Там, где нас есть

Заказ, надо сказать, она принесла почти молниеносно, ловко разбросала по столу тарелки, салфетки и приборы (из нержавейки, а не алюминиевые, как давным-давно), заранее приготовленная Жирновым пятидолларовая купюра незаметно исчезла со скатерти.

–Учись, балбес,—произнес Жирнов,—сразу видно человека с раньшего времени.

–Таких уже нет, а скоро совсем не будет,—продолжил цитату Берельсон и оглушительно заржал.

А потом они ели. Не спеша, молча отламывая от котлет кусочки вилками и поеживаясь от удовольствия.

Черт возьми, страна ушла в небытие, сменилось несколько правительств, прогремела пара войн и сотни скандалов, передел собственности, инфляция, дефолт, чего только не произошло, а кафе «Полет» торчит где торчало, цены такие ж грошовые, как были, та же тетя Света с Монастырки лепит те же самые удивительные котлеты, сочные и одновременно хрустящие, с капелькой растаявшего масла в серединке. Лучшие в городе, скорей всего за ту ж небогатую плату.

И два суперуспешных джентльмена вынуждены тайком пробираться в эту забытую богом столовку, чтоб никто из-за них, столпов общества, замеченных тут, не обратил на нее внимания и не перекупил, не перестроил, не сменил персонал и оборудование.

Вечные ценности всегда валяются на поверхности—подходи и бери. Надо понимать лишь, что они—ценности, и сознавать их вечность. И еще они требуют бережного к себе отношения. Стыдливости, что ли, требуют, и тайны.

А иначе засуетятся, набегут, затопчут и на их месте сделают что-нибудь вовсе непотребное, хоть и с тем же названием.

Платить по счету было, как всегда, как-то неловко, очень уж символические деньги.

Когда они прощались у входной двери, машина Берельсона стояла еще дальше жирновской, Берельсон спросил, против обыкновения тихо:

–Ты узнал официантку?

Жирнов промычал неопределенно в духе «конечно нет».

–Это Галка, Сереги Манькова сестра. Она была в тебя влюблена, между прочим, все знали. В девятом классе еще.

–Если б жизнь повернулась иначе…—Он не закончил, повернулся, натянул свою дурацкую кепку, поднял воротник пальто и уто́пал, озираясь не хуже бандита из старого фильма.

Жирнов шел к машине и думал о вечном. И еще думал, что у Берельсона острый глаз и железобетонная память. Пожалуй, он был бы шпионом покруче Штирлица.

Если б жизнь повернулась иначе.

Я знаю, что он знает, что я знаю

—Ты, Семенова, на самом деле не знаешь, что тебе надо…—многообещающе начал Игорек, подливая чаю Люсеньке из общажного чайника и пододвигая к ней вазочку со сливовым вареньем, привезенным матерью.

Октябрь, третий курс, до сессии время еще есть, на дворе туман цвета подмороженного киселя из ревеня. Подходящее время года для чая с долгими разговорами.

–Ой, действительно.—Люсенька так же многообещающе округлила глазки, вздохнула, подперла голову кулачком и приготовилась слушать, что же ей надо на самом деле.

Игорек был обычным парнем из Димитровского поселка в бескрайних степях на юге области, с необычными способностями к языкам и, конечно же, точно знал, что девушке вроде Люсеньки надо. Люсенька же была обычной девушкой из города с обычными способностями к языкам, таких на факультете пруд пруди, верней, они составляют абсолютное большинство. Выделялась она лишь общим видом, который просто вопиял об общей жизненной беспомощности и трогательной детской растерянности и подвигал всякого знакомого с ней более двух минут взять ее под крыло и начать втолковывать, что же ей на самом деле надо. Если Люсенька ехала в троллейбусе, скажем, на рынок за петрушкой, буквально через пару остановок какая-нибудь сердобольная женщина за сорок или сердобольный мужчина за пятьдесят проникались Люсенькиной очевидной растерянностью и подсаживались к ней с разговором о том, что ей надо на самом деле. В петрушку никто не верил.

Ростом Люсенька была примерно с ангела, то есть метр пятьдесят девять, блондинка, тонкая, но с детскими пухловатыми щечками и глазами того цвета, который напоминает о летних небесах. И этот близорукий взгляд. И эти трогательные плечики. Ну как можно такую пускать одну куда угодно, тем более какая-то петрушка, не вяжется она с петрушкой.

Нельзя сказать, что Люсенька не знала о своем свойстве вызывать в людях острые приступы менторского зуда, и нельзя сказать, что она с годами не научилась этим свойством пользоваться. Известно, что всякому всего интересней, когда говорят о нем, и Люсенька не была исключением. Ей нравилось, когда с ней говорят о ней, пусть и в довольно необычной форме. К тому же ее забавляло, насколько разное ей надо по мнениям разных людей, и с годами она начала ловко диагностировать добровольных учителей жизни по заключениям в ее адрес.

Не сказать чтоб Люсенька была безжалостным манипулятором, она скорей не любила обижать людей и давить на них, поэтому почти всегда выслушивала со вниманием их лекции. И почти всегда реагировала с благодарностью. Люди любят, когда их внимательно слушают и реагируют с благодарностью, поэтому Люсеньку обошли стороной школьные девичьи интриги и расколы на группировки. Иногда она выслушивала людей и с интересом, как вот сейчас лохматого и энергичного Игорька.

Игорек, думала Люсенька, скорей всего посоветует ей секцию плавания и Дэйла Карнеги. Он выглядел человеком, убежденным, что все в жизни можно преодолеть с помощью физкультуры и умения ладить с людьми. Игорек не знал, что у Люсеньки за плечами спортшкола олимпийского резерва (родители тоже, допустим, не дремали в смысле, чего надо их дочери), а с налаживанием связей при Люсенькиной-то беззащитности у нее и так не было проблем. Это уж не говоря о том, что Дэйла Карнеги Люсенька прочла в девятом классе. Учительница обществоведения в неконтролируемом приступе участия в Люсенькиной явно незадавшейся жизни снабдила ту книжкой на дурной газетной бумаге, напечатанной с грамматическими ошибками и без абзацев канувшим в никуда мурманским издательством. Дэйл Карнеги Люсеньке оказался полезен лишь в одном: она узнала от него, что у людей бывают проблемы с налаживанием контактов, и ее специальная способность, оказывается, Божий дар, а вовсе не проклятие, как она считала.

–Ты, Семенова, на самом деле не знаешь, что тебе надо,—повторил Игорек, отхлебнув чаю и заев глоток ложкой варенья,—а тебе надо поскорей выйти замуж и родить парочку младенцев.

Люсенька от неожиданности поперхнулась чаем. Игорек бросился квохтать над ней, хлопая по спине и одновременно протирая стол общажным полотенцем с черным неразборчивым штампом. Да-а-а, такого ей, пожалуй, еще никто не советовал. Ну как можно советовать дитю неразумному взять на себя ответственность еще за парочку неразумных созданий? Откашлявшись, Люсенька поблагодарила за ценный совет и, ожидая продолжения, кротко спросила:

–А как же это сделать, Каслин?

Игорек задумался. Одно дело сказать человеку, ЧТО ему в действительности надо, а КАК добыть то, что человеку надо,—это совсем другое дело, тут надо крепко подумать.

Вы замечали, что многие дающие советы не вдаются, однако, в тонкости добывания советуемого? Но уж если советчик готов входить в такие подробности, как добывание, например, красного текинского ковра в гостиную, нужного вам, по его мнению, до зарезу, то это явно человек, готовый к ответственности. Иногда даже к административной или бери больше—уголовной.

Игорек был именно таким человеком, готовым отвечать за тех, кого он приручил или решил, что приручил, поэтому он и задумался. Но, как уже было сказано, Игорек был обычным парнем с Димитровки, хотя бы и с необычными способностями к языкам. В дополнение к советам у него были простые решения вроде плавания и Карнеги, и он, подумав некоторое время, выдал:

–Ну как-как. Известно как. Найди себе хорошего, надежного парня.

–А где его искать?—спросила Люсенька со змеиными нотками в голосе.

Кажется, жизнь поворачивалась интересной стороной.

На курсе было, условно говоря, четыре парня. Условно, потому что старший лейтенант Смирнов был давно и прочно женат, получая второе высшее образование по разнарядке Министерства обороны. Славик Гусев не интересовался девушками, верней, по общему мнению, интересовался существами противоположного девушкам пола. Вовик Иоффе-Гендлин был полным и окончательным ботаном, не имеющим ясных перспектив ни в романо-германской филологической науке, ни в жизни, зато имел очки с толстыми батискафными стеклами, нос в форме турецкого ятагана и уже названную фамилию, которую не собирался менять, да и ничего б не изменила эта смена фамилии, таков уж был общий Вовиков облик. Таким образом, на роль хорошего, надежного парня в ближних окрестностях Люсенькиной жизни мог претендовать в основном сам Игорек.

Игорек, надо отдать ему должное, не зря ему прочили в будущем аспирантуру, мгновенно понял, что загнал себя в угол, и попытался, фигурально выражаясь, соскочить с темы, спросив:

–Еще чаю?

Но Люсенька предложения изменить направление беседы не приняла и, строго постучав пальчиком по краю стола, твердо сказала:

–Ты, Каслин, мне зубы не заговаривай! Ты мне жениться предлагаешь?

Игорек внутренне вздрогнул. Всякий внутренне вздрогнет, когда его случайное слово ставит его на грань между жизнью до него и после него. Он не был готов жениться. Не всякий бывает готов жениться вообще, и уж почти никто не готов жениться на основании им же данного отвлеченного совета. Но Люсенька смотрела твердо и непреклонно, и в памяти Игорька всплыла когда-то прочитанная у Пьюзо фраза: «предложение, от которого невозможно отказаться».

По всему выходило, что он только что не то сделал, не то получил такое предложение, и в неотдаленном будущем над ним замаячили сохнущие пеленки и кастрюлька с борщом.

А что, подумал Игорек в мгновенном изнеможении, ну пеленки, с одной стороны, но ведь с другой—борщ… Нет, ведь он еще молод, несамостоятелен и не готов стать отцом семейства!

–Семенова,—начал он решающую попытку разорвать так неожиданно для себя самого сплетенную сеть.—Ну как-то не по-людски это. Мы ж с тобой даже не встречаемся, ни разу не целовались, и вообще....

Договорить ему не дали. Люсенька решительно встала, откинула в сторону свои светлые локоны, наклонилась над Игорьком и впечатала в его полуоткрытый рот совершенно недвусмысленный и окончательный поцелуй.

–Завтра,—мягко сказала она,—у меня лекции заканчиваются в полвторого.

Ночь Игорек Каслин провел в размышлениях. Он несколько успокоился, в конце концов, его не ведут в ЗАГС прямо на днях, а встречаться, отчего бы и нет? Люсенька красивая, неглупая, не склочная.

И еще она пахнет весной, подумал Игорек. С этой мыслью он и забылся сном в половине пятого утра.

А в полвторого пополудни уже стоял, переминаясь от нетерпения, в факультетском вестибюле. Люсенька должна была появиться с минуты на минуту.

* * *

—Ты, Люсенька, просто не понимаешь, что тебе на самом деле надо,—отхлебывая чай, склонился к Люсенькиному покруглевшему слегка плечу приятель мужа, строительный подрядчик Митин. Они сидели на кухне и курили. Нигде больше в доме курить не позволялось.

В отдалении затихали раскаты хохота гостей, при финальной фразе их любимой семейной байки, выдаваемой слегка врезанным по случаю двадцатилетнего юбилея их брака Игорем Дмитриевичем:

–…и тут я понял, что мне делают предложение, от которого невозможно отказаться…

–Да, действительно.—Люсенька округлила глазки, положила сигарету на край пепельницы, подперла голову кулачком и приготовилась слушать.

Она не любила обижать людей и почти всегда выслушивала их советы. И реагировала на них с благодарностью. А люди любят, когда их слушают, реагируя с благодарностью. Тем более сейчас, когда явно надо было сменить квартиру на более просторную, но, может, Митин считает иначе?

Да не мне вам объяснять, вы в курсе, как важен вовремя данный совет знающего человека.

Назови себя Гантенбайн

Григорий Палыч Лепоух, проснувшись в воскресенье утром, чувствовал себя неважно. Собственно, он уже несколько лет каждое утро чувствовал себя неважно, но отчего-то эта поражающая воображение стабильность не вселяла в его сердце оптимизма. Да в общем-то, мало что вселяло оптимизм в сердце Григория Палыча, можно сказать, что и совсем ничто не вселяло оптимизма в сердце гражданина Лепоуха сорока девяти лет, разведенного, уроженца Горьковской области и жителя Петербурга. С самого детства. А может быть, и раньше, он сам не помнил точно. Можно считать, что он являлся пессимистом от рождения. И тому было несколько причин, хотя главной он не без оснований полагал свое постоянно действующее прозвище.

Еще в детском саду пробуждающееся, а у некоторых и застрявшее на том же уровне навсегда, чувство юмора однокашников родило для него звонкую кличку Лопоух, которая прилипла мгновенно и отчего-то не менялась со сменой окружения. Хотя вряд ли возможно предположить, что Григорий Палыч ее как-нибудь специально рекламировал, например представляясь по службе или знакомясь в новой ему компании.

Лопоухом он был в школе, Лопоухом стал в институте, Лопоухом ушел в армию служить срочную, в армии оставался Лопоухом, Лопоухом из нее уволился, Лопоухом женился и развелся, Лопоухом заведовал сектором в одном из питерских НИИ и Лопоухом же продолжал им заведовать после преобразования НИИ в ООО. После распада ООО на атомы Григорий Палыч нашел себе применение в качестве технического консультанта, проще говоря, в роли кого-то вроде завхоза в одном из расплодившихся за последнее время, как грибы после хорошего дождичка, небольшом банке.

И был бы вполне удовлетворен жизнью, если б по некоторым косвенным признакам не закрепился у сослуживцев Лопоухом. Все менялось, мир то готовился двинуться с места, а то и двигался, а Григорий Палыч вечно и безнадежно оставался Лопоухом. Нет, не стабильность была в этом, а какая-то гнетущая неотвратимость, посланная свыше неизменность. За многие годы Григорий Палыч вообще-то мог бы и привыкнуть, но нет, не привык, лишь приобрел стойкую привычку просыпаться по утрам, чувствуя себя неважно и в не очень хорошем расположении духа, не слишком довольным собой и окружающей реальностью.

Проснувшись и мысленно ощупывая себя на предмет обнаружения дополнительной, помимо прозвища, причины неудовольствия и недомогания, Григорий Палыч побрел на кухню с целью закурить первую на сегодня сигарету. Он пытался бросить курить уже лет десять, но пока не бросил, зато за годы борьбы научился испытывать муки совести, усиливающиеся с каждой выкуренной сигаретой и выключающиеся лишь с выключением из бодрствования всего организма.

Однако, пошарив по полке с гжельскими безделушками, сигарет он не нашел и с огорчением понял, что сейчас ему надо будет умыться, побриться, одеться и топать по ноябрьской, бодрящей своей мерзостью погодке через стройку аж к метро, поскольку киоск рядом со школой в воскресенье не работал, по странной причуде владельцев.

Вздохнув коротким вздохом привычного к мелким пакостям судьбы человека, Григорий Палыч побрел в ванную, где горячей воды не было как раз с наступления холодов, примерно полтора месяца. Подержав край ладони под не желающей нагреваться струйкой из крана, Григорий Палыч состроил себе несколько рож в зеркале, вертя физиономией так и этак, и решил, что в свете модных тенденций двухдневная щетина даже украшает его. И с тем, поскребши малость жиллетовским двухлезвийным изобретением по шее и по щекам, отправился одеваться. Без претензий, но и без затрапезности.

Григорий Палыч не любил затрапезности, все-таки усилия отца-офицера, Лепоуха-старшего, не пропали совсем уж даром. Вельветовые брюки и свитер, просторный пиджак, разношенные ботинки. Пожалуй, шляпа, нет, кепка, нет, все же шляпа. По-домашнему и без затрапезности, с некоторым удовлетворением обладателя малой победы в смертельной войне, подумал Григорий Палыч, взял зонт и решительно, насколько мог, вышел в морось и ветер.

Стройку, как и ожидалось, не украсили ни затяжная осень, ни шедший с переменным напором всю ночь дождь, поэтому Григорий Палыч старался не особенно вертеть головой по сторонам в поисках радующих глаз видов, а более глядел под ноги. Лужи, опять же, никто не отменял. Женский голос немного испугал его, неожиданные громкие звуки вообще редко кого-нибудь веселят до колик, а человека, в принципе склонного к пессимизму и меланхолии, почти всегда пугают. Такая вот интересная зависимость событий и реакций.

–Мужчина!—услышал он откуда-то со стороны и как бы снизу.—Мужчина!

Оглядевшись и присмотревшись, он разглядел в зияющей амбразуре того, что должно было по замыслу архитектора стать когда-нибудь подъездом, лицо, вроде бы женское, и машущую отчаянно женскую ж вроде руку в коричневом в клетку рукаве.

–Мужчина!—ликующе пробивался сквозь завесу водной взвеси тонкий голос.

Ну кто, скажите, не отправился б в его направлении? А Григорию Палычу терять вроде было нечего, да и не был он воспитан игнорировать прямое обращение.

Женщина, на вид помоложе него, с сумкой и пластиковым пакетом в руках, неловко стояла, застряв левым сапогом между неровно положенными плитами. Освободить ногу она не могла и снять сапог, чтоб ее освободить, не могла тоже. Григорий Палыч, приблизившись и поздоровавшись, хотя это в данной ситуации выглядело вполне по-идиотски, присел рядом с пострадавшей ногой на корточки и в последний момент подавился вопросом: как же вас так угораздило и что вы здесь забыли?

Он смутился, а женщина, будто услышав его соображения, как это ее так угораздило и что именно она забыла в недостроенном подъезде, густо покраснела. Впрочем, быстро оправилась от смущения и быстро заговорила:

–Вот иду, а тут щель, а я застряла, сапог—раз!—и провалился, а я застряла, эта чертова стройка, люди ходят, могут провалиться, спасибо, что не сломала ногу, вот только застряла, как хорошо, что вы тут проходили, а то я думала до завтра буду торчать, холодно, в самом деле, люди ходят, а тут так вот плиты, вот видите…

Было видно, что она обрадована.

Григорию Палычу мало кто так радовался, разве что мама, но и то недолго, пока не начнет ворчать.

–Та-а-ак,—протянул Григорий Палыч,—вы побудьте тут пару минут, а я попробую какой-нибудь лом найти или еще что-то в этом роде.

Он вышел и скоро вернулся с обрезком швеллера длиной метра полтора. Вставив швеллер между плитами, он приналег плечом и, конечно же, ничего не сдвинул. Григорий Палыч не был чемпионом ни в каком силовом виде спорта, да и рычаг был коротковат.

–Дела,—кратко охарактеризовал он ситуацию. Как диагноз поставил.—Вы будьте тут, а я помощь какую поищу.

Женщина покивала согласно, будто, не скажи он оставаться на месте, она б немедленно снялась и отправилась по делам или прогуляться. Она как-то притихла, видимо, просто не задумывалась, что же будет дальше, когда на нее кто-нибудь наткнется. Видимо, не предполагала, что дела ее серьезны и даже плохи. Она начинала уставать от неудобного положения, а ногу, похоже, сдавливало, и она начинала пугаться, если возможно испытывать испуг с опозданием и постепенно.

–Вы не бойтесь, мы обязательно что-нибудь придумаем,—твердо сказал Григорий Палыч.

Женщина опять покивала и попыталась улыбнуться. Быстрым шагом Григорий Палыч направился к метро, к телефонам-автоматам. Ни один из них не работал, чего он уже ожидал, на стене дома рядом с магазином телефон тоже молчал, как партизан. У телефона рядом с автобусной остановкой трубка вообще была оторвана напрочь. Григорий Палыч вспомнил о сигаретах, но как-то неуместно было сейчас зайти за сигаретами, и он двинулся в сторону стройки.

–Я хотел позвонить, телефоны не работают, вы подождите, я машину какую-нибудь поймаю,—сказал Григорий Палыч и, услышав ответ в духе «хорошо-хорошо», поспешил к дороге.

За забором стройки проходила дорога, в будние дни довольно оживленная и совершенно мертвая в воскресенье. Дождь усилился, а зонт Григорий Палыч забыл в том клятом подъезде. Григорий Палыч сообразил, что ему годится еще и не всякая машина, а подойдет ему лучше всего небольшой трактор вроде «Ковровца» или что-нибудь армейское, с лебедкой. Однако ничего такого не ехало, и он начал тосковать.

Он вымок уже практически насквозь, ботинки—в налипшей строительной грязи, и рукав пиджака продран швеллером. Он сообразил, что надо сбегать подбодрить женщину, чтоб она не думала, будто он ее бросил там. Рысью он метнулся обратно, не доходя до подъезда, успокоил дыхание, замахал рукой и покричал:

–Эй! Как вы там? Я тут машину еще пока ищу! Уже скоро!

Увидел ответное махание и заверения, что все в порядке, не слишком, однако, бодрые.

Подходящая по виду желтая техничка с надписью на борту «Горсвет» не остановилась на его призывные размахивания рукой: у них были свои важные дела. Не остановился и военный разбитый грузовичок с солдатом в ушанке за рулем. И когда уже Григорий Палыч подумывал, не сбегать ли еще раз подбодрить пострадавшую, затормозила рядом с ним забрызганная «нива», и плотный водитель в рыжеватой бороде распахнул дверь:

–Куда тебе?

–Нет, это не мне… Верней, ехать не надо… Верней, не мне…—Григорий Палыч запутался и замолк.

Сосчитав до десяти, Григорий Палыч представился, довольно внятно изложил ситуацию, почему-то назвав женщину в беде своей подругой, а владелец «нивы» если и удивился, то виду не подал.

Ехали они недолго, по дороге Григорий Палыч мучился, оттого что не спросил как зовут ту, кого он отрекомендовал подругой. Черт, ну а как бы мы там знакомились? Нет, неудобно б вышло, да и некогда было.

–Вот здесь.—сказал Григорий Палыч водителю и, выскочив наружу, радостно, как мог, закричал: —Мы здесь!

–Ира,—представилась женщина водителю с бородой.—Ирина Сергевна.

Григорий Палыч испытал мгновенное облегчение от удачного разрешения казавшейся неминуемой неловкости. Водитель кратко буркнул, впрочем, вполне дружелюбно:

–Артем.

Затем, быстро осмотрев сцену и декорации взглядом опытного человека, отправился в машину и чем-то загремел в багажнике. Всех дел оказалось на пару минут. У Артема нашелся и трос, и крюк—зацепить трос за ушко плиты и еще один трос на всякий случай. «Нива» коротко взревела, плита отодвинулась, нога освободилась, беглый осмотр показал, что с ногой ничего серьезного, а сапог вообще не пострадал. Григорий Палыч как-то даже слегка ошалел, как все быстро. А он-то метался, переживал, опять метался, телефоны не работают, а вот человек—раз и сделал все нужное быстро и толково. Удало, подумал Григорий Палыч. Без зависти подумал.

–Подвезти?—спросил Артем, усаживаясь в машину.

–Нет, спасибо, мне недалеко,—откликнулся Григорий Палыч.

–Да, спасибо, я уж и так опаздываю, такое несчастье,—сказала Ирина Сергевна.

И добавила в сторону Григория Палыча:

–Вы молодец. Спасли меня. Не знаю что, если б не вы. Как вас зовут?