Помоги проекту - поделись книгой:
С 1828 года, с подводом Мытищинского водопровода, Сухарева башня стала водонапорной. Она поила город «сладкой» мытищинской водой, которую москвичи предпочитали рублевской.
В более позднее время Сухарева башня прославилась и другим: возле нее раскинулся обширный Сухаревский торг. Вот как описывает дореволюционную Сухаревку бытописатель старой Москвы Г. Василич:
«На Сухаревке функционирует масса профессий, дающих красочную картину московского быта. Очень оригинальны торговцы готового платья вразнос. Обычно торгуют или брюками, или фуражками. Нагрузившись большой партией товара, ходячий «магазин готового платья» расхаживает по всей площади, захаживая в чайные, пивные и трактиры. Примерка, если она требуется, совершается тут же, где-нибудь в укромном уголке. Обращение с покупателем и продавцом самое непринужденное: для убедительности обругать покупателя, поставить ему на вид в крепких выражениях, как ничтожен он, не понимающий истинных качеств предлагаемого товара, вполне можно.
На Сухаревке, как и на всех удаленных от центра площадях, где наблюдается скопление бедного люда, функционируют бродячие чинильщики сапог. Подозвав такого мастера, вооруженного всем требующимся инструментом и меланхолически бродящего, заказчик садится на тумбу и снимает сапог. Мастер осматривает, начинается торг, и, если достигнуто соглашение, тут же производится спешная чинка.
По Сухаревке в изобилии разгуливают торговцы съестными припасами – пирожками, блинами, всякими подозрительными сладостями. Кроме своего прямого дела, они занимаются азартными играми, отчасти представляющими примитивную форму рулетки, отчасти основанными на ловком фокусе. Московская рулетка устраивается так: деревянная доска делится на 5—10 нумерованных квадратиков. На квадратики делаются ставки, затем пускается кубарь. Выигрывает поле, на котором остановился кубарь. Выигравший получает втрое против своей ставки, и все остальное идет в пользу хозяина рулетки. Другие простонародные азартные игры основаны исключительно на ловкости рук. Берется связанный в кольцо шнур: предприниматель быстро и хитро складывает его петлей. Игра идет на заклад, иногда на несколько рублей: если играющий поставил палец так, что попадет внутрь кольца, то он выигрывает; если кольцо сдергивается, он проиграл. Или быстро разбрасываются три карты: нужно угадать, которая из них фигура. Задача не трудная, но, благодаря каким-то ловким маневрам игроков, почти никогда не удается угадать верно.
Обыкновенно организаторы таких игр держатся целой компанией. Один ведет игру, другие вмешиваются в публику, подогревают ее интерес удачными фиктивными ставками, крупными выигрышами и всеми мерами способствуют видам играющего. При приближении полиции рулетка мгновенно превращается в лоток с пирожками.
Сухаревский торг с годами не падает, но, наоборот, процветает. Особенную оживленность приобрел он за последние годы, с запрещением праздничной торговли, когда для лиц, занятых в будни, единственной возможностью совершать покупки стали воскресные торги».
Я хорошо помню Сухаревские торжища, особенно оживленные в Вербный день. С веточками вербы приходила в московские дома весна. Как грустно обделена добрыми традициями наша сегодняшняя жизнь… а жульнические и азартные игры, описанные у Василича, мощно возродились на Тишинском рынке в дни войны: и рулетка, и веревочка, и три карты. Безмерно было отчаяние тишинских Германнов, подобно пушкинскому герою погубленных тремя картами.
Но конечно, Сухарева башня пленяла образованную Москву не рынком у своего подножия, а строгой красотой облика, мощью и легкостью, скупой точностью линий при богатстве барочной деталировки. И прекрасно было ее цветовое решение: сочетание красных стен с белой пеной декорума.
Москвичи тяжело переживали утрату Сухаревой башни, снесенной в 1934 году, но, по тогдашнему обыкновению, громко чувств своих не выражали. Считалось, что сделано это для блага города, чтобы облегчить движение транспорта. Нет такого города в Европе, где не существовало бы транспортных проблем, но нигде исторические памятники не приносятся в жертву автомобилям. В свое время существовал проект восстановления башни, над которым работал крупнейший зодчий И. А. Фомин, чья мастерская находилась неподалеку от Сухаревской площади, на проспекте Мира, в доме, где некогда жил Валерий Брюсов. Но ничего из этого не вышло.
Не так давно Москва была взволнована известием, что появился новый проект восстановления Сухаревой башни, правда не на старом месте, а напротив института им. Склифосовского, в стороне от магистрали. Мучительная транспортная проблема отпадала сама собой: не нужно строить дорогостоящих тоннелей, башня не будет мешать бесконечному потоку машин, движущемуся по Садовой.
Одна любопытная подробность: авторам проекта, строителю П. М. Мягкову и архитектору П. Н. Рагулину, было вместе сто семьдесят два года. Когда я познакомился со старшим из них, девяностодвухлетним Мягковым, и поразился его свежему, бодрому виду (а за плечами уже был год изнурительной борьбы за проект), он сказал, что лишь недавно прекратил зимние купания в Останкинском пруду.
Проект был опубликован, его дружно поддержали такие разные люди, как архитектор Михаил Посохин, космонавт Виталий Севастьянов, поэт Андрей Вознесенский, кинорежиссер Сергей Герасимов, а главное – тысячи москвичей, возликовавших, что вернется легендарная московская красавица. Нашелся и подрядчик – Министерство морского флота. Предполагалось, что башня, некогда приютившая навигацкую школу, станет музеем морской славы нашей родины. Казалось, все идет к счастливому завершению, но вмешалось ГлавАПУ и объявило открытый конкурс на восстановление Сухаревой башни. Я входил в жюри и был свидетелем того, как провалили проект Мягкова и Рагулина. Сделано это было безукоризненно по форме: старцам дали вторую премию, а приняли к осуществлению проект, предусматривавший восстановление башни на старом месте. Вроде бы все правильно. Да кроме одного: приступить к строительству башни можно будет не раньше чем через четверть века. Именно такое время нужно, чтобы решить транспортные проблемы на перекрестке, где стояла и якобы опять станет башня. «А вы уверены, что через двадцать пять лет окажется нужда в Сухаревой башне? – спросил я ведущего заседание. – Сейчас ее судьба всех волнует, а в том таинственном будущем?» – «Мы оптимисты!» – прозвучал усмешливый ответ. А когда мы расходились, председательствующий взял меня за локоть и отвел в сторону: «Неужели вы серьезно думаете, что мы способны поднять такую махину? У нас нет нужных материалов, у нас нет квалифицированных каменщиков, штукатуров, лепщиков. У нас ничего нет». – «А через двадцать пять лет появятся?» – «Нет, конечно, но и нас с вами не будет, так что это не наша проблема».
Через две недели после опубликования результатов конкурса П. М. Мягков скончался. Не выдержало старое сердце, жившее только надеждой…
За Сухаревской площадью путь на север проходит по проспекту Мира – некогда Первой Мещанской. Мещанские улицы – их было четыре – это целый мир, требующий отдельного рассказа. В название не вкладывалось уничижительного смысла. Мещанами – горожанами – называли переселенцев из белорусских городов, захваченных Польшей и возвращенных России при Алексее Михайловиче.
Первая Мещанская – благообразная, широкая, прямая улица, застроена по большей части современными зданиями, но встречаются и старые постройки, в том числе любопытные здания последних десятилетий прошлого века, принадлежавшие известным московским богачам – купцам и предпринимателям. Строили их модные тогда архитекторы – Ф. Шехтель, Р. Клейн, В. Чагин. Последним построен дом № 30, стилизованный под скандинавскую архитектуру. Здесь жил перед кончиной глава русских символистов Валерий Брюсов. Почти вся литературная Москва перебывала у Брюсова, захаживал и Алексей Максимович Горький, чтивший в Брюсове не только поэта, но и общественного деятеля.
В духе классицизма возвел дом для чаеторговца Перлова (под № 5) архитектор Роман Клейн. Мы уже рассказывали в очерке, посвященном Мясницкой, о соперничестве двух богатейших купцов Перловых: кому принимать посланца великой чайной державы – Китая – регента Ли Хунг-Чанга, ехавшего в Москву на коронацию Николая II. Победил Перлов с Первой Мещанской, хотя его соперник с Мясницкой перестроил свой дом и магазин с помощью того же Клейна в китайском духе.
Рядом стоит весьма претенциозное, эклектичное здание – смесь ренессанса с псевдорусским стилем (архитектор В. Загорский), – но оно примечательно тем, что кариатиды выполнены великим Сергеем Коненковым, тогда еще учеником школы живописи и ваяния.
Есть и здание – дом Л. Долгова, – в котором проглядывает рука Василия Баженова, – № 16.
Когда-то главной достопримечательностью Первой Мещанской был Ботанический сад, заложенный Петром I в 1706 году. Сначала тут находился так называемый Аптекарский огород с лекарственными травами. Петр I, для которого жизнь была сплошным субботником, своими руками посадил лиственницу, дожившую до наших дней. За последнее я, впрочем, не ручаюсь. Ныне этот Ботанический сад – филиал главного, находящегося в Останкине. Здесь собрано несколько тысяч образцов растительного мира, представляющих флору не только нашей страны, но и обеих Америк, Африки, Азии и Австралии.
Трижды в свои юные годы ходил я в Ботанический сад, и каждый раз это было связано с цветением дивной водяной лилии виктория-регия, которая цвела раз в четыре года. Возможно, это и легенда, но мы в нее свято верили. Гигантская кувшинка покоилась посреди водоема в окружении плоских листьев с вертикально загнутыми краями; каждый лист имел в поперечнике от полутора до двух метров и мог выдержать тяжесть до пятидесяти килограммов.
Белая, с золотой сердцевиной южноамериканская красавица осталась для меня одним из бесценных чудес моего детства.Басманные улицы
Так они когда-то назывались: Старая и Новая Басманная. Старая и впрямь была старше, она возникла вместе с Государевой дорогой в цареву вотчину Покровское, позже – в Преображенский дворец и была по существу продолжением Покровки. Новая Басманная идет от Красных ворот к Старой Басманной. Но возникла улица раньше, чем московские купцы поставили Красные ворота в честь восшествия на престол дочери Петра Великого Елизаветы и освобождения от кошмара бироновщины.
Относительно местности, где находятся обе улицы, историк Москвы Забелин писал: «Все знатные фамилии по необходимости селились в соседстве дворца (бывшего в Немецкой слободе при Петре Великом), или в Немецкой слободе, или на пути к Яузе, по улицам Мясницкой, Покровке, Старой и Новой Басманным, на Разгуляе, на Гороховом поле и проч. Оттого, м. б., ни в одном квартале Москвы вы не заметите в постройках такого барского характера, который виден здесь почти на каждом шагу. Огромные каменные дома с широкими дворами, неизмеримыми садами и прудами и т. п., поступившие теперь или под учебные, другие заведения, или в руки купечества, до сих пор еще остаются красноречивым свидетельством прежнего барского широкого житья, прежнего цветущего состояния этой московской местности, ныне безмолвной, подобно другим удаленным местам…»
Приведенное высказывание справедливо для времени Забелина, но никак не соответствует нынешнему состоянию Басманных улиц, да и всех прилегающих. Это оживленный, людный район, живущий кипучей, многообразной жизнью. Здесь всевозможные учреждения, учебные заведения, исследовательские институты, много магазинов, есть и «увеселительные заведения», как говорили в старину: Сад имени Н. Э. Баумана, Театр имени Н. В. Гоголя, кукольный театр. А по церковным праздникам толпы народа стекаются к патриаршему Богоявленскому собору [6] .
Я с детства считал, что своими названиями улицы обязаны печально знаменитым сподвижникам Грозного, прославившимся под Казанью и опозорившимся опричниной, – отцу и сыну Басмановым. Но они никакого отношения к Басманной слободке, давшей имя улицам, не имели. Недавно я перечитывал Карамзина, у него слово «басма» объясняется так: истукан, болван, статуя ханская. Но как же в таком случае мог Иван III «разорвать басму» хана орды Ахмата? Заглянем в Даля. «Басма – это лик ордынских ханов». Возили басму из Орды в Москву по Болвановке, нынешней улице Радищева. Русские люди называли басму болваном, поклонение татарской басме – болвановьем, а место, где, по преданию, происходило болвановье и куда относится раздирание басмы Иоанном, – болвановкой, отчего и храм, поставленный здесь, – Спас на Болвановке. Кстати, и дорога от Коломны к Москве называлась Болванной, а во Владимирской области болванов обзывают басмой.
Все это любопытно, запутанно и не имеет никакого отношения к нашей теме. Оказывается, басманом называли хлеб. Жили в слободе дворцовые пекари и выпекали казенный хлеб – басман. Толковый словарь Даля дает уточнение: «басман» идет от татарского «батман» или шведского «безмен»: и то и другое означает вес. До сих пор существуют рыночные весы, которые называются безмен. Вот мы и установили весьма прозаическое происхождение имени Басманной слободы и Басманных улиц.
Район этих улиц – настоящее царство Матвея Казакова. По всей Москве разбросаны творения Казакова, сочетавшего творческий гений с великим трудолюбием: он строил в Кремле и Петровском парке, на Тверской и Большой Калужской, на Моховой и Страстном бульваре, на Петровке и Мясницкой, в Лефортове и на Гороховом поле – и это далеко не полная география казаковских чудес. Но нигде не представлен он так щедро, как в Басманных и прилегающих улицах: дом горнозаводчика Никиты Демидова в Гороховском переулке; великолепный, хотя и сильно испорченный достройкой дом Мусина-Пушкина на Разгуляе; деревянный особняк Муравьева-Апостола, отца трех декабристов; в Бабушкинском переулке (улица Александра Лукьянова) бывшая Басманная больница и, наконец, храм Вознесения на улице Гороховской, ныне носящей имя Матвея Казакова. Сытин считает, что имя зодчего присвоено этой улице по замечательному его творению – дворцу графа А. К. Разумовского. Возможно, так оно и есть, но это недоразумение: дворец построен Адамом Менеласом, известным своими работами в Царском Селе. Этому дворцу вообще не везет – другие знатоки «дарят» его архитектору Николаю Львову. Как разительно не схожи судьбы Казакова и его ровесника Баженова (оба родились в 1738 году), так же не похожи и судьбы их творений.
Казаков прожил очень спокойную, ровную жизнь, наполненную неустанным трудом, но бедную внешними событиями. Он строил – без устали, спада и перерывов – в Москве, Коломне, Царицыне, строил дворцы и жилые дома, больницы и церкви, городские усадьбы и монастырские ансамбли. Жил в тихом Златоустинском переулке и при доме держал маленькую архитектурную мастерскую. Он руководил составлением генерального плана Москвы, но сам как-то остался неприметен для окружающих; о нем не сохранилось воспоминаний, он невидимка в своей эпохе. Полная противоположность ему – Василий Баженов, человек шумный, заметный и несчастный. Начало жизни – блистательное: итальянские триумфы, звание академика старейшей в Европе Болонской академии, заказ Екатерины на строительство нового Кремля, грандиозный проект, ошеломивший современников, да вот беда – дальше закладки дело не пошло. Разочарование, смятение духа, упадок. Затем новый большой заказ – дворец для князя Потемкина в Царицыне, и страшное фиаско – дворец Екатерине не понравился (к фавориту она тоже охладела), приказ: дворец снести, а Казакову построить новый. Трогательные усилия Казакова сохранить как можно больше баженовского облегчения оскорбленному мастеру не дают. Омраченная душа все охотнее ищет спасения в мистике, масонстве. На этой почве Баженов сблизился с опальным наследником Павлом, что еще усугубило неприязнь к нему Екатерины. Лишь смерть императрицы спасла Баженова от судьбы Новикова, Радищева.
Все меняется при Павле I – фавор, возвышение; Баженов – вице-президент Академии художеств, ему поручено строительство Михайловского замка. Но почему-то в соавторах оказывается тяжеловесный Винченцо Бренна, любимый зодчий Павла, он и руководит строительными работами. На закладке замка Баженов получил лопаточку с раствором после него. Извечным русским способом он глушит тоску и умирает, едва шагнув за шестьдесят.
Казаков переживет его намного, а главное – переживут казаковские творения. Что осталось в Москве от Баженова? Деревянный макет кремлевского дворца, хранящийся в Донском монастыре, несколько жилых домов, большей частью перестроенных, колокольня и трапезная церкви Всех Скорбящих Радости на Большой Ордынке (но сама церковь куда удачнее построена Осипом Бове), ротонда бывшего ВХУТЕМАСа на Мясницкой и, наконец, дом Пашкова. Но если этот дом действительно создан Баженовым, в чем до сих пор нет абсолютной уверенности, то он вполне заслуживает славу первого московского зодчего.
О Василии Баженове писали и пишут куда больше, нежели о Казакове, есть даже повести о нем. Литературу всегда привлекают фигуры горестные, неблагополучные, а не удачники, баловни фортуны. Но это ничуть не уменьшает великой заслуги Матвея Казакова перед Москвой и отечественным зодчеством.
Рассмотрим пристальнее то, что построил Казаков на Большой Басманной и возле нее.
Парадным фасадом на улицу смотрит дом Демидовых. Судьба этого рода воистину сказочная. Демид Антуфьев был простым кузнецом на тульском оружейном заводе. Основателем неимоверного демидовского богатства стал его сын Никита Демидов. Известно, что начало его самостоятельной работы в качестве оружейника связано с дипломатом и дельцом петровских дней Шафировым. Тот показал царю образцы ружей, сделанных Демидовым, и они так понравились Петру, что он назначил туляка главным поставщиком оружия в Северную войну. Дешевые, по сравнению с привозными, ружья Демидова не уступали им в боевых качествах. Петр, ценивший одаренных и сметливых людей, приказал дать Демидову стрелецкие земли и угольные залежи на соседней засеке. Дальнейшая судьба Демидовых связана с Уралом. Демидовский род дал ряд сильных и колоритных в русской истории личностей. Конечно, самым примечательным был Акинфий Демидов, при котором демидовское рудное дело стало империей в империи. Это был человек большого ума, мертвой хватки и спокойной свирепости. На совести его немало преступлений. Когда явилась царская ревизия, он затопил в штольне рудокопов, чтобы те не могли пожаловаться на зверское обращение.
Старший его сын Прокофий равно известен своими чудачествами и щедрой благотворительностью. Им основан московский Воспитательный дом и Коммерческое училище. Брат его Никита покровительствовал ученым и художникам, издавал журнал «Путешествия в чужие края». Он переписывался с Вольтером и учредил при Академии художеств премию «За успехи в механике». Его сын Никита Никитич построил дворец на Гороховской, но ничем больше себя не прославил. Зато внук Николай Никитич прогремел на весь свет. Во время войны с Наполеоном он поставил от себя полк солдат – Демидовский, Московскому университету подарил коллекцию раритетов, построил в Петербурге четыре чугунных моста, разводил в Крыму тутовые и оливковые деревья, пожертвовал на инвалидов сто тысяч рублей и в пользу потерпевших от петербургского наводнения пятьдесят тысяч. Будучи посланником во Флоренции, оставил городу бесценную коллекцию картин, за что удостоился памятника. Крупнейшими меценатами были и другие представители рода. Всех не назовешь, упомяну лишь Павла Николаевича, курского губернатора, учредившего «Демидовские награды», которые выдавались и много лет спустя после его смерти. Нечто вроде русской Нобелевской премии.
Демидовская тяга к «художеству» помогла Матвею Казакову воплотить свои крылатые и дорогостоящие замыслы. Вот что пишет М. Ильин в книге «Москва»: «За строгой внешней архитектурой дома скрыто необычайное богатство его внутренней отделки. Если нижний вестибюль и круглая в плане столовая верхнего парадного этажа еще сдержанны… то расположенные за столовой вдоль уличного фасада комнаты – гостиные и спальня – поражают изысканностью разнообразных приемов убранства. Каждой комнате свойственны свои особенности, и вместе с тем все они составляют органическое целое. Парадные комнаты демидовского дома носят название золотых, поскольку они украшены тончайшей золоченой резьбой… Легкие перистые травы, вазы, наполненные цветами, и резной багет… поражают разнообразием своих декоративных форм… С резьбой сочетается роспись и не менее утонченная лепнина. Так, венку, искусно написанному на потолке спальни, вторит легкий растительный лепной орнамент, бегущий по краю потолка вдоль стен. Следует внимательно присмотреться к любой архитектурной детали убранства каждой комнаты – и к тонким колонкам у потолков, и к обрамлениям дверей, и даже к их ручкам. Здесь все – искусство, здесь продумана каждая мелочь».
Неподалеку, на бывшей Гороховской, стоит храм Вознесения, построенный в 1790–1793 годах. Тот же Ильин пишет: «Круглая форма самого храма подчеркнута стройной ярусной колокольней». И дальше он очень хвалит храм. Мне трудно согласиться с уважаемым знатоком Москвы. Округлая громада храма плохо соотносится с изысканной, быть может слишком изысканной, колокольней. Что-то не получилось у Казакова с этим храмом. Он был захвачен круглой формой и, похоже, здесь отказался от контроля своего строгого вкуса, дал себе полную волю. Получилось нечто огромное, но не величественное; странное, но не как причуда играющего духа, а как оплошность.
Следующая постройка Казакова связана с Разгуляем, которого нет на московских картах, но который все равно есть для всех истинных москвичей.
Из старого путеводителя: «Разгуляй. Это небольшая треугольная площадка, на которую сходятся улицы Старая и Новая Басманные. Здесь трактир, ресторация, питейный дом и несколько лавочек. Говорят старожилы, что здесь лет за 50 было место, где большей частию буйная юность собиралась погулять и повеселиться».
А вот более раннее свидетельство иноземца: «Перед городом у них общедоступное кружало, славящееся попойками… У них принято отводить место бражничанью не в Москве». По другому источнику, на Разгуляе спускали пары прибывающие в Москву иногородцы, чтобы потом, отоспавшись, войти в город в трезвом виде. То было в пору, когда границей Москвы служил Земляной город, или Земляной вал, проходивший поблизости.
На Разгуляй смотрит углом дом А. И. Мусина-Пушкина, историка и археографа. Его построил Матвей Казаков в исходе XVIII века. Пожар, пощадивший Гороховскую, Токмаков переулок, часть Старой Басманной, не пожалел Разгуляя. Сгорел и этот дом с уникальной библиотекой, где среди древних рукописей находился единственный список «Слова о полку Игореве», найденный Мусиным-Пушкиным. Граф, правда, успел его опубликовать, что не уменьшает потери.
Страсть к изысканиям с молодых лет владела Алексеем Ивановичем, но вполне удовлетворить он ее мог уже в зрелом возрасте, назначенный обер-прокурором Святейшего Синода. Ему открылись такие нетронутые сокровища, о которых он не грезил в самых смелых своих мечтах, – хранилища монастырей и епархий. Речь идет, разумеется, не о материальных ценностях, а о том, что куда дороже, – старинных бумагах и книгах. Кроме того, он скупил через комиссионеров в разных городах много письменной старины, в том числе бесценные бумаги, связанные с деятельностью Петра I. Свое собрание он сделал доступным для всех членов московского общества историков, им пользовался Николай Карамзин, когда работал над «Историей государства Российского».
Но обессмертил себя Мусин-Пушкин открытием древнейшего списка Лаврентьевской летописи «Поучение Владимира Мономаха», новым списком «Русской правды» и единственным списком величайшего памятника древнерусской литературы «Слова о полку Игореве».
Можно спорить, когда, кем и для какой цели была написана поэма, но не может быть спора, что это неиссякаемый источник поэзии.
Любопытно, что гений народа нередко возводит в чин эпоса событие отнюдь не эпического размаха. Не блистательные походы Олега, Святослава, не победы Александра Невского, не величайшего значения в судьбе России Куликовскую битву, а провинциальную авантюру князя не из главных, к тому же кончившуюся поражением и пленом. Но ведь и французский эпос воспевает не победы Карла Великого, не чудо, сотворенное пастушкой Жанной, а жалкий арьергардный бой, в котором погиб обозник Роланд. Это говорит о том, что эпос имеет четкую политическую цель и отбирает для себя из истории именно то, что этой цели служит. И оказывается, для активизации народного сознания нужны не величайшие победы, а горькие поражения. Тогда затрагивается народное сердце и становится чутким к зову Отчизны.
Как уже сказано, Мусин-Пушкин успел опубликовать «Слово о полку Игореве» да и многие другие высокоценные рукописи, в том числе «Ироническую песню о походе на половцев удельного князя Новгорода-Северского Игоря Святославича». Это произведение весьма любопытно: плачевный поход Игоря, думавшего вовсе не о защите Руси – с половцами только что был заключен прочный мир, – а лишь о собственном возвышении – на Киевский престол метил! – уже в старину стал предметом насмешки, пародии.
Но многие бесценные рукописные материалы были пожраны огнем, а утрата списка «Слова» – народная беда. Об этом не переставало болеть русское сердце. И как хладнокровно восприняли мы пожар в библиотеке Академии наук, хотя потери здесь не уступают тем, что причинил пожар московский в доме на Разгуляе. И даже трагическая статья-плач академика Д. С. Лихачева не исторгла ни стона, ни вздоха у общества, напрягающегося не столько в борьбе за возрождение страны, сколько против этого возрождения. Неужели развернувшаяся перед нами катастрофическая картина нашего бытия: мирный атомный взрыв в Чернобыле, таранящие друг друга пароходы, летящие под откос поезда, готовые рухнуть книгохранилища, музеи, театры, гибнущие от злого безумия и зевотного разгильдяйства великие живописные полотна, уродливая борьба с алкоголизмом, увеличившая пьянство, наркоманию, токсикоманию, тяжело подорвавшая народное здоровье, – настолько укрепила народ в обреченной покорности, что нас уже ничем не пробьешь, ничем не удивишь и не взволнуешь?..
А сейчас обратимся к замечательному зданию, которое тоже принадлежит комплексу Басманных и долгое время приписывалось Матвею Казакову. Речь пойдет об усадьбе А. К. Разумовского, где еще с далеких дней моего детства размещался Инфизкульт. Я всегда думал, что этот большой фундаментальный дом – каменный. Оказывается, деревянный. Он построен из деревянных брусьев, старательно пригнанных друг к дружке, покрытых войлоком и оштукатуренных. Особенно эффектен парадный вход, расположенный в нише и оформленный двумя портиками ионического стиля.
При усадьбе был громадный парк, где устраивались разные увеселения для знатных визитеров графа, в том числе сенокос. Празднично разодетые крестьяне и крестьянки косили, ворошили и убирали сено, а поснедав и передохнув, водили хороводы и плясали.
Владелец усадьбы заслуживает того, чтобы сказать о нем несколько слов. Он был сыном последнего гетмана Украины, позже президента Академии наук, генерал-фельдмаршала Кириллы Григорьевича Разумовского. За всеми этими пышными званиями не стояло ни выдающихся деяний, ни сколь-нибудь значительного ума, ни воинских заслуг – этот фельдмаршал не мог бы командовать даже взводом. Но его брат, красавец Алексей, придворный певчий, попал в фавор, стал любовником, а там и морганатическим супругом Елизаветы Петровны, отсюда и пошел «знатный» род Разумовских.
Сама фамилия, которую носили удачливые братья, была ненамного старше их дворянства. Отец этих аристократов, вечно хмельной казак Грицко, любил приговаривать в сильном подпитии: «Ще це за ум! Ще це за розум!» И стал для соседей Розумом.
Старший сын Кириллы Григорьевича, Алексей, получил отменное воспитание, преуспел в науках и вполне заслуженно, а не по протекции стал министром образования. При нем было открыто семьдесят две приходские школы, двадцать четыре уездных училища, он учредил кафедру славянского языка в Московском университете, разработал устав Царскосельского лицея. Но затем служебное рвение в нем остыло, он попал под влияние графа де Местра, близкого к иезуитам, и стал работать на уничтожение им же самим сделанного: ввел новые цензурные ограничения, выкинул из программы Лицея греческий, археологию, естественную историю, астрономию, химию. В результате пришлось подать в отставку. Он вернулся в старую столицу и стал вести жизнь частного лица, деля время между великолепной московской усадьбой и подмосковным имением Горенки с дивным ботаническим садом. А затем он затосковал по своим корням, по земле Розума, уехал на Украину, где и скончался.
На Старую Басманную глядит церковь Никиты-Мученика, построенная князем Ухтомским в середине XVIII века. Ажурная колокольня Троице-Сергиевой лавры тоже создание Ухтомского, который в Москве был таким же блистательным мастером барокко, как граф Растрелли в Петербурге. К сожалению, от Ухтомского осталось куда меньше: Москва не берегла своих сокровищ так заботливо, как город на Неве. Впрочем, прежде и вообще не умели ценить московское зодчество. Достаточно сказать, что в таком полном и серьезном издании, как брокгаузовская энциклопедия, мы не найдем имени Матвея Казакова.
У князя Ухтомского есть и еще одна заслуга перед Отечеством: он основал первую в России «архитектурную команду» – школу, где учились Александр Кокоринов, построивший вместе с Валленом-Деламотом Академию художеств в Петербурге, Иван Старов, создавший Таврический дворец, и Матвей Казаков.
Дмитрию Ухтомскому не раз доводилось строить на месте более ранних построек. Он не стремился снести их до основания, к чему тяготеет большинство зодчих, а старался сохранить, что можно, от трудов своих предшественников. Ильин пишет: «… в процессе постройки части старого здания были приспособлены под трапезную, соединившую порознь задуманные храм и колокольню». Кстати, и колокольня Троице-Сергиева монастыря не на пустыре возводилась – Ухтомский перестроил и надстроил ранее имевшуюся. Он применил для церкви и колокольни разные архитектурные решения: барочной нагруженности первой вроде бы не соответствует выспренняя легкость второй. Но в отличие от храма Вознесения Матвея Казакова тут нет дисгармонии, ибо все имеет связь в четкой художественной концепции.
По Басманным двумя потоками – первый к Покровке, второй к Мясницкой – двигался знаменитый маскарад в честь коронации Екатерины II, имевший место быть в Москве 13 сентября 1762 года. Устройством маскарада занимался прославленный Федор Волков, которого считают отцом русской сцены. Он основал первый отечественный театр в Ярославле. Известный мемуарист и естествоиспытатель А. Болотов видел большой нравственный смысл в этом зрелище: «Маскарад сей имел, собственно, целью своею осмеяние всех обыкновеннейших между людьми пороков, а особливо мздоимных судей, игроков, мотов, пьяниц и распутных, и торжество над ними наук и добродетели, почему и назван он был «Торжествующая Минерва»».
Описание удивительного зрелища я беру из книги П. Лопатина «Москва»: «В двухстах колесницах едут четыре тысячи участников маскарада. В каждую колесницу впряжены двенадцать разукрашенных волов… Пляшут нимфы и вакханки. Сатиры едут на тележках, запряженных козлами, свиньями, обезьянами. С шумом и гомоном проходит группа «Действие злых сердец»: ястреб терзает голубя, паук спускается на муху, лисица рвет петуха. Тут же играет нестройный хор музыки: музыканты наряжены в костюмы животных. Чуть дальше новый хор возглавляет группу «Мир навыворот, или Превратный свет». Музыканты пятятся задом, платье надето наизнанку, хористы едут верхом на быках, коровах, верблюдах. Слуги в ливреях везут карету – в карете лежит лошадь. Несколько карлиц с трудом поспевают за великанами.
Медленно движется громадная люлька. В люльке пищит спеленутый старик. Старика кормит грудной младенец. Рядом в другой люльке дряхлая старушка играет в куклы и сосет рожок, а за нею присматривает маленькая девочка с розгой. Снова музыканты на ослах, коровах, верблюдах, гирлянды цветов, грандиозные венки, артисты, фокусники, акробаты… В алом бархатном русском платье, унизанном крупным жемчугом, в бриллиантовой диадеме императрица объезжает улицы в раззолоченной карете, запряженной восемью неаполитанскими лошадьми, украшенными цветными кокардами».
Это особенно привлекательно, если вспомнить, что на пути к престолу «русская Минерва» скинула с трона своего мужа, законного монарха Петра III, и забила его в Ораниенбауме пудовыми кулаками Алексея Орлова.
А вообще все это празднество убеждает нас, что первый российский актер и режиссер Волков был абсурдистом, перед которым меркнут современные короли абсурда – Беккет, Мрожек, Ионеску.
Ряд интересных сведении о Старой Басманной сообщает Сытин. Так, он обнаружил, что здесь в один и тот же день «находились царь и поэт: Николай I – на балу у французского посла маршала Мармона (дом № 21), на котором присутствовало все высшее общество Москвы и Петербурга; Пушкин – в гостях у своего дяди В. Л. Пушкина (дом № 36)».
В доме, где изменивший Наполеону и щедро награжденный Бурбонами маршал Мармон, не так давно входивший в Москву не с посольским бюваром, а с обнаженной саблей во главе своих полков, чествовал русского императора, позже разместился Константиновский межевой институт. Несколько лет (наиболее тусклых в его жизни) здесь директорствовал классик русской литературы Сергей Тимофеевич Аксаков.
А вот сквер на углу Басманного переулка (не сквер, а плешина, знак уничтожения старины) изгнал отсюда дом Анны Львовны, сестры Василия Львовича Пушкина, тетки Александра Сергеевича. На ее смерть Пушкин написал шуточную элегию, крайне огорчившую его дядю:
Ох, тетенька! ох, Анна Львовна,
Василья Львовича сестра!
Была ты к маменьке любовна,
Была ты к папеньке добра,
Была ты Лизаветой Львовной
Любима больше серебра;
Матвей Михайлович, как кровный,
Тебя встречал среди двора.
Давно ли с Ольгою Сергевной,
Со Львом Сергеичем давно ль,
Как бы на смех судьбине гневной
Ты разделяла хлеб да соль.
Увы! зачем Василий Львович
Твой гроб стихами обмочил,
Или зачем подлец попович
Его Красовский пропустил.
Упомянутый здесь Красовский – цензор-мракобес, которого Пушкин ненавидел. Впечатление такое, будто Пушкин воспользовался смертью тетки – старой курицы, чтобы посмеяться над дядей-пиитом и ненавистным цензором. А ведь Пушкин любил своего дядю, ценил его скромное, но несомненное поэтическое дарование. Воистину: ради красного словца!.. Но и близкие друзья не уважали Василия Львовича – за трусость, болтливость, легковесность, – хотя с удовольствием читывали «Опасного соседа». В литературном содружестве «Арзамас», где юный Александр был Сверчком, Василий Львович носил пренебрежительную кличку Вот.
Пушкина раздражала и ранила стрекозиность Василия Львовича, которого он при этом считал своим «дядей и на Парнасе». Пушкин с гордостью говорил о себе – «родов дряхлеющих обломок», но уж больно незначительны были представители дряхлеющего рода. Это оскорбляло, унижало и взорвалось злым стихотворением.
От Разгуляя во всем величии открывается Богоявленский собор. Когда-то тут стояла церковь Богоявления в Елохове, от которой остались трапезная и колокольня. В этой церкви в 1799 году крестили нового московского жителя – Александра Пушкина. И страшным бредом кажется, что дом, в котором прозвучал младенческий крик того, кто стал солнцем русской поэзии, хладнокровно снесли. Хочется думать, что это случилось при царизме.
Богоявленский собор построен в стиле ампир архитектором Евграфом Тюриным. Тут идут самые торжественные службы, поет лучший церковный хор, а в прежние времена на Пасху певал Иван Семенович Козловский, чей серебристый голос как будто был создан для подкупольной храмовой емкости.
В «Москве заповедной» сказано, что на улице Старая Басманная «напротив Гороховского переулка – ансамбль городской усадьбы XVI–XVIII вв. с постройками трех столетий». В настоящее время сохранился лишь дом Голицына, выходящий фасадом на улицу. «Парк усадьбы и соседние усадебные сады в 1920 г. объединены и составляют зеленый массив Сада культуры и отдыха имени Н. Э. Баумана». Но поскольку вход в это увеселительное заведение по Новой Басманной, к ней мы и перейдем.
До конца XVII столетия улицей и не пахло – сплошь монастырские огороды. В конце века Петр устроил здесь слободу для офицеров набранных им полков и стал через нее ездить в Преображенское. Слободская дорога превратилась в улицу, но близкий к нынешнему вид приняла много позже – в конце XVIII – начале XIX века, отстроившись в едином стиле московского классицизма. Сейчас, конечно, эта цельность разрушена новостройками, но все же проглядывают прежние строгие черты.
Улица начинается от площади Красных ворот, где разбит сквер и стоит хороший памятник Лермонтову – местному уроженцу. Считается, что Басманная включена в заповедную зону, возможно, так и есть, но сделали это поздновато, когда улица, особенно в этой части, плачевно подпорчена. Один громозд Министерства путей сообщения чего стоит! Странно, что такое большое здание может быть настолько плюгавым!
А вот под № 4 – то, что уцелело от владений князя Александра Борисовича Куракина, русского посла в Париже, прозванного за несметные богатства бриллиантовым. Он некогда оказал гостеприимство молодому Василию Тредиаковскому, когда тот, голодный, оборванный, смертельно усталый, притащился из Голландии в Париж и пал без сил у посольского порога. Тредиаковский явился сюда гонимый страстью к образованию, которое он не мыслил себе без курса лекций в Сорбонне. И в дальнейшем князь Куракин оказывал покровительство несчастному поэту-просветителю, первому русскому академику, игравшему при дворе злой и капризной Анны Иоанновны мало что ни роль шута. Доброхотство князя Куракина не спасло Василия Кирилловича от побоев кабинет-министра графа Волынского, требовавшего от него непристойных стихов на бракосочетание шутов Квасника и Бужениновой. Стихи эти Волынский таки получил от измордованного певца.
Дальше улицу пересекает глубокая щель, через которую перекинут старый мост. Внизу проходит ветка, соединяющая Курскую и Николаевскую (Октябрьскую) железные дороги.
За мостом налево мы видим строение, утешающее глаз. Это славная церковь Петра и Павла, возведенная зодчим Иваном Зарудным по чертежам самого царя. Считалось, что колокольню несколько позже поставил Иван Мичурин, работавший в Китай-городе. Но вот недавно я обнаружил свежую мемориальную доску, где автором колокольни назван Карл Бланк. Очевидно, это открытие последнего времени или путаница – такое тоже бывает. На узорной ограде церкви висит другая доска, сообщающая, что ограда перенесена с Большой Спасской улицы и находится под охраной государства. На этой церковке больше памятных досок, чем на всей Новой Басманной.
А тут есть чего отметить. Например, дом № 27 – деревянный, но с лепными украшениями, более привычными для каменных строений. Этот дом принадлежал М. М. Соболевской, по мужу Денисьевой, возлюбленной уже знакомого нам графа Алексея Кирилловича Разумовского. Он прижил с Денисьевой пятерых детей, деликатно называемых воспитанниками. Им всем была присвоена государем по ходатайству графа фамилия Перовские. Тут граф отошел от традиции: если фамилия незаконного, но вельможного отца была достаточно длинной, бастардам полагалось довольствоваться ее окончанием. Так возникли укороченные фамилии знаменитого сподвижника Екатерины Бецкого – незаконного сына князя Трубецкого, и поэта-публициста Пнина – внебрачного отпрыска князя Репнина. Неплохо звучали бы и Умовские, тем более что тут сохранялся корень славной фамилии, напоминающей о веселом предке, так ценившем ум в человеке. Но граф-отец то ли не догадался, то ли рассудил по-своему.
Три брата Перовских вошли в русскую историю. Граф Лев Алексеевич – генерал от инфантерии, видный государственный деятель, инициатор крупных археологических раскопок, коллекционер. Свое собрание греческих древностей и русских серебряных монет он передал Эрмитажу. Граф Василий Алексеевич был генерал-губернатором Оренбургского края и командующим Отдельным Оренбургским корпусом. Он взял кокандскую крепость Ак-Мечеть, учредил пароходство на Аральском море и обустроил доверенный ему край. Он сдружился с Пушкиным, когда тот собирал материал по истории Пугачевского бунта. Третий брат, Алексей Алексеевич, более известный под своим литературным псевдонимом Погорельский, был очень читаемым писателем романтического склада. Последние годы жизни он посвятил воспитанию своего даровитого племянника, ставшего знаменитым поэтом и драматургом Алексеем Константиновичем Толстым.
Незаконным детям не переходит титул отца, но братья-генералы сами заслужили его, а брат – писатель и воспитатель – остался нетитулованным. Зато сын его, Борис Алексеевич, получил графа. Он воспитывал не поэта, а наследника престола, будущего императора Александра II и великого князя Владимира.
Из этого рода (но до чего же вкось от него!) вышла знаменитая революционерка, член исполнительного комитета «Народной воли» Софья Перовская, участница покушения на Александра II, которого воспитывал ее родственник. Перовская была повешена.
Рядом с домом Соболевской-Денисьевой находилась Басманная полицейская часть, где сиживали под арестом Короленко и Маяковский. Напротив помещалось Сиротское училище, потом Басманная больница. Эта больница существует и сейчас, только носит иное название, такое длинное и скучное, что я запамятовал. Дом этот построен тем же неленивым Матвеем Казаковым.
Посреди Новой Басманной находится парадный вход в сад имени Баумана. Я зашел туда в будний день и как будто провалился в глубокую провинцию начала тридцатых годов XX века. Деревянная облупившаяся раковина эстрады, деревянные, полукругом, обшарпанные скамейки – поверить нельзя, что ты в центре Москвы. Справа – открытая дискотека: большая унылая площадка, обнесенная решеткой. Неужели здесь и правда танцуют? Рядом кафе, похожее на общественную уборную. И, глядя на бюст Баумана, установленный посреди томящей безрадостности, думаешь: неужели за это отдал он свою молодую жизнь?
Сад хмуро косит на расположенное по другую сторону улицы довольно пригожее здание конца XIX века, где находится крупнейшее в стране издательство «Художественная литература». Среди других заслуг издательства – выпуск двухсоттомной Библиотеки всемирной литературы. Если к Баумановскому саду, судя по его внешнему виду, давненько не притрагивались заботливые руки человека, то у «Худлита» другая беда – уже и не вспомнить, когда внутри этого здания начался ремонт. Все тут пропахло едучей шпаклевицей, мокрой штукатуркой и протухшей краской.
Что еще заслуживает быть отмеченным на Новой Басманной? Мемориальная доска на доме № 5 – крепкой дореволюционной постройке – извещает, что здесь жил после гражданской войны известный писатель Мате Залка, ставший в пору испанской войны легендарным генералом Лукачем, командиром Интернациональной бригады. О последнем, впрочем, доска почему-то умалчивает.
По той же стороне, несколько дальше, стоит в глубине, за красивой оградой, отличных пропорций дом, не упоминаемый ни в одном справочнике и путеводителе. Там находится научно-техническая библиотека.
Во дворе дома № 20 (во флигеле) жил когда-то грустный философ, друг Пушкина, Петр Яковлевич Чаадаев.
Любопытный исторический анекдот связан с Бабушкиным переулком, переименованным в улицу Александра Лукьянова – героя-летчика, совершившего один из первых таранов в Отечественную войну. Бабушкиным переулок назывался в честь старожилов Басманной, владельцев шелковой и полотняной фабрики Бабушкиных, чей дом находился напротив. Переулок этот просуществовал тринадцать лет, когда домовладелец Гурьев потребовал от Управы благочиния закрыть его, аргументируя следующим (приведу почти целиком этот образчик казенного косноязычия): «…И мостовой не имеетца, и бывает великая в осеннее время грязь, от которой проезду и проходу пешим людям не бывает. А в зимнее время ночью вывозят по пустое одного с обывательских дворов всякую нечистоту, отчего бывает тяжолость воздуха и по глухоте оного в ночные времена часто бывают шумы и драки».
Но другие обыватели оспорили Гурьева, считая, что переулок этот нужен во время пожара. И все просили управу замостить его, особенно московские купцы Петр и Семен Андреевы, дети Бабушкина, по причине той, что «домы их стоят один в Старой, а другой в Новой Басманной, и противу того самого переулка, а Петра Бабушкина и по оному всему переулку, шедши из Старой Басманной в Новую по правую руку на обе оные улицы вовесь переулок вышел». Тоже неплохо закручено! Самое удивительное, что чиновники управы разобрались в этой словесной непролази и велели частному приставу замостить переулок.
«Ще це за ум! Ще це за розум!» – как говаривал тату князей Разумовских…Кузнецкий мост
К самым сильным переживаниям моего раннего детства принадлежат мамины походы в «город». Так называлось триединство Кузнецкого моста, Петровки и Столешникова переулка. Если маме нужно было в другую часть Москвы, слово «город» никогда не произносилось. «Мне на Пятницкую… на Остоженку… на Арбат… на Страстной бульвар…» – конкретно, суховато, по-деловому. И с мечтательной интонацией: «Я иду в город» – в таинственную, волшебную страну, начинавшуюся за тогдашней улицей Дзержинского (Большая Лубянка) против Фуркасовского переулка.
Маминому походу в «город» предшествовал целый ритуал. Мама долго сидела перед зеркалом и что-то делала со своим лицом. После этого у нее расцветал рот, алели скулы, а ресницы становились черными и мохнатыми. Мне очень нравилась такая вот преображенная мама. Я не вникал в суть ее манипуляций с разными тюбиками, коробочками, трубочками, щеточками, кисточками, пуховками и пульверизатором, не любя разгаданных чудес. В каждом явлении прекрасна его тайна. Меня не только не занимало, что у игрушек внутри, но сама мысль нарушить дивную целостность была отвратительна. Чем старше я становился, тем меньше оставалось вокруг меня неназванных явлений, что отнюдь не прибавляло мне счастья. Во всяком случае, я ничего не выиграл, когда моего слуха коснулись слова, обозначавшие таинственные действия мамы перед походом в «город»: надо намазаться.
В пору, когда мама уже «мазалась», а не священнодействовала перед зеркалом, меня стали брать в «город». Я не помню своего первого путешествия в страну неведомого, хотя по правилам здравомыслия все первоначальное должно навсегда врезаться в сознание: первая любовь, первый поцелуй, первая книга, первая рюмка, первое предательство.
Я вообще не помню отчетливо и последовательно ни одного такого похода. Легкий наркотический привкус несказанного наслаждения помешал дивным, подернутым сладостным туманцем видениям выстроиться в цельную картину. Всякий раз я поражался многолюдству Кузнецкого моста по выходе из сумрачного ущелья Фуркасовского переулка в свет маленькой площади Вацлава Воровского. Помню чудесные, движущиеся, перевернутые вверх ногами человеческие фигурки в низко расположенных стеклах обувного магазина на углу Кузнецкого моста и Петровки. Но что это были за стекла и почему в них отражались заоконные пешеходы, да еще в опрокинутом виде, – убей бог, не знаю, даже не догадываюсь. Это легко выяснить, но мне хочется сохранить для себя тайну перевернутого мира, порой населенного только большими ногами, шагающими по асфальтовому небу, порой маленькими фигурками, над головой у которых сияла небесная синь. Кажется, к этому эффекту причастна камера обскура?..
Еще я помню страшного нищего на Петровке возле Пассажа, он совал прохожим культю обрубленной руки и, брызгая слюной, орал: «Родной, биржевик, подай герою всех войн и революций!» Нэп был уже на исходе, и биржевики, настоящие и бывшие, испуганно совали опасному калеке рубли и трешки. Впрочем, так же поступали негоцианты и предприниматели, не имевшие к бирже никакого отношения. Сколько я себя помню, страх всегда правил свой безустанный бал.
Помню пленительное дрыгание на пружинке меховой игрушечной обезьянки Фоки с детенышем. «Обезьяна Фока танцует без отдыха и срока, ходит на Кузнецкий погулять, учит свою дочку танцевать. Веселая забава для детей и молодых людей!» – без устали горланил продавец с курчавым чубом из-под военной фуражки. Забава, несомненно, веселая, но, очевидно, довольно дорогая, судя по тому, что мама упорно не замечала умильных взглядов, которые я бросал на Фоку, и молящих – на нее.
Лишь раз был я близок к осуществлению своей мечты о неугомонной танцорке. На Фоку должны были пойти остатки громадной суммы в десять рублей, скопленных по пятакам и гривенникам от щедрот моего деда-врача на покупку пистолета монтекристо. Капитал был выкраден у меня из кармана в магазине Мюра и Мерилиза (старое здание сегодняшнего ЦУМа). Никогда еще город не слышал такого истошного рева, каким я разразился, обнаружив пропажу. Благородное оружие (в пяти шагах убивает человека!) уже тяжелило мою правую руку, а в левой дергалась смешная меховая Фока, и я видел себя кумиром двора. Горе от пропажи, ввергшей меня в прежнее ничтожество, усугублялось потерей доверия к миру, впервые подсунувшемуся ко мне страшным свиным рылом. Помню, перед трагическим событием я стоял у входа в Мюр-Мерилиз (мама отошла к витрине) и восторженно следил за мальчишками-газетчиками, сновавшими среди прохожих с пронзительными воплями: «Последний разговор Маяковского с фининспектором!» Наверное, в эти минуты, когда я, разинув рот, пялился на мальчишек, меня и обчистили.
Помню Кузнецкий мост в тридцать третьем году, когда мудрая политика Сталина в области сельского хозяйства довела до голода бывшую житницу Европы. Впрочем, считалось, что никакого голода нет и в помине, просто для удобства населения введены продовольственные карточки, по которым на мясной талон можно получить яблочное повидло, а на молочный – бумагу от мух. Тогда возникли торгсины, странные магазины, где за серебро и золото можно было получить ветчину, колбасу, сыр, икру, лососину – все, что душе угодно. Раз в полгода мама брала из разрозненного столового серебра чайную ложку и вела меня в торгсиновское кафе, находившееся, разумеется, в «городе». Я заказывал стакан какао и бутерброд с ветчиной. В кафе всякий раз оказывалась тучная усатая старуха, которая церемонно раскланивалась с мамой, а потом со страдальческим выражением подносила к губам очередное пирожное. Старуха была не то Чичкина, не то Перлова – словом, что-то связанное с продуктовыми магазинами поры нэповского изобилия.
Я вдруг задумался: чем так волновал меня Кузнецкий мост? Ну конечно же, не магазинами, это было самое скучное, потому что мама почти ничего не покупала (впрочем, Мюр-Мерилиз с его готической высотой, стремительными лестницами и фантастическим отделом игрушек меня чаровал), и едва ли я мог с волнением отзываться пульсу весьма бурной уличной жизни. Тут дело в другом: Кузнецкий мост не был похож ни на одну московскую улицу. Он горбат, крутым уклоном идет вниз, вызывая легкое головокружение; он то и дело дарит неожиданностями: вдруг в прозоре открывается Китайская стена, а мне-то казалось, что она в другой части света; там виднеется причудливый павлиний «Метрополь»; пройдешь еще дальше и увидишь боковину Большого театра с крытой галереей, за ним сквер и вдалеке – возглавия церквей. По правую руку пестреет радостно Петровка бесчисленными вывесками, а прямо тянет навздым мрачноватый, загадочный Кузнецкий переулок (сейчас он стал продолжением улицы). Вот этому богатству впечатлений и открывалась душа.
Разобраться в моих детских ощущениях Кузнецкого моста помогла мне, уже в недавнее время, М. Ф. Милова, которая, как ни один другой знаток Москвы, умеет находить прелесть нашего древнего города не только в отдельных зданиях или ансамблях, но и в тех непредсказуемых проглядах, которых не знают чинные, строго распланированные европейские города. Есть в Москве места, ошеломляющие непредвиденной наполненностью пространства. Нарышкинское барокко, московский классицизм, ампир, теремной стиль начала века вторгаются в графически суховатую современность, и все это не только не оскорбляет взгляды, но радует каким-то переизбытком народного здоровья, не подвластного анемичному здравому смыслу. Особенно богаты такими проглядами Кулижки и Кузнецкий мост.
К сожалению, за последнее полстолетие градостроительная практика сильно нарушила естественный облик города, каким он складывался веками, и, приспосабливаясь к рельефу и подчиняя его себе, играя с реками в добрые и суровые игры, много московской вольной воды убрано в трубы, засыпано землей. Сейчас эта органичность стремительно утрачивается, ни в чем так не губителен произвол, как в городском строительстве. Казалось бы, город – огромный и грубый организм, а он на редкость хрупок, одно неосторожное движение – и что-то безнадежно испорчено. Многие теперешние московские перспективы, открывшиеся в проломах искусственно созданных или расширенных площадей, крайне безобразны: Кировские ворота, Арбатская площадь, вся часть города, примыкающая к правобережному Лефортово.
Вот как хорошо пишет Милова о неповторимом очаровании Кузнецкого моста: «Кто знает, в чем секрет притягательности одних улиц и равнодушия людей к другим?.. Кузнецкий москвичи любят. Словно какая-то таинственная приверженность к месту передается от поколения к поколению. И хоть нет здесь впечатляющих архитектурных памятников, Кузнецкий мост неотразимо привлекает к себе. Как меняется его контур: почти на всем протяжении он «пляшет» – то фасады высокие, то низкие, то они круто взбираются вверх по рельефу, плечом подпирая друг друга, то уходят вниз, под гору. Динамичен не только ритм жизни, но и сама улица… Дома, витрины, вывески, сплошной людской поток… Все, кажется, как в любом другом районе города, а вместе с тем это один из самых московских пейзажей. Все здесь не строго геометрично, не официально-классично, а так, как в свое время сложилось по тысяче разных причин, и дома не под один карниз, разных стилей, масштаба, цвета… Каждый дом в отдельности – только живописный мазок, а все вместе и есть Кузнецкий в его неповторимом своеобразии». Кузнецкий мост появился позже Петровки, которая возникла как дорога из Кремля к Высокопетровскому монастырю, поставленному на стражу Москвы в XIV веке.
Тогда он был деревянный, а в следующем веке его отстроили уже из камня. Первопоселенцами того места, где пролег Кузнецкий, были, как следует из самого названия, кузнецы. Их поселил здесь Иван III возле моста через речку Неглинную для нужд расположенного рядом Пушечного двора. До конца XVIII века Неглинная текла вольно в земляных берегах, в ней отражались склонившиеся над водой ивы. Затем русло ее засыпали, а рядом проложили канал, обложенный диким камнем. Но уже под Трубной площадью река шла в подземном тоннеле. Незадолго перед нашествием Наполеона вся Неглинная была заключена в трубу.
Недавно на Кузнецком велись земляные работы, и были обнаружены фрагменты старого каменного моста. Это был очень длинный мост, он начинался почти от Петровки и доходил до Рождественки. Строил его известный в ту пору архитектор Семен Яковлев, гезель (подручный) из команды Ухтомского, по проекту своего учителя. Это тот самый уже упоминавшийся нами Яковлев, который построил Дворцовый мост в Лефортове.
Как нередко случалось в Москве, опустошительный пожар способствовал обновлению улицы. Случился он в 1737 году. До этого Кузнецкий являл довольно невзрачное зрелище: постройки стояли кое-как, дома дворян и дьяков терялись среди изб слободчан, в нестройное это поселение врезался обширный двор с хоромами и службами окольничего Собакина – к этой когда-то громкой фамилии принадлежала одна из жен Ивана Грозного. После пожара Кузнецкий мост стал быстро отстраиваться. Здесь поставил свою громадную усадьбу И. Воронцов. Неглинная текла по его парку. Но мы к этому еще вернемся.
Настоящий расцвет Кузнецкого моста начался с указа Екатерины II, разрешившей вести торговлю не только в Китай-городе, но и в других частях Москвы. Москвичи и оглянуться не успели, как невидная горбатая улица стала самым видным местом города, центром притяжения московских красавиц (иными словами – всех москвичек, ибо какая женщина не считает себя красавицей!). Эту его славу утвердила поэзия.
Кузнецкий мост давно без кузниц,
Парижа пестрый уголок.
Где он вербует русских узниц,
Где он сбирает с них оброк, —
писал князь Вяземский.
Ему вторил Грибоедов устами Фамусова:
А все Кузнецкий мост, и вечные французы,
Оттуда моды к нам, и авторы, и музы:
Губители карманов и сердец.
А вот как в старых книгах определяли значение Кузнецкого моста в жизни старой столицы первой половины позапрошлого столетия. Своему рассуждению автор предпосылает общую мысль: «Главной улицы в Москве нет и никогда не было». Звучит неожиданно. Но и на моей памяти в двадцатые годы XX века москвич затруднился бы сказать, какая у нас улица главная. Обычно называли Кузнецкий мост, но с вопросительной, неуверенной интонацией – уж больно он короток, горбат, и нет на нем значительных зданий ни в административном, ни в архитектурном смысле. Узкую и длинную, как кишка, Тверскую едва ли бы кто назвал. Старый автор так рассуждает об этом: «Есть улицы более оживленные, артерии уличной жизни или – по выражению Вистенгофа – «народной деятельности». Среди них особенно выдающимися считаю: Тверская – потому что на ней находится дом московского военного генерал-губернатора; Кузнецкий мост – потому что это место модных лавок и «косметиков», а также встречи представителей Beau monde, где, по замечанию Грибоедова, можно купить слишком многое; Ильинка – потому что на ней Гостиный двор и Биржа, а следовательно, центр торгово-промышленной жизни». Таким образом, и в давнее время Кузнецкий мост если и не считался единолично главной улицей Москвы, то все же входил в триумвират.
Французы появились на Кузнецком мосту еще в XVIII веке и завели здесь обширную торговлю. Ко времени наполеоновского нашествия их было так много, что комендант Москвы маршал Мортье приставил к Кузнецкому специальную охрану, не давшую московскому пожару уничтожить этот «уголок Парижа» в старой столице. Но французам все-таки пришлось уйти с отступающей армией Наполеона. Очень ненадолго. Они ушли, чтобы вернуться. Уже в двадцатые годы XX века Кузнецкий вновь офранцузился. Странное дело: французов изгнали с горьких полей России, а увлечение всем французским, включая язык, осталось. Французы по-прежнему оставались главными наставниками русского благородного юношества; все эти Жоржи, Жюли, Поли и Эдмонды (на родине они были конюхами, слугами, в лучшем случае – парикмахерами) авторитетно выступали в качестве воспитателей юных князей Голицыных, Долгоруких, Гагариных и иже с ними. Французская речь звучала теперь не только в аристократических домах, но и в усадьбах провинциальных дворян и даже в купеческих покоях. И безраздельно царили французские моды. На одном Кузнецком была куча французских портных – Латур, Жорж Франк, Болюс, Мари Арманд. А сколько модных лавок! Мадам Ришар, мадам Демонси, мадам Жаклюз…
Не только французские туалеты царили в свете, полусвете и тянущихся к полусвету широких кругах, но и французские вина, французские блюда: трюфели, «роскошь юных лет», шампиньоны, сыры, устрицы. Как помните, незабвенный Хлестаков даже суп получал из Парижа. Конечно, это определяло и социальный облик Кузнецкого моста. «С утра до поздней ночи Кузнецкий мост запружен экипажами и пешеходами. Это все преимущественно один очень чисто одетый народ, потому что московский простолюдин, не имея надобности ни в чем, что продается на Кузнецком мосту, проходит его разве по крайней необходимости».
Вот отрывки из очень любопытных очерков Вистенгофа, которого наряду с Загоскиным считают лучшим бытописателем Москвы середины XVIII века. В несколько ироничном тоне он оправдывает пристрастие москвичей к чужеземной продукции: «Если вы в Москве приезжий человек и вам необходимо сшить себе платье, то, умоляю вас именем человечества, не закажите его на Покровке, за Москвой-рекой, в Лефортове, в Грузинах; вы погибнете, падете, как ключ ко дну; вам сошьют платье по моде, никогда не существовавшей, вы будете одеты хуже, чем приехавши из провинции. Спешите на Тверскую или Кузнецкий мост, адресуйтесь к… Сатиасу, Рено, Отто, Милеру, Тепферу, Люке…
Хотите ли сапоги, заказанные летом, получить к Рождеству, спешите к русскому сапожнику, не смотрите, что у него на вывеске исполинского размера сапог с надписью награжден за отличие; он вас наградит мозолями и сделает, что ваши ноги действительно будут отличаться своим безобразием в обществе. Если желаете иметь хорошо обутую ногу, идите на Кузнецкий мост к Брюно, Пирожету…
Поделиться книгой: