинотеатре она не терпела, она и Огородникова-то терпела из-за легкого с ним знакомства и неутомимости в любви. Впрочем, успешно компенсируемой однообразием. Но ничего не поделаешь, здраво рассудила Любасик, нельзя все время выигрывать. О Лизке договорено, Иванов почувствовал себя виноватым, теть Таня нейтрализована и не увидит невзрачного огородниковского «жигуленка». Сама виновата, наплела о богатом любовнике, теперь изворачивайся, а впрочем, какое теть Тане дело.

Лизка сидела за уроками третий час. Верней, третий час она писала в тетрадке в линейку роман с собой в главной роли, пережидая, пока мать закончит говорить по телефону со всем светом. Мать уже сказала ей, что папа не сможет забрать ее с танцев, а заберет ее теть Таня. Ну ма-а-ам, сказала Лизка, морща нос, ты ж знаешь… Знаю-знаю, пропела Любасик, но ничего не поделаешь, папа занят, а теть Таня близко живет. Ну, ма-а-ам, затянула опять Лизка, я же после танцев всегда сонная. Ничего, отрезала Любасик, поспишь у теть Тани, а после школы сразу пойдешь потом домой. Теперь Лизке надо было позвонить теть Тане и попросить забрать ее с танцев пораньше. Конечно, заберу, милая. А с чем пироги?—спросила Лизка. С курагой, ответила теть Таня.

Завтра вечером они будут сидеть за столом, при свете торшера, пить чай с пирогом и конфетами и разговаривать длинные женские вечерние разговоры. И временно не будут вспоминать о неоплаченных счетах и долгах, несделанных уроках и так себе оценках, о малых успехах в танцах и вечной нехватке денег. Потом Лизка почитает теть Тане из своей тетрадки в клеточку и они немного поплачут над приключениями и терзаниями ненастоящей, а выдуманной Лизки-принцессы.

В это же время Иванов будет тоскливо и не следя за происходящим смотреть сериал, во время постельной сцены вспомнив, что именно когда-то ответил задумчивой однокурснице Любе на вопрос, любит ли он ее.

Любасик, передремав кино о вампирах, будет обнимать свой недорогой болеутолитель—Огородникова и вспомнит на секунду, как триста лет тому назад, на другой планете, шустрый и веселый блондин Иванов отвечал ей, что будет любить ее вечно.

И она не сомневалась, что так и случится.

А Огородников будет просто дрыхнуть, видя себя во сне Императором-В-Изгнании.

Отложив отрепетированное перед зеркалом заявление Любасику, что им надо не встречаться некоторое время.

Место подвигу

Герои везде нужны. То есть практически в любой точке пространства и времени без них прямо нельзя обойтись.

Нет, обойтись-то без них, конечно же, можно, но зачем же без них обходиться, если они там все равно есть? Или недавно еще были. Или вот-вот появятся. Без героев нельзя обойтись в критические моменты, а в спокойные времена они своими геройствами будят фантазию обывателя и наполняют его заодно чувством гордости. Понятно, гордость та сродни гордости мухи, которая, сидя на ярме быка, впряженного в плуг, радуется совместной высокой выработке, но мы сейчас и не о том.

Тимофей Десятников, в просторечии Тимка, был героем. Всегда был героем. Чуть ли не с самого рождения был он героем. Не всегда ему этого хотелось, но так уж по жизни получалось, и деваться было некуда. Так выходило, что Тимофей всегда кого-нибудь спасал, но не всегда это его геройство находило понимание у современников. В детском саду он случайно засветил лопаткой по лицу юной и крепкой, как зеленое яблочко, детсадовской нянечке Людочке Сергеевне, и ту увезли в больницу делать примочки и накладывать швы. Это спасло ее от намеченного на вечер того дня лишения девственности с помощью районного хулигана и сердцееда Толика Ювачева по кличке Шуба.

В травмпункте Людочка Сергевна познакомилась с таким же, как она, юным и стеснительным доктором Колей, они начали «ходить», и в свой срок Людочка Сергевна сменила фамилию на докторскую и уехала жить в Саратов, где доктор стал учиться в аспирантуре.

Далее их следы затерялись, но выходит, что Тимка спас одним ударом даже несколько жизней и наказал злодея Шубу.

Далее, своим чередом, Тимка начал учиться в школе, где в возрасте неполных восьми лет спас для начала директорского кота, путем привязывания ему на хвост консервной банки. Обезумевший от странного преследующего по пятам грохота кот забился в щель меж гаражами, откуда был извлечен после часовых поисков хозяином. Который, увидев плачевное состояние животного, со стыдом передумал оставить его к чертовой матери бродить бесприютного после переезда в ожидаемую со дня на день новую квартиру. Пострадавший котяра, по имени, между прочим, Бегемот, был оглажен со всех сторон, обласкан, накормлен фаршем из кулинарии, и обрел новую ценность для хозяина. Ну и, стало быть, новую беспечную и спокойную жизнь в будущей хозяйской жизни.

Примерно через полгода после спасения кота Тимка затеял посмотреть, как выходит воздух из проколотого автомобильного колеса, и с этой познавательной целью навострил об асфальт здоровенный гвоздь и проковырял дырку в шине «Волги» живущего в соседнем доме товароведа Арутюна Хачатуровича. Который, конечно, расстроился, но, тут же быстро поставив запаску, отогнал машину на другой конец города к знакомому механику, чем практически спасся от ареста с последующей конфискацией, поскольку давно ходившие по Арутюнову следу представители органов, не увидев во дворе машины, стоившей в те незамысловатые времена чистый товароведский заработок примерно лет за тридцать службы, не смогли и включить ее в опись имущества. И доводы следствия об товароведской причастности к темным делам со спорттоварами вдребезги разбились о железобетонной твердости доводы адвоката об отсутствии у подследственного нетрудовых накоплений, кои накопления на тот момент целиком содержались в подпорченной Тимкиной любознательной рукой светло-кремовой машине, предусмотрительно оформленной на двоюродную тетку жены.

Потом-то, спустя пару лет, ловкого работника советской торговли все равно упекли, но в тот раз он благополучно выкрутился и прошел по громкому делу свидетелем. Бог спас, говаривал впоследствии Арутюн соседям по камере, не зная и не догадываясь о том, что спас-то его Тимка.

Потом была целая длинная вереница спасений. Тимка спас сестру от будущего отчисления из вуза, залив ее единственное выходное платье чернилами и предотвратив таким образом поступление на биофак пединститута, но инициировав зато поступление на архитектурное отделение строительного. Тимка спас тучного и малоповоротливого деда, тоже Тимофея, Степаныча от кондрашки, распахнув с разбегу ногой дверь и расквасив ею тому нос. Дед, согнувшись в три погибели, менял в двери замок, и кровяное его давление выросло до угрожающих жизни значений от неудобной позы и жары на улице. Поток кровищи и матерной ругани нормализовал дедово давление, и он спасся от безвременной гибели, но, поскольку об том чудесном спасении дед не подозревал, то Тимку он свирепо выпорол вытащенным из штанов ремнем, и давление снова несколько подрастил.

Тимкин дядя, Егор, спасся от гибели в авиакатастрофе, не найдя на месте проездного флотского билета, из которого Тимка сделал самолетик невиданной расцветки, а оформление нового заняло сколько-то времени. В сущности, если быть уж совсем честными, дядя Егор спасся даже два раза, ибо, прибыв на место прохождения службы во Владивосток, получил за опоздание с прибытием из отпуска десять суток гауптвахты от начальника штаба флота. Эти десять суток уберегли его от утопления вместе с его подводной лодкой, коя во время большого похода к Кубе сгинула в темных глубинах Индийского океана.

Тимкин отец, не смогший предъявить секретарю парторганизации завода в момент голосования за важную резолюцию спертый Тимкой из озорства партбилет, с треском вылетел из Партии (Партия тогда была одна, и это ее имя собственное, Партия), чем уберегся от карьеры партфункционера, а стало быть, и от разочарования в коммунистической идее на старости лет и от обиды, связанной с потерей привилегий.

Тимкина мать, будучи по рассеянности заперта Тимкой в сарае, где перебирала картошку, убереглась от супружеской измены с начальником отдела и заодно от будущего развода с Тимкиным папашей.

Тимка, не зная того, спасал и спасал. Разных людей от разных неприятностей. В разные моменты своей жизни и жизни спасаемых. Иногда ввергая в другие неприятности, но помельче. Героизм его был велик еще и тем выше, что Тимка не подозревал о нем и, если б ему сказать, удивился б. Он, как я уже говорил, не думал быть героем, у него просто так получалось. Я думаю, он не один такой, с такой важнейшей социальной функцией.

Потому как, не будь Тимки и ему подобных, как бы еще можно было б объяснить, что, несмотря на все злые планы плохих людей, мир по-прежнему пребывает в целости и люди не разуверились в простых и вечных истинах.

Так что функции героев еще не до конца изучены, и уж вряд ли они ограничиваются перечисленными в самом начале этого рассказа.

Они куда шире. И глубже. И значительней.

И всеохватней, чем мы даже способны себе представить в своих суетных и беспорядочных движениях, которые мы иногда называем Судьбой.

Друг человека

Симка была несчастна и одинока. Никого не было в целом свете, кто любил бы ее безраздельно и всегда был рядом в трудную минуту. Кто ждал бы ее дома и радовался просто тому, что она существует. Не было ни одного живого существа, на которого она могла б положиться всецело, на свет чьих глаз можно было б идти во тьме враждебного и холодного мира. Симка горько и бесслезно несла свое сиротство по тяжкой ее жизни, она не роптала, но она страдала.

Ну вообще-то у Симки были мама и папа. Еще был полный комплект бабушек и дедушек. У нее даже была старшая любимая сестра и, что вообще-то уже излишество, был веселый и голубоглазый годовалый племянник Шлемка. А вы небось подумали, что я тут о детях подземелья? Нет, у Симки все были, все любили ее, и она любила их. Просто был март. Шли последние зимние дожди, цвел миндаль, и в этом последнем приступе зимы ей опять хотелось собаку. Невыносимо хотелось собаку Симке, тринадцати лет школьнице.

Человеку в любом возрасте хочется любви, но в тринадцать лет человеку хочется любви по-особенному тяжко и безысходно. На это время приходится пик любовного бескорыстия, и Симка бескорыстно хотела собаку.

С хотением собаки у Симки была связана почти вся ее жизнь. Она хотела собаку постоянно, начиная с пяти лет, но в марте почему-то это хотение обострялось.

Когда она ходила в детский сад, родители не покупали ей щенка, потому что она маленькая и не может о нем заботиться, потом она пошла в школу, и ей не покупали щенка, потому что она должна заниматься и посещать кружок танцев. Потом у Симкиной бабушки Жени, отцовой мамы, началась астма, и держать животных в доме не советовали врачи. Потом, когда бабушка Женя переехала жить в Мицпе-Рамон, где лучший в мире климат для астматиков, и Симка часто туда ездила вместе с родителями, не на кого было бы оставить собаку, потом наступил март, о котором и речь. И Симке надо было задумываться об экзаменах в университет, до которых осталось всего четыре года.

Когда родители начали озвучивать срок в четыре года, Симка затосковала нешуточно. Ясно же, это означает, что в четыре ближайших года она должна готовиться в университет, а потом поступать в него, а потом идти в армию, а потом учиться в университете… А потом неизвестно еще, что будет.

В жизни вообще часто так бывает, что есть некие обстоятельства, чему-то препятствующие, ну пусть не препятствующие, пусть просто не способствующие, им на смену приходят другие обстоятельства, тоже не благоприятствующие, и ты так и плетешься в узком коридоре, ими образованном, ругая все ругательски, но не имея решимости на все плюнуть. Да и не на что плюнуть, в общем, просто такая жизнь.

«Похоже, так всю жизнь проживешь без собаки»,—грустно думала Симка горькую думу, полагая свою трагедию единичной и уникальной. Да так оно более или менее и было. Ей не приходилось рассчитывать даже на Карлсона.

Говорят, человеку дается все, что ему нужно, и все, что он сможет снести. Собака образовалась сама собой и неожиданно.

По дороге из Мицпе-Рамона, в Беэр-Шеве, утром воскресного дня дорогу на перекрестке задумчиво переходил серо-желтой масти и неведомой породы щенок месяцев трех от роду. И небольшого собачьего ума. Было уже жарко, и, дойдя до тени от бампера семейного автомобиля Певзнеров, он решил малость там передохнуть. Еще немного—и он пошел бы дальше, а его путь окончательно разошелся бы с Симкиной дорогой жизни. Но тут зажегся попутный зеленый, папа Рома тронул машину с места, переднее колесо ее наехало на собачий хвост, раздался дикий визг последовательно щенка, Симки, Симкиной мамы Беллы и женщины в автомобиле сзади, как выяснилось впоследствии, ее звали Батья. А потом визг тормозов.

Все высыпали на дорогу, папа Роман держался за сердце, мама Белла держалась за сердце, женщина из машины сзади держалась за сердце, и только Симка, как опытный полицейский герой-спасатель, нырнула под колеса и вытащила оттуда комочек серо-желтой шерсти. Совершенно обалдевший и беспомощный. Похоже, за его короткую жизнь в тихой Беэр-Шеве с ним не происходило столько событий одновременно.

–Нет ли у вас в машине чего-нибудь успокаивающего?—обратился папа Роман к женщине из машины сзади.

–Сейчас проверю,—сказала женщина заплетающимся языком,—меня Батья зовут.

Затем, порывшись и сдержанно называя содержимое бардачка неподходящими для печати словами, она достала откуда-то из глубин две салатового цвета таблетки, одну дала папе Роману и одну оставила для себя. Мама Белла подоспела с бутылкой воды, они втроем оживленно заговорили, а Симка держала в объятиях скулящего и дрожащего зверька и уже знала, что никому его не отдаст. Даже если придется всю жизнь провести на этом пыльном беэршевском перекрестке.

–Ну, раз все живы,—сказал папа Роман не совсем еще твердым голосом,—поехали уже. Мне на работу еще.

–Лабрадор,—сказала Батья.

Если и был подходящий момент оставить щенка где взяли, то он уже был упущен. Теперь у Симки была собака. Как непреложный факт действительности. Только что не было, и все мирно ехали домой из Мицпе-Рамона, а теперь уже есть, и все едут домой из Мицпе-Рамона с собакой Симки. Симкиной собственной ее собакой! Хотя любящие родители пока и не осознали до конца наступившей в жизни перемены.

Вообще, вы замечали, что много всякого случается с человеком не то чтоб против его воли, но, как бы сказать, в отсутствие возможностей выбора? Вот, например, приходите вы к зубному врачу отбелить зубы, думаете через полчаса вернуться к обычным занятиям. Но пока он там возится, отскакивает кусочек пломбы, и вот вы уже вовлечены в целую цепочку операций и подстраиваете под нее свою жизнь и уже не помните, с чего там все началось. Появился такой действующий фактор, с которым надо считаться,—вы и считаетесь. Что, у вас есть выбор? Ну, то есть, если вы еще не созрели для перехода на исключительно жидкую пищу, есть у вас выбор?

Щенок после мытья, сушки и расчесывания шерсти оказался цвета солнца в дымке облаков. У него были прекрасные золотые глаза, он, поев сваренной специально для него овсяной каши с молоком, трогательно завалился на бок и заснул, сопя и вздыхая. Симка осторожно взяла его на руки, он при этом слегка вздрогнул всеми четырьмя широкими лапами, и отнесла в свою комнату. Она построила ему гнездо между кроватью и письменным столом из цветного детского одеяла, которое очень любила с детсадовских лет и таскала его с квартиры на квартиру, пока они не купили этот дом в Реховоте. Теперь желтое одеяльце с синими цветами станет постелью ее собаки. Симка сидела на корточках рядом и не могла налюбоваться на свою нечаянно сбывшуюся мечту. А мечта часто дышала, раздувая круглый бок.

Роман и Белла молча переглянулись, Роман пожал плечами, Белла развела руками. Собственно, даже если они и были против, от них уже ничего не зависело.

В жизни часто так бывает, когда от вас уже ничего не зависит. Это не всегда плохо. Хотя и всегда не вовремя. Да что оно вовремя, если подумать? Можно подумать, сами они женились вовремя, учась на втором курсе, он в Москве, а она в Харькове? Или старшая их дочь родилась вовремя? Вот когда они работали первый год по распределению в Новошахтинске Ростовской области и жили в общаге, где даже не было душа на их этаже, а кухня была за вторым поворотом длинного и тоскливого, как песня акына, коридора? А сама Симка родилась у них вовремя? Белла готовилась к экзамену на врача, а Роман работал сторожем на заводе железобетонных изделий и чуть ли не ежемесячно уезжал на армейские сборы, на которые тоже сильно вовремя Министерство обороны присылало повестки. Все не вовремя, надо просто пожать плечами, развести руками и жить. Слава Богу, все здоровы.

Собаку Симки назвали Гур. Как-то само так получилось.

Ну а дальше что? Дальше все как обычно. Все жили долго и счастливо. В свой срок Симка закончила школу, поступила в университет, пошла в армию. Приходя домой в увольнения, она выслушивала длинные рассказы родителей об их жизни с Гуром. Он вырос в рослого, доброго, не очень умного, но ласкового кобеля, любимца всех окрестных детишек. Даже трудно было представить, что когда-то никакого Гура у них не было. Потом Симка вышла замуж. Ее дочь еще училась ходить, хватаясь за длинную, золотую с проседью шерсть на боках Гура. Старый и как-то к старости поумневший, он терпел. Потом некоторое время они жили без собаки. Непривычно, но как-то так, без собаки. А потом Симкина дочь Браха спросила, не будет ли мама против, если бабушка Белла и дедушка Роман подарят ей щеночка? Они уже купили и ей подарят, если мама Симка будет не против.

Симка подумала и сказала, что она не будет против. И полезла в кладовку за каким-нибудь ненужным детским одеялком, чтоб соорудить гнездо. Ее муж тоже не был против и даже вздохнул с облегчением. Важно, чтоб люди имели согласие по всяким вопросам жизни.

Я к чему все? К тому, что случайности могут изменить жизнь на многие годы вперед. В том числе и в лучшую для всех сторону.

Такая вот счастливая случилась случайность. Всем случайно повезло. Бывает и такое.

Тиран

Заместитель командира корпуса генерал-майор Кузнецов почти ничего не боялся. Что там говорить об абстрактных ворогах вроде НАТО или Китая, когда даже сообщение о грядущей комиссии из штаба округа не заставляло дрогнуть его прекрасное лицо передовика-тракториста из цветущего кубанского колхоза. Генерал прошел Афган и несколько более удаленных войн, где мы как бы и не воевали. Имел боевые награды и, по слухам, был представлен к Герою, но из-за интриг в штабах не получил Золотой Звезды.

Но если вы, пропустив слово «почти», подумали, что генерал был вовсе бесстрашный, боюсь вас расстраивать, было это не совсем так. Генерал боялся жену, та тещу, а теща трепетала перед разожравшимся представителем кошачьего племени с многое объясняющей кличкой Принц. В сущности, жизнью генерала управлял беспородный котяра, узурпировавший власть в доме. Простой пример? Пожалуйста.

Генерал много печатал на машинке, писал учебники, методички для военных вузов, исследования различных моментов военной истории, наставления по разнообразным видам боевой подготовки. Воспоминания, скорей всего, тоже писал—служил он давно, много где побывал и видел всякое, в том числе и возможное к опубликованию без грифа «Совершенно секретно». В общем, Кузнецов был в ладу с печатным словом.

Так вот, когда кот, как свойственно котам, задремывал в каком-нибудь месте просторной генеральской квартиры, к кузнецовскому кабинету на цыпочках прокрадывалась теща и звенящим шепотом сообщала, что Принц отдыхают-с, так не перестать ли зятю дубасить по клавишам. Зять, натренированный годами, мгновенно переставал, как будто ему отстрелили пальцы. Вот только что печатал, а вот—уже гробовая тишина.

Кстати, говорили, что генерал бросил курить под влиянием обстоятельства, что у кота-самодержца выявилась непереносимость табачного дыма. Выбегать курить на лестницу при наличии в доме собственного кабинета Кузнецову казалось невыносимо унизительным, оказалось легче прекратить совсем. Кто любит, тот терпит. Генерал-майор Кузнецов любил жену, такое бывает и с генералами, а если человек кого любит, то он многое готов простить любимому и многое готов за это претерпеть. Обычное дело, да.

Тем временем теща чувствовала себя все хуже и хуже, характер у нее становился все ужасней и ужасней. С учетом этих обстоятельств кот занимал в жизни семейства все большее место, генералу приходилось все туже и туже. Обожествлению проклятого мешка с шерстью помешала только тещина скоропостижная кончина, а генерал испытал некоторое злорадное облегчение, которого, однако, внешне не показывал. Как уже говорилось, генерал Кузнецов умел владеть собой. Жизнь, впрочем, облегчилась не сильно. Почитание кота перешло по наследству к генеральше, и служение приобрело некоторые истерические черты, как и всегда, когда сверхценная идея овладевает мозгом женщины в соку, а не увядшей старухи, неспособной уж на вспышку и порыв, а лишь на катехизическое соблюдение обетов.

Ну ладно.

Течение жизни постепенно отдалило траур по усопшей и приблизило длинный генеральский отпуск. И тут в полный рост встал вопрос: что ж делать с мохнатым предметом культа, теща-то, ранее решавшая эту проблему с энтузиазмом, у нас тогось? Кот ел только определенную еду в определенное время, гулял по балкону в определенные часы, оправлялся лишь на определенной свежести газетку на полу в ванной, и невозможно было даже подумать передать все эти запутанные ритуалы в руки кого-нибудь из соседей, бо́льшая часть которых, такова специфика военной жизни, к тому ж еще генеральские подчиненные. Кои постепенно, похохатывая на ушко друг другу, разнесут стыдное об укладе генеральской семьи на весь корпус и окрестности.

Генерал наморщил лоб, захватил в крестьянскую лапищу смоляной чуб и через три дня принял решение, по гениальности равное наполеоновскому.

Гвардии младший сержант Сергей Ветлицын, личный генеральской «Волги» и генеральского «УАЗа» водитель, возьмет на себя исполнение миссии поддержания существования кота семьи Кузнецовых на должном уровне. При сохранении в тайне леденящих душу подробностей избалованности и изнеженности некоторых представителей в остальном славного семейства кошачьих.

Что? Солдат? Вот этот в вонючих сапогах? Нашего Принца?! С генеральшей сделалась истерика, она имитировала сердечный приступ и припадки, но генерал уперся и стал вдруг как каменный. Серега последит, ничего страшного, не реви, прекрати эти стоны. Такое тоже бывает. Любит человек, любит, терпит человек, терпит, а потом вдруг—р-раз!—и кончилось терпение, обрубило, хочу по моему велению вотпрямщас, и никаких. Сложное дело—любовь, и генеральша, пометавшись и позаламывав руки, притихла и приняла свою судьбу.

Гвардии младший сержант Сергей Ветлицын по кличке Касим тоже принял свою судьбу. Небезропотно, но принял. Касимом Серега был прозван, кстати, не потому, что был невелик ростом, чуть раскос, смугл и ладен, как танцор из кавказского народного ансамбля, а потому, что происходил родом из городка Касимов в Рязанской области. Касим был неглуп, приветлив, исполнителен и ценил заботу любимого начальника. В огонь и в воду готов был за него, но сообщение, что два летних месяца (у генералов отпуска были длинные) Сереге придется служить нянькой избалованному животному, младшего сержанта не обрадовало. Да, конечно, свободный выход в город, некоторая сумма на расходы, но ведь Принц же ж! Наглая, избалованная сволочь! Серега животное знал не по рассказам очевидцев, с генеральшиным перед ним трепетом тоже был лично знаком, и предстоящие два месяца вполне оправданно казались Сереге движением по минному полю без маршрутной карты.

–Не подведи, брат,—рокотал генерал задушевным баритоном,—а я ж постараюсь, чтоб тебе в первой партии уволиться.

Слова были сказаны, и соломинка обещания ускоренного дембеля сломала многоопытную верблюжью спину. Серега улыбнулся своей кривоватой улыбкой абрека и сипло произнес:

–Не волнуйтесь, товариш генерал.

Это прозвучало как клятва.

Серега прослушал двухчасовую лекцию по котовьему режиму содержания, рациону и повадкам, затем выдержал экзамен, а верней допрос по пройденному материалу сравнимой продолжительности. Получил краткие указания по хозяйству общего порядка (поливать цветы и не забывать закрывать входные двери, генеральша, если не брать во внимание помешательства на коте, была невредной бабой), сопроводил генеральскую чету на желдорвокзал, где генеральша еще минут пять порыдала у него на плече в безутешной тоске расставания с обожаемым зверюгой, в то время когда генерал сзади подмигивал и всем видом приказывал не дрейфить и вообще держаться молодцом. Предстоящий отпуск на родине без кота в зоне досягаемости привел его в веселое и даже озорное расположение духа.

Мало-помалу за заботами и тревогами спустился вечер, пора было кормить кота ужином. И Серега, заглянув в шпаргалку и прочтя «куриная печенка и двухпроцентное молоко», отправился на закупку провианта. От прозвучавшего в голове голоса генеральши: «…на Мытном рынке покупай, ни в коем случае не на Сенном!» – Серега отмахнулся, ерунда, откуда ему знать, какой там рынок. Ничто не предвещало беды—пишут в таких случаях в приключенческих романах.

Отварив печенку полторы минуты в крутом кипятке, Серега выловил ее шумовкой и положил остывать в кошачью, вымытую и ошпаренную кипятком для пущей дезинфекции, миску, под струей горячей воды нагрел молоко в бутылке до температуры, как было строго уточнено генеральшей, «чуть выше комнатной», затем налил молоко в миску и, громким «кис-кис-кис» позвав кота, приготовился провести полчаса в безмятежном покое пустой, темной квартиры. В особом уюте кухни с ходиками на стене, когда сидишь на табуретке в неярком свете лампочки под потолком, в движении воздуха от летнего ветерка из окна под деликатное почавкивание существа кошачьего племени где-то под ногами.

Не тут-то было. Кот вошел в кухню, чеканя шаг, как генерал на совещание командного состава корпуса, но затормозил на пороге и, плюхнувшись на задницу, даже как бы перестав дышать и обронив челюсть, вылупил на Серегу сине-зеленые очи как бы говоря: а это ты вообще кто, товарищ солдат? Серега слегка беспокоился, что кот не станет есть, но такой вот театр, цирк и балаган ему даже не мнился. Кот явно не узнавал его, Касима, виденного за последние полтора года раз триста или даже пятьсот. Издав возмущенный мяв, кот совершил поворот кругом (через левое плечо, военная косточка), даже не посмотрев в сторону еды, и так же решительно, как вошел, отправился в прихожую под комод, где, потоптавшись и покряхтев, затих.

Серега подождал, потом вышел в прихожую и несколько минут сладким насколько возможно голосом упрашивал кота вернуться и отведать чего бог послал, но дело шло к отбою, а появляться на вечерней поверке личного состава—дело святое и пропустить его никак невозможно. Серега огорченно вздохнул, что таким вот комом сложился блин первого общения с животным с глазу на глаз, постелил на полу в ванной газету из заботливо заготовленной стопки и отправился в расположение родной части. Переживает, что хозяев нет дома, примирительно подумал Серега, не беда, ночью пожрет, и отрубился. Солдатский сон в мирное время крепок и безмятежен.

На следующий день в «уазике» случился пробой не то прокладки, не то сальника, не то еще чего-то, не терпящее отлагательств, и Серега вспомнил про кота с некоторым опозданием, ближе уже к обеду, и, сообщив дежурному по штабу о цели выезда, помчался в пустую генеральскую квартиру. Миски стояли нетронутые, о существовании кота свидетельствавало только утробное ворчание в подкомодном полумраке. Зная, что кот не ест несвежую еду, Серега смотался за сосисками и пятипроцентным творогом. Без особенной надежды сварил пару сосисок—записанное время кошачьего обеда миновало—и выложил во вновь отмытую и ошпаренную миску, а рядом расположил шарик творога навроде шарика мороженого и, залюбовавшись натюрмортом, непроизвольно сглотнул слюну. Поставил эту красоту на пол в кухне, решив не нервировать зверя, отправился в гостиную посмотреть телевизор. Трофейный, из Афгана, «Панасоник» с диагональю девяносто сантиметров отвлек внимание сержанта на довольно продолжительное время. Вспомнив о делах службы, Серега поправил ремень, проверил вертикально приставленной к носу ладонью положение кокарды, остался доволен и отправился, да-да, в родную часть. День уже катился к вечеру, нельзя ж совсем не появляться в расположении, да и засмеют, расскажи он бойцам о том, где целыми днями пропадает. Черт, подумал доро́гой, газету-то не сменил, да небось до завтра обойдется.

Есть ли нужда сообщать, что на следующий день сосиски оказались нетронуты, шарик творога заветрился и пожелтел как ногти курильщика, а главное: газета на полу в ванной не имела никаких видимых следов кошачьей жизнедеятельности. Это обеспокоило Серегу больше всего, но проклятый кот на зов не шел, отзываясь лишь недовольным бурчанием. Ничего не оставалось, как только покинуть его как есть до следующего дня.

Несколько дней Серега провел как на иголках. Котовья сухая во всех смыслах голодовка кого угодно обеспокоила бы, а Серега, как уже говорилось, был ответственным парнем, любил генерала и очень хотел на дембель, ему никак не улыбалось по возвращении Кузнецовых с изобильных кубанских каникул показать им вместо живого кота холмик среди зарослей сирени в палисаднике. И Серега решил действовать решительно.

Кот, конечно, зверь был здоровенный, особенно если в сравнении с невеликим Серегой, но ослабленный голодовкой и недосёром, и Серега надеялся заставить его жрать силой. Затолкать супостату в пасть немного еды и залить сверху молоком, куда он денется, думал Серега, решительно крутя баранку сквозь летний ливень. Заглотит, сволочь.

Борьба была краткой, но безрезультатной. Верней, окончилась ничьей. Серега в пасть коту затолкал немного овсянки и залил-таки молоком, но противник зато подрал острейшими когтями Сереге все руки и на лице оставил пару сочащихся царапин. И тут Серега не выдержал, дрогнул.

–Ну и ладно! Ну и подыхай, сука!—вскричал он тонким своим голосом, захлопнул дверь и сбежал по лестнице, дробно стуча сапогами.

В тот же вечер с горя по накрывшемуся, похоже, раннему дембелю Серега напился с приятелем, рядовым Свиридом, картофельного белорусского самогону страшной крепости, а наутро распоряжением дежурного по штабу, пришедшего на подъем и увидевшего дрыхнущего беспробудно и всего в крови генеральского водилу, отправился на трое суток одиночного ареста. Который арест все трое суток его мучило неослабевающее, возобновляющееся с каждой выпитой кружкой любой жидкости похмелье, и про кота он вспомнил уже стоя перед воротами части, отбыв наказание и кое-как собравши себя в единое целое. Сфокусировав зрение и переждав приступ головокружения, Серега взял в сторожке парка ключ от вверенной техники.

Ой, как же не хотелось Касиму ехать на квартиру к генералу, как его крючило и корежило от мыслей, что именно должно предстать его взору пьяницы и раздолбая, не оправдавшего доверия, какие картины неизбывного горя генеральши вставали перед его внутренним взором! Но Касим все ж был человек ответственный и не лишенный доли присущей русским людям несгибаемости перед тяготами жизни, называемой иногда похуизмом, а иногда фатализмом. Он ехал, медленно, но неотвратимо приближаясь к кирпичному дому с тополями по периметру.

Серега долго вертел ключ в замке, чутко принюхиваясь к возможному запаху разложения. Запах определенно был, но характер разложения был явно не связанный с прекращением жизни. Наоборот, жизнь за дверью открылась изумленному Серегиному взору бьющей ключом, если вы понимаете, о чем я: весь пол прихожей был усеян ее проявлениями. Разного размера кучки и лужицы располагались в художественном беспорядке, оставляя лишь несомненную тропинку на кухню.

Миска сияла как новенькая, миска для питья вторила ей. Обе пустые, будто никакой еды в них никогда не бывало с момента отштамповки в цеху ширпотреба тамбовского завода «Сельхозтехника». И тут раздался ликующий кошачий вопль. Серега даже пригнулся, ожидая недоброго, но генеральский котище, блуждающей пулей проследовав по сложному фарватеру меж отходами жизнедеятельности, бросился Сереге в ноги и, нестерпимо воя, затерся о них обоими боками попеременно в неистовом приступе любви к Солдату-Освободителю, Подателю Еды и… того, что после еды. Ну, в общем, вы меня понимаете. Серега машинально пошарил в хлебнице и бросил коту невиданной расцветки заплесневевшую хлебную корку, чудом сохранившуюся нетронутой в хозяйстве рачительной генеральши Кузнецовой. Зверь, оторвавшись на мгновение от любызанья Серегиных сапог, сглотал корку, что тебе удав, и вновь принялся покрывать сапоги гвардии Касима поцелуями восторга.

Затем был пир горой. Остатки овсянки почти недельной выдержки, подкисшее молоко и заветренный творог, начавшие зеленеть сосиски и остатки подозрительно попахивающей куриной печенки—все пошло в дело. Кот раздулся почти до предотпускных размеров и, сморенный внезапно свалившейся на него благодатью, отрубился прямо тут же, на кухонном полу, время от времени приоткрывая тревожно вспыхивающий зеленовато-желтым глаз, не скрылся ли куда Касим опять.

А полы в прихожей Серега отмыл с хлоркой, чего там, разве ж животное виновато?

Полтора месяца до окончания отпуска Серега с котом прожили душа в душу, стараясь не доставлять друг другу особых хлопот и оказывая друг другу незначительные, но такие важные знаки внимания, принятые меж друзьями.

–Сережа!—ликовала после генеральша.—Он все ест, ну просто все! Что вы такое с ним сделали, прямо не могу понять!

Серега умно не торопился посвящать генеральшу в детали произведенного им усовершенствования монархии, обходясь общими словами про доброе обращение, обильно пересыпанными псевдонародными певучими глупостями, которые очень кстати, когда надо б сказать что-то значительное, а здравый смысл велит не делать этого.

Генерал сдержал свое обещание, Касим уволился этой осенью самым первым, раньше даже командирского водителя Беса, моего земляка. На дембель Серега уходил в мундире, щедро разукрашенном по заимствованной у африканских туземцев моде, с негнущимися погонами, на каждом из которых сиял златом широкий продольный просвет. Что генерал Кузнецов сделал, чтоб добиться для Касима к дембелю старшинского звания в сжатые сроки, история умалчивает. Но сама широта жеста говорит о мощной благодарности одного мужчины другому. Мужчины, когда между ними есть дружеская нить, должны помогать друг другу чем могут, а иначе зачем и жить.

Вечные ценности

Жирнов остановил машину недалеко от памятника летчикам военного времени, посмотрел в боковые зеркала, нет ли каких знакомых поблизости. Он вырос в этом районе, его тут когда-то знала каждая собака. Вышел из машины, нажал где надо на брелок с ключами, сигнализация коротко и мелодично взвизгнула, и пошел не торопясь, внимательно оглядывая окружающее пространство, через сквер к кафе «Полет». Собственно, какое там кафе—чудом выжившая столовка средней руки, когда-то обслуживающая почти исключительно работяг с завода рядом.

Теперь у них «все как у больших», официантки вместо стойки самообслуживания, ламинированное меню вместо засиженного мухами вручную исписанного листка у кассы и пальмы в кадках вместо портретов районных передовиков. Это «все как у больших» появилось на когдатошней нервной и суетливой волне перемен, да так и застряло, далее не преобразуясь. Здесь, вдали от посторонних глаз и объективов местных вполне себе акул пера, была за две недели назначена встреча с Берельсоном, одноклассником, однокурсником, другом и многолетним партнером. Время для встречи было непросто выкроить, и заниматься этим надо было лично, не обращаясь к помощникам и секретарям. Нет, с Берельсоном он встречался много и с удовольствием, об этом все знали, но встречу в кафе «Полет» не стоило предавать огласке.

Войдя в кафе, он еще раз внимательно, немного слишком расслабленно огляделся и поднялся на второй этаж, в обеденный зал. Выбрав столик недалеко от входа, скинул кремовый плащ и слегка ослабил галстук.

Берельсон появился через пару минут. С поднятым воротником пальто, в дурацкой кепке в рубчик и в темных очках. Он нервно озирался, громко сопел и, войдя, тут же опрокинул незамеченный им стул. Демонстрируя всем своим видом, что он не здесь и вообще это не он, не глядя на Жирнова, присел напротив и, сдвинув очки на кончик носа, поинтересовался молча, поднятием брови: «Ну как я, гожусь в шпионы?» При этом он покрякивал, похрюкивал, громогласно покашливал и визжал стулом по кафельному полу. Говорить о конспирации с этим толстым, неуклюжим и в юности, лишенным театральных способностей человеком было бессмысленно. В шпионы его б наняли только в случае полной безысходности и отсутствия любых других кандидатов на много сотен километров вокруг.

Впрочем, женщины на кухне продолжали лениво переговариваться и чем-то греметь время от времени, несколько усталых посетителей за столиками были с виду работягами, явно не знакомыми даже по газетным фото ни с Жирновым, обладателем, по слухам, второго в городе состояния, ни с Берельсоном, заместителем председателя правления самого крупного городского банка. Мало ли кто заходит пообедать в недорогое кафе на отшибе в обеденное время, вот какие-то два мужика средних лет. Никому нету до них дела. Оно и к лучшему.

–Шпион ты хоть куда,—сказал Жирнов вслух,—мог бы организацией презентаций зарабатывать. Любопытные только на шум от тебя б сбегались отовсюду.

–Ну ладно, ладно, заказываем,—пробасил Берельсон и взревел совсем уж нестерпимо:—Эй, девушка, заказ, пожалуйста!

Из-за кухонной загородки выплыла официантка примерно одних с ними лет и почти Берельсоновых габаритов, в накрахмаленном переднике, волнообразно проследовала к ним и замерла кораблем у причала, прикрыв грудь подносом.

–Что у нас там? Котлеты? Двойную, пожалуйста, без гарнира,—быстро высказался Жирнов.

–Котлеты, двойная, нет, тройная, рис и салат из капусты,—проорал Берельсон.

Официантка кивнула, издав звук «минутчччку», ничего не записала и, развернувшись с грацией океанского лайнера, так же неторопливо, как прибыла, удалилась.