Помоги проекту - поделись книгой:
Отечество нам Чистые пруды.
Московский Петергоф
Лефортово возникло как прообраз Петергофа. Здесь, на берегах Яузы, Петр I оттачивал глаз и развивал пространственное воображение, так пригодившееся ему при создании Северной Пальмиры. В Лефортово гармонично соединились архитектура, вода и культивированная природа. Его справедливо считают вторым после Кремля величайшим памятником Москвы.
Но прежде чем рассказывать о самом Лефортове, хотелось бы коснуться его предыстории, ибо она весьма любопытна. В нашем первом очерке говорилось о государевой дороге, которая шла от Кремля через Китай-город, затем по Маросейке и Покровке в сторону царевых вотчин – Покровского, Измайлова и позже возникшего Преображенского. На своем пути царский поезд оставлял справа от себя, против Басманной слободы, поселение иноземцев, которое обходилось вначале без названия, а при Алексее Михайловиче обрело имя Кукуй. Прежняя иноземная слобода была истреблена пожаром в Смутное время и возникла вновь в середине XVII века, когда по воле властного патриарха Никона все иностранцы были выселены из пределов Москвы на правый берег Яузы, меж Басманной слободой и селами Покровским и Преображенским. Народ дал ей прозвище по ручью Кукую, ныне не существующему. Впоследствии главная улица этой слободы получила название Немецкой.
Кукуй строился по плану: прямые, широкие улицы были обставлены нарядными, поместительными домами, каждый со своим чистеньким садом. Здесь находились веселые астерии, где звучала музыка и рекой лилось пенистое пиво, давал свои представления театр, созданный разжалованным пастором Грегори. И хотя не надо преувеличивать культурный уровень его обитателей, состоявших в основном из офицеров, некоторого числа врачей, аптекарей (Аптекарский переулок напоминает о первых московских фармацевтах) и ремесленников, —
Европа делегировала в далекую и холодную Московию далеко не лучших своих сынов – все же попадались тут люди образованные, вроде лекарей Блументроста и Розенбурга, а также повидавшие свет, подобно английскому полковнику Патрику Гордону или швейцарцу Францу Лефорту. И это привлекало в Кукуй наиболее пытливых из московской знати. Сюда наведывался ближайший человек Алексея Михайловича, направитель русской политики боярин Матвеев, женатый на шотландке и увлекавшийся театром; частым гостем здесь был знаменитый фаворит царевны Софьи князь Голицын, образованный, даровитый и несчастный государственный деятель, не угадавший в Петре монарха, за которым надо было идти. А Петр I так прикипел к Кукую, что каждый вечер скакал сюда из своего Преображенского дворца, куда он переселился из нелюбимого и опасного Кремля, где плела свои сети его сводная сестра Софья, метившая на русский престол.
Население Кукуя было смешанным, а немцами московский народ называл всех без исключения иностранцев – французов, англичан, испанцев, голландцев, швейцарцев, шведов, – ибо все они не умели говорить по-русски, значит, были немцами – немыми.
Вот отрывок из старой книги о роли Немецкой слободы в московской и русской жизни: «…Немецкая слобода постепенно втянула в сферу своего культурного влияния верхи московского общества и, наконец, самого царя. Дальнейшие решительные шаги по пути сближения с нею сделал сын Алексея Михайловича, который для нее покинул свой дворец и сам стал членом слободского общества. Петр не был стеснен требованиями московского этикета в выборе знакомых и быстро, через учителей, найденных им в немецкой колонии, вступил в постоянные сношения с нею и втянулся в ее жизнь. На Яузе слобожанин Тиммерман дал Петру первые уроки навигационного искусства; слободские офицеры были инструкторами потешных полков; школой европейского общежития были для молодого царя дома слободских служивых и торговых людей. С пылкостью прозелита кинулся Петр в эту новую жизнь, спеша взять от нея все, что она могла дать и что было ему доступно. Марсовы потехи, примерные сражения чередовались с вечеринками в семейных домах и разгульными пирушками в компании, составившейся из группы иноземцев с Лефортом во главе и «всешутейшего собора» туземного происхождения. Венус, наравне с Бахусом, была почетным персонажем этого карнавала: она являлась Петру в образе иноземки, купеческой дочери Анны Монс, а Бахус был принужден делить почет с отечественным «Ивашкой Хмельницким»… Говоря словами русского историка Сергея Соловьева, «Немецкая слобода – ступень к Петербургу, как Владимир был ступенью к Москве»».
Никого, кроме разлюбезного друга Алексашки Меншикова, не любил Петр так, как Франца Лефорта. Он сделал его генералом и адмиралом, хотя Лефорт мало смыслил в военном деле, а в морском так и вовсе ничего. Он и вообще ничего не знал досконально, но обладал хорошей и очень крепкой к вину головой, был остроумен, всегда весел, находчив и ловок в танцах. Петр видел все это, но знал и другое – когда Лефорт умер, он сказал, заливаясь слезами: «Плохой был адмирал, а стоил целого флота». Ведь это Лефорт отворил царю вежды на запад, заронил в него мысль об окне в Европу, которое Петр прорубал чуть не всю жизнь, воюя со шведами, вовсе не желавшими, чтобы у России появилось такое окно, строя Петербург на крови и костях, сооружая военный и торговый флоты, укрепляя торговые связи России с европейскими странами.
Зачаток будущего Лефортова – дворец, который Петр построил для своего любимца на улице, носившей малопоэтичное название Коровий брод. В XVII–XVIII веках тут находился брод через Яузу, по которому коров гнали на скотопригонный двор у Красных ворот. А в XIX веке эта улица именовалась Лефортовской. Построил дворец московский зодчий Д. Аксамитов в духе нарышкинского барокко и украсил высокой черепичной крышей. После смерти бездетного и бессемейного Лефорта Петр передарил дворец князю Меншикову.
Первые московские светские рауты, называвшиеся ассамблеями, проходили в этом дворце. Удостоенным приглашения надо было проделать немалый путь, чтобы добраться сюда со своими разряженными женами и дочерьми. Вот откуда пошла тяга московской знати к Басманным улицам – поближе к царевой забаве. Петр очень серьезно относился к этим ассамблеям, и за уклонение от них наказывали жестоко. Обязаны были дремучие московиты обучаться тонкому политесу. А не хотят – в рыло!..
Князь Данилыч, как говорил Юрий Тынянов, был человек роскошный. Лефортовский дворец его не удовлетворял. Он пригласил итальянца Фонтана, который пристроил каре и соорудил красивый въезд со стороны Коровьего брода. Дворец глядел фасадом на Яузу, теперь он стал как бы двухфасадным. В дальнейшем к этому зданию – прежде чем его забросили – приложил руку знаменитый Матвей Казаков: он построил изящную внутреннюю лестницу и две кордегардии во дворе. В одной из них, давно ставшей жилым помещением, увидел свет создатель «Чапаева», режиссер Сергей Васильев, – об этом напоминает мемориальная доска.
В течение веков Лефортовский дворец не реставрировался, и здание пришло в удручающую ветхость. Некоторое время назад спохватились, и сюда пришла строительно-реставрационная бригада во главе с умелыми и опытными мастерами. Но сами мастера невесело шутят, что, когда они подойдут к концу работ, успеет развалиться то, с чего они начали. И все же следы восстановительной деятельности налицо. А дело идет черепашьим шагом потому, что не хватает белого мячниковского камня, из которого строилась старая Москва, нет документации по этому памятнику старины, и приходится идти на ощупь.
В бывшем дворце разместился Военный архив. Есть хорошее предложение водить экскурсионные группы – в архиве работают большие знатоки лефортовской старины – и собранные деньги использовать на восстановление дворца. На словах все «за», но как доходит до дела, никто не хочет пальцем шевельнуть. Эта пассивность коренится и в органическом отвращении к старине, и в самом обыкновенном страхе: как бы чего не вышло. Дико, что ветхая психология пустозвонного безделья осиливает народную инициативу. Глядишь на печальные, обшарпанные, безнадежно унылые стены, и не верится, что когда-то тут кипела жизнь, звучала музыка, шаркали подошвы по полу, пламя свечей отражалось в гранях бриллиантов московских красавиц, а проштрафившиеся кавалеры осушали непомерный кубок Большого орла.
Кроме Франца Лефорта, был еще магнит, привлекавший юного Петра в Кукуй-городок, – дочь немецкого виноторговца Анна Монс. Петр любил дважды в жизни: в юности – Анну Монс, в зрелые годы – Екатерину, ставшую его женой и императрицей. Петр подарил Анне дом неподалеку от Лефортова дворца. Несколько лет назад мне захотелось поклониться этому приюту любви, куда, охваченный нетерпением, в дождь, в метель, в пургу мчался из Преображенского юный Петр. Долго и тщетно мыкался я по Старокирочному переулку – дом как сквозь землю провалился. Неужто врут не только календари, но и московские путеводители?
В глубине двора я приметил дворничиху в ватнике, резиновых сапогах и соломенной шляпке горшочком, обмотанной поверх шерстяным платком. Она прислонилась спиной к обшарпанной стене какой-то развалюхи и курила, часто и жадно поднося сигарету к ярко накрашенным губам. Свободной рукой она сжимала лом для скалывания льда.
– Простите, вы не знаете, где тут дом Анны Монс?
– Я не здешняя.
Типично московский ответ, в данном случае совершенно бессмысленный. Пусть ты не здешняя уроженка, но коль живешь здесь и работаешь, то должна же знать свой переулок, свой двор. Но быть может, она вкладывает в ответ иной смысл – нездешняя… Что, если это сама Анна Монс (несколько подпорченная временем), явившаяся прибрать гнездышко своей бессмертной любви, но желающая сохранить инкогнито?
– Да вы, наверное, слышали: Анна Монс… Петр так любил ее!..
– У нас, гражданин, таких нету, – сурово до враждебности отрезала дворничиха, с силой выдыхая из ноздрей дым.
Похоже, она видела что-то оскорбительное для своей женской чести в моей назойливости.
Я это понял и отступил. Уже выйдя в переулок, оглянулся и увидел угол маленького осевшего дома – в небольших полуколоннах, украшавших этот изящно скругленный угол, в наличниках двух прекрасной формы окон из-под слоев грязи, будто из затемнения, проступила прелесть московского барокко. Я не сразу сообразил, что это другая часть того самого дома, о который облокотилась не ведавшая об Анне Монс дворничиха. Я ни в чем не обвиняю пожилую женщину, так мужественно противостоящую времени-разрушителю, куда мужественней этого бедного дома, тем более что с подведомственной ей стороны дом утратил и последние признаки стиля. Но ведь отремонтировать такой домишко по силам кучке студентов-энтузиастов.
Сейчас я снова посетил былой приют любви. Знакомые, печальные места!..
Ни одна добрая рука не прикоснулась к дому, и он тихо гибнет, тем более что расположенный рядом заводишко ведет под него подкоп. Еще один камешек выковырян и потерян из обворованного алмазного венца Москвы…
Рядом с Лефортовским высится Слободской дворец. Когда-то на этом месте стоял дворец елизаветинского канцлера Бестужева-Рюмина. Затем дворец перешел к графу Орлову-Чесменскому, от него к канцлеру Безбородко, а у последнего дворец откупил император Павел I. Повелением его дворец кардинально перестроили, включив в него еще два небольших дворца, нарекли Слободским и забыли. Вспомнили лишь при Александре I. Это здесь летом 1812 года москвичи порешили создать народное ополчение, здесь избрали главнокомандующим фельдмаршала Голенищева-Кутузова, и здесь Александр I держал патриотическую речь перед московским дворянством и купечеством, зажегшую великим энтузиазмом душу первого российского контрпропагандиста графа Ростопчина, московского генерал-губернатора и автора лубочных воззваний.
Впоследствии дворец был перестроен одним из лучших московских зодчих Доменико Жилярди, отказавшимся от обычной в архитектуре тех лет колоннады. Дворец произвел большое впечатление на москвичей и вызвал многочисленные подражания. В конце шестидесятых годов XIX века в нем было открыто Высшее техническое училище, ныне МГТУ имени Н. Э. Баумана.
Это один из лучших технических вузов страны, из стен которого вышло множество выдающихся инженеров и конструкторов, среди которых первым должен быть назван создатель космических кораблей Сергей Павлович Королев. Много лет кафедрой аналитической механики заведовал великий ученый Н. Е. Жуковский, здесь он читал курс воздухоплавания. И его ученик, поднявшийся до высот учителя, академик С. А. Чаплыгин, преподавал здесь и вел исследовательскую работу в области скоростной авиации.
Исторически Лефортово возникло на обоих берегах Яузы, но сейчас, когда мы говорим «Лефортово», то имеем в виду его левобережную часть. И первоначально под этим именем была известна местность на левом берегу Яузы, где стоял солдатский полк, которым командовал Лефорт. Жили они в светелках, которые Лефорт построил за свой счет. С начала XVIII века Лефортово, отмеченное вниманием царя, начинает бурно застраиваться. Рачительный в отношении войска, Петр строит для солдат и офицеров «военную гошпиталь». Сытин сообщает, что при госпитале была первая в России хирургическая школа, анатомический театр, а также ботанический сад для разведения лекарственных трав. Тем было положено начало медицинскому образованию в России. До этого своих врачей не было, народ пользовали знахари, а знать и войско – иноземные лекари.
В начале XIX века для госпиталя построили громадное каменное здание, существующее и в наши дни. Один из лучших тогдашних зодчих Иван Еготов создал воистину шедевр екатерининской классики. Его фронтон и чудесные барельефы по бокам колоннады заслуживают того, чтобы ради них совершить маленькое путешествие к яузским берегам.
Прежде чем позаботиться о плоти лефортовского воинства, Петр обустроил его дух: на свои скромные средства он возвел прекрасный храм с шатровой колокольней, который освятили во имя апостолов Петра и Павла. Этот действующий и по сию пору храм содержится в образцовом порядке. Спешите его увидеть.
За два года до смерти Петр откупил у наследников первого адмирала Головина его дворец за Яузой и перестроил на свой вкус. Хотя Петр учредил столицу в Петебурге, его наследники не слишком тяготели к берегам пустынных невских вод. Внук почти все свое короткое царствование провел на подмосковных охотах. Анна Иоанновна, имевшая постоянным местом пребывания Петербург, в глубине души тянулась к Москве. Она построила в Лефортове два дворца, поручив это прославленному зодчему графу Варфоломею Растрелли. Он поставил сначала летний дворец, затем перенес из Кремля зимний Анненгоф. Тогда же, видимо, возникла и Анненгофская роща, уничтоженная небывалым ураганом в 1904 году.
Какой-то рок тяготел над зиждительскими замыслами Анны Иоанновны, чье царствование, отмеченное проклятием бироновщины, было одним из самых страшных в многострадальной русской истории и самых бесплодных. Все, что при ней строилось, либо горело, либо таяло – Ледяной дом. Сгорели и оба Анненгофа – дотла. На месте разобранного Головинского дворца построили новый, но и он незамедлительно сгорел. Спустя много лет после смерти императрицы архитектор князь Ухтомский отстроил на пепелище еще один дворец, где поместился «Оперный дом», а с 1762 года и Малый театр. Но через десять лет творение Ухтомского постигла та же участь. Заколдованное место оставили в покое.
Желание жить в Лефортове не оставляло царский дом. Екатерина II решила поставить дворец для себя, дав ему свое имя. Первоначально Екатерининский дворец спроектировал московский архитектор Семен Яковлев, но чем-то не потрафил императрице. Из Петербурга прислали новый проект знаменитого Антонио Ринальди, создателя Мраморного дворца, и по этому проекту начали строить. Руководил работами опытный и даровитый архитектор Карл Бланк, построивший Воспитательный дом на набережной Москвы-реки. Бланк был большой любитель отсебятины, но не рискнул посягнуть на замыслы Ринальди и строил строго по проекту. Когда же дошла очередь до внутренней отделки, из Италии выписали архитектора Джакомо Кваренги, искусного рисовальщика. С этого началась необыкновенная карьера замечательного мастера, навсегда связавшего свою судьбу с Россией и удостоенного памятника в Санкт-Петербурге.
Невозможно перечислить все созданное Кваренги, достаточно назвать его главные творения: Смольный институт, Эрмитажный театр, Мариинская больница, Триумфальные ворота за Нарвской заставой, конногвардейский манеж, Александровский дворец в Царском Селе, а в Москве – институт Склифосовского и торговые ряды в Китай-городе. Чуждый бланковского пиетета к Ринальди, он не ограничился тем, чего от него ждали, а по-новому решил фасад дворца. Он создал колоссальную лоджию, в которую поместил грандиозную колоннаду из коринфских колонн, – менее пышными словами не передать беспримерного по мощи жеста архитектора. В Москве нет здания, равного монументальностью Екатерининскому дворцу. И при этом тут нет ничего чрезмерного, все в пределах самого требовательного вкуса, в полном, но свободном соответствии канонам классицизма.
Екатерина II не дождалась окончания строительства, а ее сын и наследник Павел, ненавидевший мать, виновную в гибели его отца Петра III и узурпации трона, первым делом превратил роскошный дворец в казармы. Тут стоял московский гарнизонный полк, подчиненный обер-полицмейстеру Архарову, чье имя стало нарицательным: архаровцами называли его солдат. «Презрительное прозвище полицейских сыщиков», – комментирует это Сытин и ошибается. Архаровцами называли солдат по фамилии командира, как, скажем, солдат Лефорта – лефортовцами, но последнее не обрело дополнительной смысловой нагрузки. Солдаты Архарова прославились своими разбойными подвигами, они не только не защищали, а сами грабили обывателей. Никаких сыщицких обязанностей полупьяная, расхристанная, преступная команда Архарова не исполняла, этим занимались другие лица, а бесчинствовала, насиловала, грабила, случалось и убивала. В этом смысле слово «архаровец» и перешло потомству.
Зодчий Яковлев все же вписал свое имя в архитектурную летопись Лефортова. Им построен соединяющий обе стороны слободы Дворцовый мост, который и сейчас несет свою службу. Аполлинарий Васнецов, замечательный художник, чье творчество посвящено преимущественно образам старой Москвы – всеми нашими представлениями о древнем Кремле, старинном обличье Москвы с деревянными теремами, церквами, часовенками, мостами мы обязаны трудолюбивой руке младшего Васнецова, – был и великим знатоком московской старины. Так вот, Аполлинарий Васнецов утверждает, что яковлевский мост являет собой точную, хотя и сильно уменьшенную копию Большого Каменного моста через реку Москва, просуществовавшего до середины прошлого века. Нет лишь предмостных башен.
В 1824 году покрывший себя столь дурной славой архаровский полк был переведен в Красные казармы, а в Екатерининском дворце разместилась более респектабельная воинская часть – кадетский корпус.
Лефортово волей обстоятельств принимало все более военный вид. В большом ампирном здании возле Дворцового моста расположилось Алексеевское военное училище, ставшее в дни Октября контрреволюционным центром района. Лефортово тогда явилось свидетелем ожесточенных боев.
Я забыл упомянуть о так называемых вдовьих домах против госпиталя, построенных для вдов павших на русско-японской войне солдат и унтер-офицеров. Они жили здесь со своими детьми и работали санитарками в госпитале.
Историческая жизнь дореволюционного Лефортова кончилась в 1812 году, когда Александр I в стенах Слободского дворца призывал к отпору неприятелю, движущемуся на Москву. После этого ни государи, ни их сановники сюда не наведывались, и Лефортово утратило свой обособленный аристократический характер, растворилось в общемосковском бытие. На правой стороне жизнь кипела лишь вокруг Высшего технического училища, все остальное тихо старилось и приходило в упадок. Иное дело левостороннее Лефортово, взбодренное «воинственной живостью» армейских частей, учениями на плацу, полковой музыкой, а главное – тут находился замечательный сад, ставший любимым местом московского досуга.
Его заложил Петр I и, поскольку любил потную работу, собственноручно посадил несколько деревьев. Все остальное он поручил доктору Бидлоо, возглавлявшему первое в Москве медицинское училище. И Бидлоо оправдал доверие Петра: он разбил парк (или сад), выкопал пруды, перекинул через них мостики, соорудил каскады. Парк в ту пору распространялся и на правую сторону Яузы. Труды Бидлоо продолжил Растрелли. От всех его аллегорических гротов и беседок сохранилась подпорная стена с нишами для фонтанов.
Над парком трудились лучшие зодчие – Казаков, Бланк, Евлашев, – стараясь превзойти один другого выдумкой. По немногим сохранившимся фрагментам и акварельным эскизам Матвея Казакова можно судить о чудесах этого сада с его водами, куртинами, цветниками. Но всех превзошел выдумкой Павел I, издавший приказ: «Остричь деревья в виде петухов и павлинов, и тож, и прочими геометрическими фигурами без малейшего упущения». Павел хотел привить русскому саду искусственную красоту фридриховского Сан-Суси.
Когда державное внимание оставило Лефортово, павлины и петухи и все геометрические фигуры тоже размылись буйным цветением, парк обрел свой естественный, живой вид и стал местом московского гулянья. Вот рассказ москвича тридцатых годов позапрошлого столетия: «Не было ни одной части города, из которой не приехали или не пришли бы сюда подышать благорастворенным воздухом. В саду около 8 часов уже не гуляли, а передвигались, так было тесно, несмотря на необыкновенно широкую главную аллею.
Но как все меняется! Прежде, бывало, купцы и купчихи в своем национальном костюме плотно уставятся по обеим сторонам аллеи и, едва приподнимая глаза, смотрят неподвижно на проходящих господ, а ныне разгуливают с ними, одеты, как они; исключений мало!»
Парк продолжал демократизироваться. Уже не одно купечество почувствовало себя вольготно в его аллеях, но и мелкие чиновники, и мастеровые, и весь остальной пестрый московский люд.
Несет свою службу столице этот парк и в наши дни. Да и все левобережное Лефортово, в отличие от захудавшей правой части, сохраняет притягательность и для москвичей, и для гостей столицы, в том числе зарубежных.
Величественный дворец, обширный парк, мощное здание госпиталя, светлый храм Петра и Павла и другие его строения дышат значительностью истории, напоминают, сыном какой земли ты явился на свет.«То ли дело… по Мясницкой разъезжать…»
То ли дело быть на месте.
По Мясницкой разъезжать,
О деревне, о невесте
На досуге помышлять! —
писал Пушкин в изумительном стихотворении «Дорожные жалобы». Он любил Мясницкую. Поэт увидел свет на Немецкой улице, а детство провел в окрестностях Чистых прудов «у Харитонья». Пушкины часто меняли квартиру, но оставались долго верны Большому Харитоньевскому переулку, тянувшемуся в одном направлении с оживленной московской улицей Мясницкой.
Маленький Пушкин частенько проезжал по Мясницкой улице в возке, в санях, в дорожной карете; гонял он по Мясницкой и в зрелые годы, уже став петербургским жителем, на дрожках или в извозчичьей, пропахшей дегтем и кожей пролетке. Его тянули сюда родственные и дружеские связи. Он бывал в семье дальних своих родственников Веневитиновых, читал у них в доме «Бориса Годунова», ездил к гостеприимным Пашковым на Чистые пруды с молодой женой, посещал библиотеку, собранную известным археологом А. Чертковым, был частым гостем директора Московского архива Коллегии иностранных дел А. Малиновского, занимавшего бывший панинский особняк, заглядывал на Почтамт.
Звонкие строчки Пушкина были у меня на слуху с самого раннего детства. Живя меж Покровкой и Мясницкой, я пребывал как бы в двойном подданстве и, конечно, гордился тем, что Пушкин воспел нашу замечательную улицу. Непонятно только, при чем тут невеста. Зато я хорошо знал, как упоительно разъезжать по Мясницкой. У нас в семье существовала традиция: когда ложился прочный снег и все извозчики пересаживались в сани, меня катали по первопутку. Это приходилось на первые числа декабря – в ту далекую пору времена года соблюдали календарные сроки.
В коротеньком Банковском переулке, меж Кривоколенным и Мясницкой, гуськом стояли извозчики в терпеливом ожидании седоков. Среди них встречались настоящие лихачи, будившие в старых москвичах память о «Яре» и «Стрельне», знаменитых ресторанах с цыганскими хорами, о романтических катаньях при луне по аллеям Петровского парка. Славные лошадки вкусно хрумкали овсом в длинных торбах, их стройные ноги были туго и бело забинтованы от путового сустава до пясти… Мы выбирали упряжку. Я любил вороных коней и высокие узкие сани. Мы мчались, вздымая снежную пыль, сперва по Мясницкой, реже – влево, к Театральной площади, чаще – вправо, на бульварное кольцо, и вниз, к Трубе…
Мясницкая – длинная улица: от Лубянской площади до Красных ворот полтора километра. Крытые лубом торговые шалаши дали когда-то имя маленькой площади, ну а Красные ворота, я хорошо их помню, были на диво красны – красивы. Их возвело московское купечество в честь восшествия на престол Елизаветы, дочери Петра, положившей конец иноземному засилью. Красные ворота, храм Христа Спасителя, церковь Успения на Покровке, Сухарева башня – эти раны Москвы никогда не затянутся [4] .
Мясницкая многолика, но не всегда была она такой. Когда-то ее заселяли бояре и купцы, выведенные из Новгорода Иваном III, рачительным к московской пользе. Затем улицей завладели мясники, давшие ей имя. Всесильный князь Меншиков, раскинув свои владения на месте нынешнего Почтамта, прогнал мясников с их пахучим товаром к далеким заставам. И здесь стали охотно селиться родовитые и состоятельные люди.
В XIX веке Мясницкая определилась как коммерческая улица, ее облюбовали фирмы, торгующие станками, электрооборудованием, всевозможной аппаратурой. Соответственно и жителями ее стали инженеры, служащие фирм, юристы. И все-таки Мясницкая никогда не была чисто деловой или торговой улицей. Библиотека Черткова, видного археолога и нумизмата, которой ведали крупнейший археограф, издатель журнала «Русский архив» Бартенев и самобытнейший русский мыслитель, творец «Философии общего дела» Н. Федоров; библиотека и картинная галерея коммерсанта, просвещенного издателя К. Солдатенкова, дом Бегичева, где собирались за дружеской беседой Чаадаев, князь Одоевский, Кюхельбекер, композитор Верстовский, а Грибоедов писал «Горе от ума»; два художественных училища, подаривших России целую плеяду корифеев изобразительного искусства: такие очажки культуры, как дом Арсеньевых, там бывал Пушкин и гостил во время своих московских гастролей великий Лист (позже, откупленный меценаткой Надеждой фон Мекк, дом давал приют Чайковскому и Дебюсси), популярнейший у московской интеллигенции в послереволюционную пору литературный кружок – все это создавало другое лицо Мясницкой, улицы искусства, просвещения, высокой духовности.
Столь же неоднороден и внешний вид Мясницкой: дивные ампирные постройки М. Казакова и Ф. Кампорезе, а рядом гигантский стеклянный брус новатора Ле Корбюзье и столь же монументальный образчик отечественного конструктивизма, строй добротных, хотя и скучноватых доходных домов – и вдруг (о чудо!) полукруглая изящнейшая полуротонда Баженова; по-своему убедительный и мощный массив Почтамта, а напротив – причуда в китайском стиле с фонариками, драконами, змеями, бывшая чаеторговля Перлова, модерн Шехтеля и фрагмент древней палаты. А как интересны прилегающие к Мясницкой переулки! В крошечном Фроловом переулке ненадолго пристроился народный театр «Скоморох», ставивший «Власть тьмы», и домосед Лев Николаевич не поленился приехать на премьеру из далеких Хамовников. Сохранись Водопьяный переулок у Мясницких ворот, сколько мог бы он порассказать о своем великом жителе Владимире Маяковском! А мрачная громадина первой московской телефонной станции на улице Мархлевского может поведать об ожесточенных боях красногвардейцев с засевшими в ней юнкерами в октябре 1917 года.
Совершим быстрое путешествие по всей Мясницкой, из конца в конец, хотя это будет скорее путешествие во времени, нежели в пространстве, ибо многое не сохранилось, да и сама улица утратила свой прежний вид. Изначальная Мясницкая шла от Проломных ворот Китай-города через Лучников и Большой Златоустинский переулки и сливалась с собой теперешней. А на Лубянку она выходила узеньким темным переулочком.
Любопытна судьба здания, начинавшего некогда Мясницкую. На этом месте находилось подворье рязанского архиерея. Князья церкви тяготели к Мясницкой для московского проживания – выше располагались подворья вятского, псковского и коломенского архипастырей. Последние три оставались в их владении до конца XIX века, хотя сами подворья с каменными церквами давно уступили место жилым домам, приносившим немалый доход.
Последним владельцем Рязанского подворья был местоблюститель патриаршего престола, митрополит рязанский, видный публицист Стефан Яворский, автор полемической книги против лютеранской веры; в другом литературном труде он доказывал, что царь Петр не является антихристом. После смерти Стефана двор отдали грузинскому царю Вахтангу, а затем нашли ему окончательное назначение, учредив здесь Тайную канцелярию, где зверствовал князь-кесарь Ромодановский.
При Екатерине II тут разместилась Тайная экспедиция (название изменилось, но суть осталась прежняя). Ею заправлял известный изувер-ханжа Шешковский. Пытки к тому времени были формально отменены, но Шешковскому достаточно было кнута, чтобы добиться любого признания. А стоны истязаемых он заглушал громким чтением акафистов. Он был человек с выдумкой, в своем кабинете при застенке сделал такое устройство: пол внезапно уходил из-под ног вызванного на допрос человека, и тот проваливался в подпол до талии. Там с него сдирали штаны и беспощадно драли. Однажды Шешковский пал жертвой собственной изобретательности: неосторожно ступив на люк, он, как положено, провалился, и его хорошенько отхлестали, якобы не узнав начальника по нижней части. Шешковский не стал мстить шалунам, то ли боясь огласки, то ли из уважения к любому насилию. Этого кнутобоя специально отправляли в Москву для допроса Емельяна Пугачева, и тут, надо полагать, дело не ограничилось кнутом. А вот «вольнодумца» – издателя Николая Ивановича Новикова, жившего, кстати, тоже возле Мясницкой, на Лубянской (дом не уцелел, равно как и типография), – отвезли на допрос к Шешковскому в Петербург. Допрос превратил бодрого, моложавого Новикова в старика. Он был осужден на пятнадцать лет заключения в Шлиссельбургской крепости. Его вина состояла в том, что он мощно двинул вперед российское просвещение, издал около тысячи книг отечественных и иностранных авторов, открыл талант Николая Карамзина. Через четыре года Екатерина умерла, и Павел I отпустил Новикова на доживание в деревню.
Нынешняя Мясницкая начинается и по левую, и по правую руку зданиями, принадлежащими государственной безопасности, которая чрезвычайно распространилась со времен Ф. Э. Дзержинского.
Мы упоминали о библиотеке Черткова. Библиотекой пользовались Жуковский, Пушкин, Гоголь, Погодин, Щепкин, Загоскин, композитор Шуман. Лев Толстой черпал здесь материалы для «Войны и мира». И упоминавшийся выше литературный кружок нашел приют в этом доме, и общество садоводов, и клуб инженеров…
Во дворе малопримечательного дома № 13 находилась довольно захудалая гостиница с роскошным названием «Рояль», среди ее постояльцев числятся Дмитрий Менделеев и Глеб Успенский. Под тем же номером значится и весьма приметный дом в неоклассическом стиле, построенный архитектором Б. Великовским. Тот же Великовский совместно с молодыми тогда еще братьями Весниными и инженером А. Милюковым построил для фабриканта Кузнецова (стекло и знаменитый фарфор) серую громадину со львом у входа. Это одно из самых внушительных зданий на всей Мясницкой. По слабости зрения мне так и не удалось проглянуть статую Меркурия, быстроногого бога торговли и вестей на вершине фасада.
Фасад и интерьер уже упоминавшейся чаеторговли Перлова созданы живым воображением К. Гиппиуса и Р. Клейна. Любопытную историю, связанную с этим домом, рассказывает П. Сытин: «…Отделка дома (в китайском вкусе. – Ю.
Мы подошли к архитектурному перлу Мясницкой – дому Юшкова, одному из немногих зданий, доподлинно принадлежащих Василию Баженову. Оно подверглось досадным переделкам, но полуротонду не тронула ничья кощунственная рука, и одно ее смелое и легкое полукружье убивает все ухищрения украшавших Мясницкую зодчих, за исключением, разумеется, Казакова и Компорези. Каждая постройка Баженова, независимо от ее размеров, обладает монументальностью, даже вросший в землю дом на углу Большой Полянки. В современной архитектуре наблюдается, к сожалению, обратное: гигантские здания кажутся порой карточными домиками, способными рухнуть от порыва ветра. Только не надо путать монументальность с массивностью.
В этом доме с середины XIX века находилось Училище живописи, ваяния и зодчества. Отсюда вышли такие живописцы, как Василий Перов, Василий и Константин Маковские, Илларион Прянишников, Николай Неврев, Василий Пукирев, Алексей Саврасов, Исаак Левитан, Николай Касаткин, Константин и Сергей Коровины, Сергей Малютин, Николай Ульянов, здесь училась гениальная Анна Голубкина – лучший наряду с Сергеем Коненковым русский ваятель. Одно время ректором был блестящий график, иллюстратор Толстого Леонид Пастернак, отец великого поэта. В его маленькую квартиру при училище нередко приходил Лев Николаевич. В 1911 году в училище поступил Владимир Маяковский, чей недюжинный дар плакатиста раскрылся после революции в «Окнах РОСТА».
ВХУТЕМАС, так переименовали училище в 1920 году, был ареной не только художественных, но и литературных боев. Сюда приезжали поэты разных направлений, читали стихи, декларировали свой взгляд на поэзию, литературу и искусство, спорили с пеной у рта. Громче всего звучали голоса футуристов, конструктивистов, но не роняли ноты и бодрые имажинисты, акмеисты, звучала порой срывающаяся звень молодых комсомольских поэтов. Столь же непримиримо и страстно вела себя аудитория, крайне разнородная – от праведных реалистов передвижнического толка до абстракционистов, кубистов, фовистов, импрессионистов.
Я помню, как друг нашей семьи, прекрасный художник, Александр Осмеркин рассказывал о поэтическом поединке Маяковского с молодым Иосифом Уткиным, впервые читавшим поэму «Повесть о рыжем Мотэле» и неожиданно перетянувшим на свою сторону симпатии аудитории к вящей ярости самолюбивого и не терпящего никаких поражений Владимира Владимировича.
Во ВХУТЕМАСе бывал Ленин. Его интерес к училищу не случаен. Он придавал большое значение монументальной пропаганде и хотел, чтобы столицу украсили памятники великим революционерам, мыслителям, ученым, писателям, художникам, композиторам, а также символы из мрамора и гранита, подобные обелиску Свободы напротив Моссовета или меркуровской «Мысли». Стелу Свободы возвел Ленин, а снес Сталин, та же участь постигла «Мысль» – это символично и закономерно.
Скульпторами той поры создан ряд талантливых памятников, но лишь немногие дожили до наших дней, и на том месте, для которого предназначались. Исчез, будто и не бывал, памятник Фердинанду Лассалю; андреевский Гоголь и меркуровский Достоевский оказались на задворках в прямом смысле слова, та же участь постигла великолепную скульптуру Ивана Шадра «Булыжник – оружие пролетариата», зато появилось немало холодных, помпезных, бездушных монументов. Воистину, как сказал Борис Пастернак в посвященном Ленину стихотворении;
Предвестьем льгот приходит гений
И гнетом мстит за свой уход.
От бывшего дома Юшкова перед нами откроется пустырь, больно ранящий сердце каждого старого москвича: неизвестно для чего уничтожен целый мемориальный комплекс. Исчез Водопьяный переулок, соединявший Чистые пруды со Сретенским бульваром. Здесь находился дом, где жил вместе со своими друзьями Бриками Маяковский. Это более чем скромное жилище описано у Виктора Шкловского в его книге «О Маяковском». «На Водопьяном переулке две комнаты с низкими потолками. В передней висит сорвавшийся карниз, висит он на одном гвозде два года. Темно. Длинный коридор. Вход к Брикам направо. Комната небольшая, три окна, но окна маленькие, старые, московские. Прямо у входа налево рояль, на рояле телефон… В углу печка, она покрашена плохо, краской намазаны и отдушники. В углу же кровать, и над ней надпись: «Садиться на кровать нельзя никому». Народу в комнате всегда много. Тут редактируют «Леф», и Маяковский пишет плакаты, и приходят Родченко и художник Левин».
Юрий Либединский вспоминает, что, бывая на Водопьяном, постоянно заставал там поэтов Н. Асеева, С. Третьякова, П. Незнамова, литературоведа Г. Винокура. Художник Владимир Роскин рассказывал, что по вечерам тут обычно играли в карты, чаще всего в покер. Маяковский играл хорошо, но ему не хватало выдержки и той непроницаемости, без которой в покер лучше не садиться, он часто проигрывал и злился – не на проигрыш, а на то, что кто-то взял над ним верх.
Здесь бывал, возвращаясь из своих странствий, оборванный, как дервиш, Велимир Хлебников. Его отмывали, отпаивали горячим чаем и наряжали в добротные вещи Маяковского, благо Хлебников был тоже высокого роста. Известна фотография Председателя земного шара, как называл себя Хлебников, где он буквально с головы до пят одет в крепкие поноски Владимира Владимировича.
В этом открытом, людном, шумном доме не водились спиртные напитки, летом ставилась чаша с крюшоном: столовое вино с фруктами и кусочками льда. Было много стихов, споров, табачного дыма, идей, много любви и боли.
Уничтожили и находившуюся поблизости старейшую и лучшую московскую читальню, носившую имя Тургенева. Ее посещали Владимир Короленко, будущие академики, нобелевские лауреаты Николай Семенов и Петр Капица, множество других выдающихся людей, а что еще важнее – тысячи и тысячи рядовых москвичей приобщались тут к чтению, учились любить книгу. Это огромная культурная потеря для города.
На фоне этих утрат как-то неловко говорить о двух сметенных реконструкцией магазинах «сладкой жизни», бывших кондитерских Абрикосова и Эйнема, овеявших мое детство ароматами шоколада, цедры, корицы и ванили.
Похоже, московские власти не знали и не знают назначения городских площадей. Площади создаются либо для транспортных удобств – всюду существуют привокзальные площади, либо для гулянья. Народная площадь в Мадриде, площадь Навона в Риме, площадь Сан-Марко в Венеции, Дуомская площадь в Милане, Марсово поле в Санкт-Петербурге – это настоящие площади. В Москве с некоторой натяжкой площадями могут быть названы Пушкинская и Театральная – там есть хотя бы скверы для гулянья. Красная площадь служит для праздничных торжественных шествий, а в части, прилегающей к храму Василия Блаженного, доступна для туристов, художников и фотолюбителей. Большинство остальных площадей – асфальтовые пустыри, самый удручающий – Манежная площадь, которая не служила ровным счетом ничему и никому. Мемориальным комплексом против павильона метро «Чистые пруды» пожертвовали пустырю, лишенному очертаний: разноэтажные здания, глядящие на него, так разностильны – от баженовской ротонды до ультрасовременного мрачнюги на углу Новокировского проезда, – что возникает тягостное ощущение хаоса после землетрясения или бомбежки.
Продолжим наш путь в сторону Красных ворот. После двух массивных административных зданий, не представляющих ни художественного, ни исторического интереса, мы окажемся у маленькой старинной усадьбы, выходящей на улицу двумя боковыми флигелями, главный же дом находится в глубине двора. Это и есть усадьба Солдатенкова, мясницкого мецената, на чьи деньги построена Боткинская больница. В завешанных картинами и заставленных книжными шкафами стенах усадьбы происходили интересные собрания, в них участвовали виднейший русский историк Иван Забелин, публицист и поэт, глава славянофилов Иван Аксаков, переводчик Кетчер, о котором Тургенев сказал: «Перепер он нам Шекспира на язык родных осин», Антон Павлович Чехов и некий бытописатель Москвы с трогательным псевдонимом Мясницкий.
Во времена Отечественной войны в этом доме располагалась Ставка Верховного Главнокомандующего. Ничего странного в выборе места нет: отсюда был прямой ход в глубокую штольню метро. Всю войну переоборудованная в бомбоубежище станция «Кировская» была закрыта, и поезда промахивали мимо [5] . Там проводил большую часть времени Сталин, отличавшийся, как известно, повышенным инстинктом самосохранения.
Отсюда и до конца улицы о всех значительных постройках мы уже говорили: это творение прославленного Ле Корбюзье, чудесный памятник классицизма – дом графа Панина, построенный Ф. Кампорезе, где одно время помещалось знаменитое Строгановское училище, и, наконец, конструктивистский дом архитектора Б. Великовского, воспетый Маяковским: «Солнцами окон сияет Госторг».
С правой стороной улицы давайте познакомимся в обратном направлении – от Красных ворот к Лубянской площади. За небольшими строениями конца прошлого века высится огромный кирпичный дом фабричного типа. Но у него есть заслуга перед историей: в одной из его квартир жил чудесный художник Константин Коровин. А безвкусный дом на углу с Малым Козловским переулком – образец модерновых нелепиц конца XIX века – амнистирован тем, что в нем жил другой великолепный художник, Константин Юон, писавший живописные уголки Москвы и Подмосковья.
Полувросший в землю особнячок принадлежал когда-то сестре генералиссимуса Суворова: о соседнем доме Арсеньевой мы уже говорили, равно как и о кавказском шедевре, построенном для богача Барышникова, чьим зятем был друг будущих декабристов Бегичев.
Рядом с ним в скромном трехэтажном здании XVIII века помещался первый московский почтамт, в левом корпусе можно проглянуть палаты XVII века.
Поскольку у россиян не было опыта почтовой службы, из Саксонии был выписан почтовый чиновник Вольфганг Пестель. От него пошла в России династия почтарей Пестелей, последним из которых был Иван Борисович, отец декабриста. Он ходил в друзьях у высокообразованного князя Андрея Вяземского, встречался у него с Николаем Карамзиным, поэтами Иваном Дмитриевым и Юрием Нелединским-Мелецким, которые ценили в нем остроумного и приятного собеседника, и в то же время занимался перлюстрацией писем, помогая московскому губернатору Прозоровскому собирать материал на просветителя Новикова. Вот какие узлы завязывает иной раз история!
Иван Пестель управлял уже тем большим Почтамтом, на месте которого находится нынешний Главпочтамт. Это здание построено архитектором Мунцем в 1912 году.
Почтамт – неотъемлемая часть моего детства. Он шефствовал над нашей школой, и мы ходили туда собирать бумажный утиль. В ту пору ощущался острый нехваток бумаги, торпедных катеров и дирижаблей, и я все свое пионерское детство собирал бумагоутиль, металлолом и средства на строительство катеров и воздушных кораблей.
Мы ходили на Почтамт в ранние утренние часы, в просторных тихих залах нежно шуршали ролики конвейеров, развозящих по этажам письма в конвертах, пакеты с красными сургучными печатями, кипы брошюр и газет. Утиль мы сдавали во дворе весовщику, он шмякал наши мешки на большие весы с гирями и вручал квитанцию.
Однажды я совершил подлог ради победы в соревновании пионерских звеньев. Мое звено безнадежно проиграло звену Карнеева, и я сдал в утиль два мешка свежих брошюр «Как разводить шампиньоны». Каким-то образом дело вскрылось. Я не вылетел из пионеротряда главным образом благодаря умелому заступничеству Коли Карнеева. Как легко я говорю теперь об этом, но как черно было мое отчаяние в те далекие годы! Воистину Господь Бог придумывает несчастья и неприятности, чтобы было о чем писать.
Ходили мы сюда и по вечерам в столярную мастерскую. Мы сколачивали фанерные ящики для рационализаторских предложений рабочих и служащих Почтамта, выпиливали лобзиком карикатурные портреты прогульщиков, бузотеров и пьяниц. Помню, каким успехом пользовалось изображение четвертной бутылки со скрючившимся в ней красноносым гомункулусом. Сбоку шли фамилии главных пьяниц Почтамта. Вот так мы боролись с алкоголизмом на заре туманной юности. Странно, что опозоренные алкаши не устроили нам темную. Может, не заметили нашего плаката с пьяных глаз?..
О домах, следующих за Почтамтом в направлении нашего движения, сообщает любопытные подробности Юрий Федосюк в своей насыщенной книге «Москва в кольце Садовых». Под № 24 значатся два больших корпуса, принадлежащих до революции Строгановскому училищу технического рисования. «Оба здания украшены цветными керамическими вставками, изготовленными студентами-строгановцами». В том, что ближе к Почтамту, в технической конторе инженера Тимаховича служил начинающий писатель Александр Куприн.
Дальше ничего особенно примечательного по этой стороне Мясницкой улицы нет. В доме под № 20 находилась строительная контора американца Бари, у которого работал выдающийся конструктор Шухов. Об огромном изобретательском таланте Владимира Григорьевича узнали лишь после революции, прежде он работал безымянно, его изобретения считались собственностью работодателя.
Обращает на себя внимание дом, построенный архитектором И. Барютиным для богатого купца Мишина со всевозможными модернистскими ухищрениями. С легкой руки миллионеров Морозовых московское купечество воспылало любовью к самому отчаянному модерну, но никому не удалось превзойти по безвкусию морозовский дом-ракушку на Воздвиженке.
Наиболее интересен дом № 8, красиво облицованный песчаником, его построил знаменитый Федор Шехтель для фабриканта Кузнецова, владельца Дулевского фарфорового завода. Юрий Федосюк справедливо замечает, что «это своего рода крепость, призванная свидетельствовать о прочности и несокрушимости фирмы».
Немало интересного можно найти в переулках, выходящих на Мясницкую. С угла Кривоколенного хорошо виден двухэтажный особняк с колоннами. Он принадлежал некогда семье Веневитиновых, находившейся в дальнем родстве с Пушкиным. На доме две гранитные мемориальные доски с бронзовыми барельефами. Одна из них сообщает, что в этом доме жил выдающийся русский поэт Дмитрий Владимирович Веневитинов, другая – что в этом доме Пушкин читал трагедию «Борис Годунов». Это было осенью 1826 года, когда Пушкина доставили в Москву из Михайловской ссылки прямо во дворец к Николаю I. Царь милостиво принял поэта и сказал, что отныне сам будет его цензором. В Москву Пушкин привез много «всякой всячины», в том числе недавно законченную трагедию «Борис Годунов», и согласился прочесть ее в доме своих родичей Веневитиновых.Заходится сердце, когда стараешься представить себе воочию, в бытовой простоте, как это происходило. Вот ехал Пушкин – в карете, если кто одолжил, а скорей всего, на извозчике, неспешном московском ваньке, – и на коленях у него, в портфеле, лежала свежая рукопись «Бориса», почти никому еще не известная. В том числе его новому венчанному цензору. А Пушкин, единственный раз в жизни переживший удивленный восторг перед содеянным им (прыгал по комнате и кричал: «Ай да Пушкин! Ай да сукин сын!»), уже успокоился и вовсе не думал о предстоящем чтении, о том, как примут его трагедию. Он смотрел по сторонам, радовался новой встрече с Мясницкой после стольких лет разлуки, улыбался своим мыслям: все-таки он был свободен – наконец-то свободен! – осталось позади изгнание, и хотелось верить, что жизнь наладится, будет счастье, а с деревьев облетали последние желтые листья, и Пушкин радовался им: это его любимая пора, когда мысль и чувство без всякого усилия находят выражение в единственных словах.
И пешком спешил из соседнего Большого Златоустинского худенький молодой Михаил Погодин, которому и в голову не приходило, что он будет маститым, знаменитым старцем с разляпым носом и столь жадным до денег, что удостоится от насмешника Щербины прозвища «московский бессребреник». Сейчас он молод, наивен, одухотворен и чужд всякой корысти. И, кажется, еще не переехал в Златоустинский…
А дома, волнуясь, ждут поэта юные братья Веневитиновы, и тот, кому дарована будет вечность, не знает, что жить ему осталось чуть больше года: он уйдет двадцатидвухлетним, съеденным чахоткой, этот гениально одаренный юноша. Волнуются и молодые поэты Степан Шевырев с Алексеем Хомяковым – через десять лет их откроет Пушкин в своем «Современнике» и скажет, что они «положительно талантливы». Он не упоминает третьего молодого в подборке – Федора Тютчева, тем как бы отказав ему в даровании. В первый и в последний раз поэтическое чутье откажет Пушкину.
Но вот Александр Сергеевич подъехал к дому, и, ничуть не озабоченный тем, какого седока вез, ванька жалостно попросил накинуть пятачок – овес-то ноне почем!.. И, погрозив ему пальцем с длиннющим ногтем, Пушкин добавил монетку из тощего кошелька.
Но довольно фантазировать, лучше дадим слово знатоку московской старины Льву Ястржембскому:
«Это было рано утром 12 октября. В доме Веневитиновых, дальних родственников Пушкина, собрались друзья поэта. Кроме братьев Веневитиновых, пришли литераторы Киреевские, Соболевский, Хомяков, историки Погодин и Шевырев, несколько студентов Московского университета. Все с нетерпением ждали Пушкина. Он приехал в 12 часов. С первых строк «Бориса Годунова» слушатели затаили дыхание. «Какое действие произвело на нас это чтение – передать невозможно, – писал много лет спустя Погодин. – Мы собрались слушать Пушкина, воспитанные на стихах Ломоносова, Державина, Хераскова, Озерова, которых мы все знали наизусть… Вместо высокопарного языка богов мы услышали простую, ясную, обыкновенную и между тем поэтическую, увлекательную речь! Первые явления выслушали спокойно или, лучше сказать, в каком-то недоумении. Но чем дальше, тем ощущение усиливается… Кончилось чтение. Мы смотрели друг на друга долго и потом бросились к Пушкину. Начались объятия, поднялся шум, раздался смех, полились слезы, поздравления… Не помню, как мы разошлись, как докончили день, как улеглись спать. Да едва ли кто и спал из нас в эту ночь…»»
Чтение трагедии не прошло бесследно для поэта. Вскоре он получил строжайший выговор от своего нового «цензора»…
Напротив Кривоколенного находится улица Мархлевского, бывший Милютинский переулок. Когда-то шелковая мануфактура Милютина считалась одной из лучших в стране. Алексей Яковлевич Милютин был комнатным истопником (отсюда в его позднем дворянском гербе вьюшка), любимец Петра I и вышел в первые богачи своего времени. Самый известный после Милютина здешний житель – карточный игрок Нилус.
Улица не может гордиться своим Веневитиновым, не встретишь тут памятных досок. (Впрочем, в Милютинском увидел свет глава символистов Валерий Брюсов, но мемориальным стал другой дом – на Первой Мещанской.) А вот насчет другого Веневитинова все не так просто. Когда человек уходит в восемнадцать мальчишеских лет, трудно сказать, в кого бы он вырос. Мой младший друг, скуластый раскосый Оська, сын живописца, графика и оформителя Владимира Роскина, был редкостно даровит. Он оставил с десяток листов трагических рисунков. На всех присутствовал знак свастики. Фашизм пытал, терзал, уничтожал человеческую плоть. Шли в пике «юнкерсы». Падали бомбы на городские крыши. Перли вперед солдаты в рогатых касках, почти закрывающих лица, с прижатыми к брюху автоматами. Резиновые дубинки обрушивались на головы. Волосатый кулак ломал челюсть, крошил зубы. Задастые, с закатанными выше локтей рукавами, узколобые неандертальцы били, пытали, жгли, расстреливали. В пыточных застенках, за решеткой тюрем, за колючей проволокой лагерей в лужах крови умирали люди с нежно-скуластыми лицами и раскосыми глазами: ни одному из них смерть не могла навязать безобразной позы. На каком сильном чувстве творил шестнадцати-семнадцатилетний мальчик свою «Гернику»! И всюду убивали его – он словно провидел свою судьбу.
Он ненавидел жестокость, ему не уцелеть было в современном мире. Его убили на Северо-Западном фронте, когда он во время боя выносил из-под огня тяжело раненого товарища.
А еще он оставил альбом с фотографиями, который назвал «Московский дождь» – песню одиночества и надежды. По-моему, он снимал лучше знаменитого Александра Родченко, друга Маяковского и его отца. Во всяком случае, в его снимках больше человечности.
И еще он был замечательным актером: пластичным, музыкальным, с острым чувством юмора. Фашистская пуля убила сразу троих: художника, фотографа, артиста.
И еще один переулок выходит на Мясницкую – Фуркасовский. Свое название переулок получил по домовладельцу, французу Фуркасе, в XVIII веке. Был этот выдающийся человек то ли «паричным» мастером, то ли портным. Как легко у нас разделываются со старыми, заслуженными именами улиц и как бережно сохранили имя неведомого французского умельца давних лет! Я не против этого, помилуй Бог, хорошо, что осталось это смешное название, я за то, чтобы и с другими улицами поступали столь же бережно. К Мясницкой был нежно привязан Владимир Маяковский, много лет проживший у Мясницких ворот. Недаром он еще в 1921 году ратовал за скорейшее приведение в порядок сильно запущенной улицы – «Стихотворение о Мясницкой, о бабе и всероссийском масштабе».
Я знаю, что о многом не сказал. О филологической семинарии в Кривоколенном, учрежденной Новиковым и его сподвижником Иваном Шварцем, о том, что в Малом Златоустинском жил Матвей Казаков и держал при доме небольшую архитектурную школу, и о многом другом. Да ведь Москва неисчерпаема в каждом своем уголке, и разве охватить в одном очерке такой огромный мир, как Мясницкая!Из Москвы на север
Если вы хотите поехать машиной из центра Москвы в Сергиев Посад, полюбоваться на Троице-Сергиеву лавру, вы наверняка начнете путь от Лубянской площади, затем поедете по той части Сретенки, которая носит название Большая Лубянка (параллельно тянется узенькая Малая Лубянская). Вы увидите справа Фуркасовский переулок, отмеченный по углам двумя мощными зданиями, возведенными И. Фоминым и А. Лангманом, слева мелькнет Кузнецкий мост, пересечете по краю маленькую площадь с памятником Вацлаву Воровскому, советскому полпреду, убитому в Швейцарии белогвардейцами, уловите за узором чугунной ограды красивейшее здание барочного стиля, перестроенное, как говорят, по проекту великого Растрелли в XVIII веке из палат XVII века. Дом вошел в историю: именно здесь жил московский генерал-губернатор граф Ростопчин, двусмысленно прославивший себя в пору наполеоновского нашествия – он объявился первым лубочным контрпропагандистом России. Слева вы приметите за деревьями не слишком рослый, но величественный храм – собор стоявшего здесь некогда Сретенского монастыря. Минуя Сретенские ворота, вы увидите памятник прекрасной статной женщины и едва ли узнаете в ней Надежду Константиновну Крупскую, носившую в партийной среде кличку Минога. Мимо бывшей церкви Успения, построенной жителями печатной слободы в исходе XVII века, вы въедете в ущелье старой Сретенской улицы. И вам покажется на миг, что вы оказались в Москве начала века: тесно прижались друг к дружке маленькие желтые дома о два-три этажа, множество лавчонок – магазинами не назовешь – самого разного назначения, и чуть ли не через каждые полтора метра направо и налево отходят переулки со старинными торгово-ремесленными названиями – Луков, Колокольников (здесь на Моторинском заводе отливали царь-колокол – одно из двух бесплодных кремлевских чудес), Просвирин, Печатников, Пушкарев… Ничего примечательного вы здесь не обнаружите, кроме церкви при выезде на Сухаревскую площадь. Церковь носит странное название Троицы в Листах.
Сытин так объясняет это: «…Жившие вблизи печатники в XVII–XVIII вв. кустарным способом изготовляли лубочные картинки, которые, как и гравюры, назывались тогда листами, и продавали их у церкви Троицы, увешивая ее ограду своими произведениями». Мило, не правда ли, как и всякое проявление пусть наивной, но незапланированной духовности. Нельзя не заметить, что возведение этой пригожей церкви в дали времен заняло куда меньше времени, нежели нынешняя реставрация. Настанет ли такой день, когда мы устыдимся своей нерасторопности, неумелости, неуклюжей медлительности и лежащего в основе всего равнодушия?
Пересекая Сухаревскую площадь, вы, возможно, вспомните, что тут стояла когда-то любимица Москвы Сухарева башня. И вот вас принял широкий и прямой проспект Мира, вобравший в себя бывшую 1-ю Мещанскую и часть Ярославского шоссе. Промахнули его, оставили позади Рижский (прежде Виндавский) вокзал в привычном для Москвы теремном стиле, аллею Космонавтов с бюстами покорителей космоса, роскошную гостиницу «Космос», построенную французами, и самый знаменитый наряду с американской статуей Свободы монумент на свете – «Рабочий и колхозница» Веры Мухиной, затем старинный виадук по правую руку, и вы уже мчитесь по бывшим дачным местам, знакомым и родным до слезного спазма каждому старому москвичу: Лосинка, Перловская, Тайнинка (Мытищи всегда были промышленным городом), Тарасовка, Клязьма, Мамонтовка, Пушкино…
Дорога эта уходит не только в даль пространства, но и в глубь нашей истории, прорезая исконную Русь: Троице-Сергиево, Переславль-Залесский, Ростов Великий, Ярославль, Вологду, а на краю – Архангельск. Коли же свернешь вправо от Ростова, то через Борисоглебское прибудешь в Суздаль и Владимир.
Так же вот ездили на север и по собственной воле, и против нее наши предки. Этим путем шел славный богомаз Дионисий с сыновьями расписывать дальний Ферапонтов монастырь, этим путем везли мятежного протопопа Аввакума в пустозерскую ссылку и всесильного при царевне Софье временщика князя Голицына – в Каргополь. Когда-то дорога начиналась прямо от Проломных ворот в китайгородской стене, у Николы Старого. Лубянской площади не было в помине, дорога шла прямиком по слободам, а дальше пустынностью и деревнями. Обстроилась она в середине XVI столетия: длиннющая, узкая Сретенка начиналась от Китай-города и шла до нынешнего Садового кольца. Расчленили ее на Лубянскую и Сретенку в XIX веке и свели к нынешней невеликой протяженности.
А имя ей дала всенародная встреча в 1395 году чудотворной иконы Владимирской Богоматери, самой чтимой в православии, перенесенной из города Владимира в Москву в роковой для нашей земли час.
В 1380 году Дмитрий Донской разгромил на поле Куликовом темника и фактического правителя Золотой Орды Мамая, чем положил начало освобождению Руси от монголо-татарского ига и, по справедливому мнению Василия Ключевского, созданию Русского государства. Ибо тогда произошло осознание русскими людьми себя как некоего исторического единства, народа, нации. Но Золотой Орде понадобилось всего два года, чтобы оправиться от поражения и нанести по Москве – возглавию Руси, что уже успели понять сметливые ордынцы, – жестокий удар. Хан Тохтамыш разорил Москву, но не осел тут, прознав, что Дмитрий собирает рать на севере. Прямой сшибки с вожским и куликовским победителем ему не хотелось. Он сгинул так же внезапно, как появился. Но через тринадцать лет над Москвой нависла новая, куда худшая угроза, которую можно было сравнить разве что с нашествием Чингисхана.
Тимур (в Европе – Тамерлан), правитель созданного им громадного государства со столицей в Самарканде, непобедимый полководец, двинулся на Русь, по пути разгромив Тохтамыша и слизнув Золотую Орду. Молва о непобедимости, о счастливой звезде Железного хромца опережала его стремительное продвижение в глубь русской земли. Карамзин пишет: «…За семь лет до его восшествия на престол чагатайский, укрываясь в пустынях от неприятелей, он не имел в мире ничего, кроме одного тощего коня и дряхлого вельблюда; а чрез несколько лет сделался монархом двадцати шести держав в трех частях мира».
Дмитрия Донского уже не было на свете, княжил его юный сын Василий, явивший себя достойным наследником великого отца. Он «велел немедленно собираться войску и сам принял начальство, в первый раз украсив юношеское чело свое шлемом бранным и напомнив москвитянам те незабвенные дни, когда Герой Донской ополчался на Мамая». И дальше пишет Карамзин: «Между тем все церкви московские были отверсты с утра до глубокой ночи. Народ лил слезы пред алтарями и постился. Митрополит учил его и вельмож христианским добродетелям, торжествующим в бедствиях. Но слабые трепетали. Желая успокоить граждан любезной ему столицы, великий князь писал к митрополиту из Коломны, чтобы он послал в Владимир за иконою Девы Марии, с коею Андрей Боголюбский переехал туда из Вышегорода и победил болгаров. Сие достопамятное пренесение славного в России образа из древней в ея новую столицу было зрелищем умилительным: бесчисленное множество людей на обеих сторонах дороги преклоняло колена, с усердием и слезами взывая: Матерь Божия! спаси землю русскую! Жители владимирские провождали икону с горестию: московские приняли с восхищением, как залог мира и благоденствия. Митрополит Киприан, епископы и все духовенство в ризах служебных, с крестами и кадилами; за ними Владимир Андреевич Храбрый, семейство великокняжеское, бояре и народ встретили святыню вне града на
А вести были счастливые. В тот самый день, а именно 26 августа, когда московские жители встретили владимирскую икону, Тамерлан неведомо почему повернул свои полки и ушел из российских владений. Конечно, русская церковь стала торжественно праздновать день Сретения Богоматери, когда «милость Небесная спасла тогда Россию от ужаснейшего из всех завоевателей».
Карамзин дает весьма рациональное объяснение уходу Тамерлана. Конечно, тут дело не в божественной силе и не в том, что покоритель двадцати шести царств убоялся ополчения юного московского князя – он понял, что трудный поход в Россию, да еще в близости осени, не принесет ему тех выгод, которые может дать завоевание Индии, Сирии или Египта. И увел туда свою конницу.
Так или иначе, а в Москве появилась новая улица – Сретенка (Встретинка, Устретинка – называли ее по-разному, но смысл был один).
Описывая это знаменательное событие в жизни Москвы, да и всей Руси, Карамзин упоминает Кучково поле. Да, Сретенка проходила по земле полулегендарного боярина Кучки, чьи владения захватил князь Юрий Долгорукий и основал на них Москву.
Сретенка отстраивалась лениво, пока в XVI веке Василий III не поселил здесь вывезенных из Новгорода и Пскова жителей. Василий продолжал традиционную политику Москвы, направленную на ослабление богатого и вольнолюбивого Новгорода. Сытин и некоторые другие авторитеты считают, что название «Лубянка» пошло от новгородцев, была у них улица Лубяница. Но есть и другое мнение: происхождение названия «Лубянка» местное – от луба, которым крыли мелкие лавчонки.
Сретенка была торговой улицей по преимуществу с довольно неказистыми лавками и лавчонками, особенно тесно грудившимися возле Сретенских ворот. С XVIII века среди торговцев и ремесленников стали селиться и знатные люди. Это объяснялось тем, что Алексей Михайлович нередко ездил по Сретенке на богомолье; как и в случае с Маросейкой и Покровкой, знать тянулась за царским поездом. Давно уже не осталось и следа от усадеб Пожарского, Волконских, Хилковых, Голицыных, но до недавнего времени сохранялись палаты князей Хованских. Каменные дома появились лишь в XIX веке, тогда Сретенка обрела стройный вид, впрочем, это относится к той ее части, которая стала Лубянкой. Та же часть, что и ныне называется Сретенкой, особой казистостью никогда не отличалась.
Но признаться, я люблю эту Сретенку, сохранившую, как никакая другая улица, обличье старой Москвы. И чем так привлекательны низенькие, лишенные всяких украшений домишки? Конечно, веем старины, но есть в них и соразмерность, архитектурная грамотность, соответствие своему жизненному предназначению. Те, для кого они строились, не обладали крупным достатком, они требовали от жилища лишь надежности, удобства и уюта для серьезного и спокойного существования.
Русская история несколько раз избирала Сретенку ареной своего действия. Так было в древности, когда соборяне встречали Чудотворную. В пору так называемой «третьей смуты» – после свержения царя Василия Шуйского – Москва была захвачена поляками. В 1611 году вспыхнуло народное восстание в столице. На его подавление засевшие в Кремле поляки бросили крупные силы. Ожесточенная битва разыгралась на выходе из Китай-города, где захватчиков встретил князь Дмитрий Пожарский с пушкарями Пушечного двора. Отступив к своему владению, Пожарский укрепился в острожке и дрался, пока не «изнемог от жестоких ран». Верные люди умчали его в Троице-Сергиеву обитель. Но уже меньше чем через год залечивший раны князь возглавил созданное Мининым народное ополчение, разгромил врагов и положил конец Смутному времени.
В царствование тишайшего Алексея Михайловича на Сретенке произошли волнения, вылившиеся в знаменитый и трагический соляной бунт. Царь, как уже говорилось, ездил на богомолье по Сретенке. Однажды его поезд был остановлен толпой народа, вручившей царю челобитную с жалобой на чинимые царскими сановниками притеснения. Тишайший велел стрельцам плетями разогнать смутьянов (в России даже скорбная жалоба доведенного до отчаяния народа немедленно объявлялась смутой). Через недолгое время толпа вновь собралась и подала другую жалобу. Вновь пошли в ход плети, но тут долготерпеливый народ московский возмутился всерьез, и в царский возок полетели камни, палки, комья земли. И началась уже не смута, а настоящий бунт.
Был такой период моей жизни, когда Сретенка стала чуть ли не самой важной для меня улицей города. Летом 1935 года в Малеевке, писательском доме творчества, где я жил со своими родителями, мы познакомились с милой молодой женщиной Марией Чаусовой, билетершей театра-студии Юрия Завадского. Добрая душа, Мария обещала завалить нас контрамарками и свое обещание выполнила. Мать и отчим деликатно пользовались услужливостью Марии, я же с присущей мне в юности необузданностью стал чуть ли не каждый день ходить в театр, помещавшийся в полуподвале жилого дома по Головину переулку. «Ученика дьявола» Шоу я смотрел не меньше двадцати раз, «С любовью не шутят» Мюссе – столько же. «Волки и овцы» Островского – раз десять. «Школу неплательщиков» Вернейля – счет потерян. «Соперников» Шеридана всего пять раз, но не по своей вине, о чем ниже.
В середине тридцатых годов XX века в Москве было полно талантливых и совершенно не схожих между собой театров. Еще работал Всеволод Мейерхольд: замечательные спектакли ставил в Новом театре забытый теперь Каверин; высоко держал знамя Александр Таиров; удивительный импровизационный спектакль «Гримасы» с блистательным комиком Быковым шел на сцене театра «Семперанте» (театр играл в большой аудитории Политехнического музея, где и сцены почти что не было, зато были талант и дерзость). Николай Охлопков поставил «Аристократов»; возник и, к сожалению, слишком быстро погас острый и своеобразный «Театр обозрений»; прекрасные спектакли ставил в своем театре-студии Рубен Симонов; переживали расцвет МХАТ-2 и Театр имени Евг. Вахтангова; Алексей Дикий творил чудеса в театре со скучным названием «имени ВЦСПС». Спокойно подремывал Малый театр и вдруг взорвался остужевским «Отелло» и с ним же дал удивительного «Уриэля Акоста».
Но по мне, самым лучшим был крошечный театрик Завадского. Достаточно сказать, что там играли молодые Марецкая, Абдулов, Мордвинов и Плятт. И были превосходные артисты: Алексеева – партнерша Мордвинова, Мей, Фивейский, возможно, я кого-то запамятовал. «Школу неплательщиков» оформлял чудесный Александр Тышлер.
Самым большим моим потрясением был «Ученик дьявола». Умная, ироничная и вместе трогательная пьеса Шоу нашла своего режиссера и своих актеров. Великолепен был Мордвинов в роли Дика, ученика дьявола, – огненно рыж, белозуб, насмешлив и романтичен! А генерал Бергойн – Абдулов, сколько тонкости в иронически-пристальном взгляде, скептической улыбке, в каждой скупо отмеренной реплике; а трепетная Алексеева в роли жены пастора, ее непорочное сердце очнулось для огненного бунтаря и безобразника Дика! Сколько раз бывал я на этом спектакле, и случалось, актеры выходили на сцену усталые после долгого репетиционного дня, но они сразу обретали второе дыхание в любимом спектакле и всегда играли с удовольствием и подъемом. Как это прекрасно, когда театр оказывается праздником и для исполнителей, и для зрителей! А ныне праздник почти ушел из театра, как правило, актеры отбывают повинность на сцене, выполняют скучный, надоевший урок. И что за странная тайна: в то неблагополучное время, в преддверии апокалипсиса тридцать седьмого года, театры цвели, а ныне ничего не получается. Создали кучу новых театров, но нет там жемчужного зерна. Осип Мандельштам говорил: «…Всякий балет до известной степени крепостной». Неужели это относится и к драматическому театру и воздух свободы ему противопоказан?
Но судьба моего любимого театра все же оказалась печальной. Его сослали в Ростов-на-Дону. По личному распоряжению Корифея всего. Сперва хотели послать туда МХАТ-2, но художественный руководитель Берсенев заупрямился, театр площадно изругали и расформировали. Завадскому не захотелось такой участи для своего детища, он поехал, и я не смог пойти в шестой, седьмой и… надцатый раз на полюбившийся мне спектакль «Соперники». Иные актеры не поехали: Абдулов, Марецкая, Плятт, они перешли в театр Моссовета. Алексеева оказалась в каком-то воинском театре в Берлине. Кажется, Мордвинов тоже недолго задержался в Ростове-на-Дону. Завадский довольно долго пробыл там, поставил «Горе от ума» и сам сыграл Чацкого. Этот спектакль привозили в Москву, все было очень добротно и квалифицированно, но праздник погас. Не знаю, много ли выиграл Ростов-на-Дону, получив остатки чудесного театра, но Москва много потеряла. Впрочем, потери этим не ограничились. Один за другим были закрыты, точнее, разогнаны: театр Мейерхольда, Камерный, Новый, «Семперанте», «Театр обозрений», студия Симонова, театр Охлопкова. Все оставшееся было МХАТом, зашедшим в тупик.
Как и всегда, я пытался выяснить, кто из знаменитостей жил на улицах, о которых идет рассказ. Урожай оказался на редкость скуден. Улица Большая Лубянка дала приют в доме № 28 художнику Василию Пукиреву, автору одного из самых популярных полотен «Неравный брак». Сретенка отмечена местожительством скульптора Сергея Волнухина, создавшего памятник первопечатнику Ивану Федорову, а дом напротив (№ 16) принадлежал жене великого Павла Мочалова, лучшего Гамлета на русской сцене.
Есть замечательная картина не слишком уж много создавшего Алексея Саврасова (он столько раз копировал своих «Грачей», что для новых работ не оставалось времени) «Сухарева башня», написанная в 1879 году. Даже поверить трудно, что в пору, так приближенную к нам русской классикой, Москва являла подобную убогость: избушки под тесовыми заснеженными крышами, деревянный забор, голые по зиме, сиротливые деревья, опушенные снегом кусты и лишь у подножия невероятно высокой среди всеобщей малорослости башни двухэтажный каменный сарай. «А не Сретенка ли это? – подумал я, ориентируясь на фасад башни. – Похоже, что Сретенка, только взятая художником не спереди, а с тыла».
В моем детстве Сухарева башня была любимицей московских жителей. Лишь храм Христа Спасителя, построенный на лепту народную в память о павших в войне с Наполеоном, был любим горячее. Москвичи, как я уже говорил, придумали для Сухаревой башни ласковое прозвище: невеста Ивана Великого.
Возвел эту башню повелением царя Петра наш соотечественник Михаил Иванович Чоглоков. Необычная его фамилия возникла как прозвище: чеглок – птица из семейства соколиных. Этой почетной клички удостоился предок зодчего Иван Пружанин, выходец из белорусского городка Пружаны. Михаил Иванович был мастером на все руки: выдающийся архитектор, он не меньше преуспел в живописи – расписывал боевые знамена, писал фрески в царских палатах, а в покое царевича Алексея выводил «живописные письмена на полотне». Несколько загадочно звучит сообщение, что его посылали на двор адмирала Лефорта «для письма новозавоеванного города Шлиссенбурга».
Сухарева башня явилась первым гражданским сооружением в России подобного масштаба, до этого столь высоко возносились лишь церковные колокольни.
Из старых книг: «Благодаря меньшим размерам домов, очень выигрывали старинные памятники Москвы, не затертые кирпичными стенами, видимые издалека и не кажущиеся по своим размерам игрушками или архитектурными моделями. Многие церкви, кремлевские башни, Иван Великий, храм Христа Спасителя, Сухаревская башня господствовали над городом, были видны из многих мест».
Дав ей имя Сухарева, Петр увековечил память о полковнике стрелецкого полка Лаврентии Сухареве, сохранившем во время бунта стрельцов верность юному царю. Предупрежденный Сухаревым о смертельной опасности, Петр успел скрыться под защиту троице-сергиевых стен.
Петр первым из русских государственных деятелей глубоко постиг значение морей, а следовательно, и флота для России. Он говорил: «Если страна имеет армию, она имеет одну руку, а если имеет флот, она имеет две руки». В Сухаревой башне разместилась первая навигацкая школа, во главе которой был поставлен знаменитый Яков Брюс, которого московский народ за великую ученость считал магом и чародеем. Познания Брюса были обширны: он наблюдал с верхотуры Сухаревой башни за движением небесных светил, возглавлял Берг– и Мануфактур-коллегии, никто не мог поспорить с ним в знании артиллерийского дела, пушки Брюса сказали свое решающее слово в Полтавской битве; возглавив печатное дело, он составил первый гражданский календарь, под его надзором овладевало сухопутное российское юношество мореходной наукой. Палаты Брюса находились поблизости, в начале 1-й Мещанской улицы.
Архитектор-художник П. Рагулин писал: «Сухарева башня сыграла огромную роль в укреплении военной и экономической мощи России. Первые пятьсот семнадцать человек разных специальностей из закончивших школу были направлены Петром на Неву, на Балтийское море с Кронштадтом, который во время войны отражал нападение шведского флота. Именем Алексея Чирикова, выходца из этой навигацкой школы, названы остров в заливе Аляска и мыс на острове Атту в Тихом океане. Его экспедицией были открыты берега Америки».
Поделиться книгой: