Помоги проекту - поделись книгой:
В первой четверти XVIII века Никольскую называли улицей просвещения. Книготорговец Глазунов перенес сюда со Спасского моста свою книготорговлю, приобретя для этого самый большой дом на улице, принадлежавший прежде князьям Черкасским (в их память названы два переулка: Большой и Малый Черкасские). Огромный магазин Глазунова славился на всю Россию, здесь бывал, приезжая из Петербурга, Пушкин, а библиотекой для чтения, устроенной при магазине, пользовался Белинский.
Глазунов был не просто торговцем, а фанатиком книги. Он предвосхитил тот тип русских предпринимателей, ярчайшим воплощением которых стал Савва Мамонтов, покровитель художников русского начала (сам одаренный скульптор), создатель знаменитой Частной русской оперы, где Сергей Рахманинов обрел себя как дирижер и помог музыкальному становлению Федора Шаляпина; рядом можно поставить Савву Морозова – ему многим обязан Московский Художественный театр, коллекционеров Третьяковых и Щукина.
Позднее Глазунов купил здание, принадлежавшее Академии наук и ставшее впоследствии знаменитой аптекой Феррейна. За этим домом была россыпь букинистических лавочек. Коллекционер П. И. Щукин писал: «Типичными из букинистов здесь были Платон Львович Байков и Афанасий Афанасьевич Астапов. Лавочка Байкова находилась ближе к Никольской и, будучи темной, освещалась и днем коптившей керосиновой лампой, висевшей на потолке… Лавочка Астапова находилась ближе к Проломным воротам, а сам он жил рядом с лавочкой в миниатюрном помещении, которое так было заставлено полками с книгами, что в нем едва можно было повернуться».
К исходу XIX века Никольская стала одной из самых респектабельных московских улиц и наряду с Ильинкой украшением московского Сити. Здесь находились конторы, как тогда говорили – амбары, крупнейших московских торговых обществ, гостиницы, излюбленные купечеством, в том числе «Славянский базар», чей ресторан по праву гордился своей русской кухней: стерлядкой кольчиком, солеными хрящами, ботвиньей, ухой с расстегаями, поросенком с хреном и прочими сытными русскими блюдами.
В этой гостинице останавливались Репин, Чайковский, Римский-Корсаков, чешский композитор Дворжак, Чехов. Здесь жил знаменитый полярный исследователь, создатель Фонда помощи голодающим Фритьоф Нансен.
А помните из «Дамы с собачкой»: «Приехав в Москву, она останавливалась в «Славянском базаре» и тотчас посылала к Гурову человека в красной шапке». А вот так начинаются «Мужики»: «Лакей при московской гостинице «Славянский базар», Николай Чикильдеев, заболел. У него онемели ноги и изменилась походка, так что однажды, идя по коридору, он споткнулся и упал вместе с подносом, на котором была ветчина с горошком…» Умирая в деревне, Николай мечтательно вспоминал: «Об эту пору в «Славянском базаре» обеды…» То была его поэзия. И все-таки не знаменитыми постояльцами, не ветчиной с горошком и стерлядкой кольчиком вошел «Славянский базар» в историю русской культуры: здесь в июне 1897 года состоялась историческая встреча. Два небезызвестных в Москве человека – актер-любитель Константин Сергеевич Станиславский (Алексеев) и драматург Владимир Иванович Немирович-Данченко – были захвачены идеей создания нового театра, какого еще не знала Россия. Так за столиком «Славянского базара» с хрустящей накрахмаленной скатертью возник Московский Художественный.
МХАТ сразу начал с подвига: открыл Чехова-драматурга. До этого пьесы Чехова либо проваливались, как «Чайка» на петербургской сцене, либо тихо сходили на нет, как «Иванов» в Московском театре Корша. И только «художественники» смогли раскрыть эту неведомую на театре драматургию полутонов, глубокого подтекста, сильных чувств под завесой бытовой интонации. А спектаклем «На дне» МХАТ открыл другого великого драматурга – Максима Горького. Мне посчастливилось увидеть первый акт «На дне» в день горьковского юбилея почти в том же составе, в каком он шел на премьере, даже Константин Сергеевич покинул свое леонтьевское уединение, чтобы сыграть Сатина. Не было лишь Грибунина, зато были Москвин, Качалов, Лужский, Книппер-Чехова, Лилина, Вишневский. И все – в зрительном зале и на сцене – ждали появления Горького, который, увы, не приехал – заболел…
Я не представляю себе детства без чуда «Синей птицы» и ослепительной радости «Трех толстяков»; мне кажется, что в тревогу юности меня втянул щемящий спектакль «У врат царства» с Еланской и Качаловым, и невосполнимой потерей считаю, что по молодости лет не увидел «Братьев Карамазовых», зато мне выпало редкое счастье слышать монолог Дмитрия в исполнении – как холодно звучит это слово! – великого Леонидова.
Я больше говорил о людях, соприкасавшихся с Никольской улицей, нежели о ее обитателях. В какой-то мере это естественно. Никольская, как и весь Китай-город, кроме Зарядья, была коммерческой улицей. Знать и церковники давно поразъехались отсюда, уступив свои владения купечеству. А купцы жили преимущественно в Замоскворечье и других тихих местах Москвы, сюда же приезжали только для торга. Китай-город, подобно лондонскому Сити, пустел с окончанием рабочего дня.
Первопечатник Федоров и его подручный Мстиславец, равно и книготорговец Глазунов, уже упоминались, можно вспомнить еще об одном замечательном человеке, жившем на Никольской, – композиторе, капельмейстере знаменитого шереметевского хора С. А. Дехтереве.
Он был создателем первой русской оратории «Минин и Пожарский», взбодрившей патриотическое чувство соотечественников в канун войны с Наполеоном. Его выдающимся преемником был знаменитый Гавриил Ломакин. Ломакин тоже был крепостным Шереметевых, но у него хватило выдержки дожить до получения вольной, а Дехтерев не выдержал вечного унижения, сломался, запил и погиб.
По-настоящему прекрасна была Никольская улица, когда существовали Владимирские ворота, слева от которых высилась башня с шатровой кровлей, а справа – церковь Владимирской Божией Матери; я помню общемосковскую боль, когда эту чудесную и никому не мешавшую церковь снесли. Ворота были уничтожены еще раньше. Во время строительства метро первой очереди Никольскую улицу обрубили со стороны Лубянской площади и разбили чахлый скверик. Зачем это понадобилось – одна из московских градоразрушительных тайн.
Улицы Никольскую и Ильинку связывает проезд, называвшийся Богоявленским по находившемуся в нем монастырю, Большой Черкасский переулок и проезд Сапунова. Интересно бродить по этим узким переулкам, заходя в старые, захламленные дворы, забитые грузовиками, какими-то ящиками, бочками, контейнерами, среди которых снуют озабоченные люди. Вспоминаются деловые диккенсовские трущобы. Не счесть контор, иные примостились на площадках лестниц, в коридорах и переходах, другие внедрились в толщу стен или прилепились к ним, как ласточкины гнезда. Для дела использован каждый сантиметр площади. Такого нигде в Москве больше не увидишь: каждый дом – как соты, в каждой ячее – гущина напряженной деятельности.
В проезде высится в лесах, подразумевающих реставрацию, которая никогда не кончится, собор Богоявления Богоявленского монастыря, построенный на исходе XVII века в пышном стиле московского, или нарышкинского, барокко. Стиль проглядывает сквозь леса, но описать собор я не берусь, поскольку никогда не видел его открытым. Вот что говорят знатоки: «Кубический объем самого храма Богоявленского монастыря поставлен на высокий арочный подклет, почти лишенный архитектурных деталей. К нему примыкает одноэтажная трапезная. Верх храма выполнен в виде огромного светового восьмерика, на котором стояла восьмигранная глава. Особенностью убранства собора следует считать не столько полюбившиеся в эти годы ордерные формы, сколько сильно увеличенные детали прежнего, так называемого штучного набора в виде балясин, кронштейнов и других элементов. Составленные вместе, они образуют узорные тяги, карнизы и т. п. Лишь в наличниках окон и порталах применены колонки, почти теряющиеся среди контрастного светотеневого узорочья, обильно покрывающего стены храма».
От души завидую племени молодому, незнакомому, которое, глядишь, и увидит все эти чудеса освобожденными от лесов.
Князья Голицыны считали храм своей усыпальницей. Там некогда стояли две надгробные статуи работы прославленного Жана Антуана Гудона; их вроде бы перевезли в Музей архитектуры в Донском монастыре.
К храму примыкает доступное обозрению небольшое гражданское здание, увенчанное острым шпилем, характерным для архитектуры петровского времени.
В проезде есть еще одно любопытное по архитектуре здание, хотя и совсем иного рода и толка. Я имею в виду административное здание, некогда построенное лидером русского модерна Федором Шехтелем для банка богача Рябушинского. Здесь Шехтель отошел от излюбленных текучих, искривленных линий и создал здание геометрически строгой архитектуры. Недаром его сравнивают с кристаллом. В качестве строительного материала Шехтель использовал стекло и светлый глазурованный кирпич, что было в ту пору новаторством.
Богоявленский проезд расширяется в площадь. Сюда выходит пятиэтажное здание с ротондой, долгое время считавшееся самым высоким в Москве. Построено оно было архитектором П. Скоморошенко в 1876 году. С торцовой стороны площадь замыкает здание купеческой Биржи, обязанной нынешним своим видом архитектору А. Каминскому, имеющему и другие постройки в Китай-городе. Как остроумно сказал один из знатоков московской старины: «Храм Меркурия строился в духе классицизма по аналогии с храмом Аполлона». Лоджия, портик с треугольным фронтоном, рустовка нижнего этажа и скульптурные вставки придают зданию нарядность и некоторую игривость, мало вяжущуюся с его назначением. И стоит храм купли-продажи на том самом месте, где некогда был храм Дмитрия Салунского.
Вот как выглядела Биржа и площадь перед ней в дни Боборыкина: «У Биржи полегоньку собираются мелкие «зайцы»… Два жандарма, поставленные тут затем, чтобы не было толкотни и недозволенного торга и чтобы именитые купцы могли беспрепятственно подъезжать, похаживают и нет-нет да и ткнут в воздух рукой. Но дела идут своим порядком. И на тротуаре, и около легковых извозчиков, на площади и ниже, к старым рядам, стоят кучки; юркие чуйки и пальто перебегают от одной группы к другой. Двое смельчаков присуседились даже к жирандоли около колонн тяжелого фронтона. Потом они отошли к углу дома Троицкого подворья, стали в двух шагах от подъезда и продолжали свои переговоры. Они со всех сторон были освещены. Один, в белой папахе и длинной черкеске желто-бурого цвета, при кинжале и в узких штанах с позументом, глядел на своего собеседника – скопца – разбойничьими круглыми и глупыми глазами и все дергал его за борт длинного сюртука. Скопец немного подавался назад, про себя вздыхал и часто вскидывал глазами кверху.
Кругом мальчишки выкрикивали уличный товар. Куски красного арбуза вырезывались издали. А там вон, на лотках, – золотистые кисти винограда вперемежку с темно-красным наливным крымским величиной с добрую сливу и подрумяненной антоновкой. Разносчики газет забегали с тротуара на середину площади и совали прохожим под нос номера листков с яркими заглавными карикатурами. Парфюмерный магазин с нарядным подъездом и щеголеватой вывеской придавал нижнему этажу монументального дома богатых монахов европейский вид. На углу купол башни в новом заграничном стиле прихорашивал всю эту кучу тяжелых, приземистых каменных ящиков, уходил в небо, напоминая каждому, что старые времена прошли, пора пускать и приманку для глаз, давать архитекторам хорошие деньги, чтобы весело было господам-купцам платить за трактиры и лавки».
Современная Ильинка отличается строгостью, серьезностью. Для улицы характерны капитальные дома, которыми утвердил свою зрелость минувший век. Выделяется дом в неоклассических формах (№ 21), принадлежавший до революции Северному страховому обществу. Его построили В. Олтаржевский и И. Рерберг, о котором мы уже упоминали и, верно, упомянем еще не раз.
Своим названием Ильинка обязана Ильинскому монастырю, а до этого называлась Дмитриевской по церкви Дмитрия Салунского. А церковь Илии Пророка в Теплых рядах сохранилась по наши дни. В старой Москве улицы обычно назывались либо по церквам, либо по фамилии видных домовладельцев.
Насколько силен был торговый дух старой Ильинки, видно на таком примере. Для приезжих в Москву монахов были построены подворья: Троицкое, Новгородское, Иосифовское, Воскресенское, но все они, как и расположенные здесь церкви, оказались вовлеченными в напряженную торговую жизнь. Монахи сдавали помещения купцам под лавки и амбары к немалой для себя выгоде, а все церковные клети и подклети были превращены в складские помещения. Да и каждый дом на Ильинке невольно вовлекался в торг. Первые этажи сплошь отдавались под лавки, особенно процветала в них галантерейная торговля. В прошлом веке считалось, что в Москве три главных улицы: Тверская – поскольку на ней находился дом генерал-губернатора, Кузнецкий мост – по модным лавкам, Ильинка – по Бирже и Гостиному двору.
Эта улица, наполненная шелестом денежных купюр, должна была привлечь финансистов – Ильинка стала улицей банков. Все крупнейшие банки – Петербургский, Международный, Азово-Донской, Волжско-Камский – имели здесь свои отделения, располагавшиеся в домах самой солидной внешности, которые и сейчас создают лицо улицы, но служат другим целям.
Сытин пишет, что «на Ильинке появились одни из первых в Москве клубы. В 1782 г. жене иностранца Р. К. Фавер разрешено было открыть «клоб» со столом, бильярдом и пр., в наемном помещении по контракту с содержателем Шеинского подворья французом Симони, с запрещением продажи фряжских вин (монопольно продававшихся в погребках под рядами). На тех же условиях было разрешено открыть «клоб» московскому купцу Михайлову…».
Варварка… Мрачноватая, кривая, мало известная москвичам улица озарилась светом и обрела историческое лицо тем незабвенным днем 1381 года, когда по ней проехал, возвращаясь с поля Куликова, израненный победитель мамаевой рати князь Дмитрий Донской. А называлась она Всехсвятской и оставалась такой до XVI века, когда стала Варваркой по имени церкви Варвары Великомученицы. Церковь так полюбилась москвичам, что они переименовали в ее честь одну из древнейших улиц столицы. В XVIII веке ренессансную церковь перестроил в духе классицизма Родион Казаков – замечательный церковный зодчий. Изысканный портик украшен колоннами коринфского ордера.
Вполне обоснованным казалось следующее переименование Варварки. В Москве должна быть улица Степана Разина, «отца свободы дикой», как назвал его Велимир Хлебников, великого бунтаря, пришедшего дать волю народу. И везли его на лютую казнь по Варварке. Сейчас эта улица, как и в старину, обрела прежнее свое имя.
Китайская стена перерезала Варварку, доходившую прежде до Солянки. Когда снесли петровские бастионы, образовалась площадь Варварская, но о ней мы поговорим в другом месте, ибо она лежит за стенами, теперь уже воображаемыми.
Старинная Варварка разделяла все торговые заботы Китай-города. Еще при царе Михаиле Федоровиче там был поставлен Гостиный двор, напротив находились деревянные ряды (Нижние), это бойкое место называлось Варварским крестцом, сочно описанным Аполлинарием Васнецовым: «Шумная суетливая жизнь кипела на этом бойком месте старой Москвы. Здесь находились кружала и харчевни, погреба с фряжскими винами, продаваемыми на вынос в глиняных и медных кувшинах и кружках… Пройдет толпа скоморохов с сопелями, гудками и домбрами. Раздастся оглушительный перезвон колоколов на низкой деревянной на столбах колокольне. Разольется захватывающая разгульная песня пропившихся до последней нитки бражников… Гремят цепи выведенных сюда для сбора подаяния колодников. Крик юродивого, песня калик-перехожих…»
Торговая Варварка менялась медленно, но все же менялась. Во второй половине XIX века тут находились амбары старого купечества, ведущего торговлю чуть не с допетровских времен и сохранившего во всем обставе и повадках верность старине, и конторы новых европеизированных купцов, ведущих торговлю с другими странами, знающих, где в Париже самые вкусные устрицы и самые пикантные мамзели.
У Боборыкина есть описания и тех и других хозяйств на Варварке. Вот амбар замшелого купца: «Тяжелый, неуклюжий, покачнувшийся корпус глядит на две улицы. Посредине он сел книзу; к улицам идут подъемы. Из рядов к мостовой опускаются каменные ступени или деревянные мостки с набитыми брусьями, крутые, скользкие, в слякоть грозящие каждому – и трезвому – прохожему. Внизу, в подпольном этаже, разместились подвалы и лавки…» А вот контора новомодного купца: «На двух створах с дубовыми дверями медные доски, старательно очищенные, ярко выставляли рельефные слова: «Мирона Станицына сыновья». Снаружи через стекла дверей просвечивали белые стены, чугунная лестница во второй этаж, широкое окно в глубине, правее – перила и конторки. Никакого товара не было видно ни на полу, ни по стенам… Амбар был из самых поместительных и шел под крышу. В верхнем этаже – также с галереей – находились склады товара, материй и сукон…»
Варварка замечательна своими храмами, уцелевшими воистину чудом. Когда сносили Зарядье, чтобы поставить на этом месте грандиозное здание гостиницы, был большой соблазн махнуть всю ненавистную московским властям рухлядь. Но восторжествовали добрые силы, и на этот раз Москву помиловали. Церкви и прочую старину не только сохранили, но и реставрировали, и как украшена этим при-кремлевская Москва! Глядя на их стройный вид, веселые купола, славные колокольни, с грустью думаешь, почему не отстояли в свое время часовню Иверской Божией Матери, столь любимую москвичами, этот приветливый и нарядный вход на Красную площадь со стороны Тверской.
Почти все храмы расположены на правой стороне, там, где спуск к Зарядью. Но едва ли не самый интересный из них находится на левой стороне, в исходе Варварки, в коротеньком Никитниковом переулке. Это церковь Троицы в Никитниках по имени богатого купца Григория Никитникова, на чьи средства ее построили в середине XVII века. Есть у нее и другое имя по сохранившейся иконе: церковь Грузинской Божией Матери.
Храм очень красиво расположен – на косогоре, на высоком подклете, и глядит сказочно. Нетрудно заметить сходство с собором Василия Блаженного, поразившего воображение русских зодчих, – та же своевольная причудливость и пестрота.
В иконостасе церкви есть икона, созданная Симоном Ушаковым, лучшим художником светского направления в религиозной русской живописи. Он же принимал участие в храмовой росписи.
Между храмом и зданием правительственных учреждений в старом доходном доме увидела свет замечательная поэтесса Белла Ахмадулина.
Рядом с церковью Варвары, о которой мы уже рассказывали, стоит однокупольный храм Максима Блаженного, построенный в память о популярном московском юродивом, похороненном на этом месте. Нигде так не чтут завет – «блаженны нищие духом, ибо их есть царство небесное», – как в православии. И церковь, и народ, и самодержавная власть равно были почтительны к юродивым. Николка в железной шапке бросал в лицо Годунову обвинение в детоубийстве, и царь молча сносил неслыханную дерзость. И Василий Блаженный, чьим именем прозвали дивный храм на Красной площади, был юродивым. Он круглый год, даже в самые лютые морозы, ходил нагой. Когда московские девки-насмешницы стали дразнить блаженного его непристойным видом, их разбил «паралик». Так заступился Бог за обиженного им. Юродивый Максим был тоже хоть куда, хотя таких чудес за ним не числится.
Церковь Максима Блаженного разделяет две интереснейшие гражданские постройки: Старый Английский двор XVI–XVII веков и палаты бояр Романовых. Вот справка из «Диалога путеводителей» Ю. Александрова: «Великолепные палаты с парадным приемным залом, жилыми и складскими помещениями Иван Грозный передал английским купцам из «Московской компании», образованной после возвращения в Англию капитана Ричарда Ченслера (английский мореплаватель, первым достигший устья Северной Двины. – Ю.
Старый Английский двор давал приют не только купцам, но и посольствам, когда те являлись на Русь. И тогда его называли Посольским двором. Ныне он открыт для обозрения.
От Романовских палат остался лишь нижний этаж, сложенный из белого мячниковского камня, все остальное неузнаваемо перестроено архитектором Рихтером, пытавшимся подражать «восьмому чуду света» – царскому дворцу в Коломенском. Деревянный этот дворец известен лишь по натурным обмерам. Смутное представление Рихтера о древнем русском зодчестве воплотилось в нечто причудливое и спорное по вкусу.
Ныне здесь развернута экспозиция Музея боярского быта.
На территории этих палат позже находился Знаменский монастырь. От него тоже осталось немало: мощный пятикупольный собор, Братский корпус, здание келий. Сложили собор наши мастера: Федор Григорьев и Григорий Анисимов – крепостные крестьяне-костромичи. Насколько суров собор снаружи, настолько легок, изящен внутри. Полагают, что классический интерьер создан Матвеем Казаковым. Превосходная акустика позволяет устраивать здесь концерты старинной русской церковной и светской музыки. И еще о двух церквах необходимо сказать. Церковь Георгия на Псковской горке была построена поселенными здесь купцами-псковичами в XVII веке, красивая колокольня возникла на полтора века позже. Маленькая церковь Зачатия Праведной Анны что в Углу действительно находилась некогда в углу Китайгородской стены, она – старшая сестра всех других уцелевших здесь церквей. Нельзя без горькой улыбки читать следующий пассаж того же Александрова: «Церковь Зачатия Анны ныне раскрыта к Москве-реке. Плавные, певучие линии ее объема, контрастные гостиничному зданию с его прямоугольными формами, вносят сильную эмоциональную ноту в застройку Москворецкой набережной». Можно подумать, что тут действовал мудрый и тонкий архитектурный расчет. Ничуть не бывало: чудная, но скромная по размерам старина Варварки раздавлена гигантским массивом гостиницы.
О Зарядье после всего сказанного много не скажешь, тем паче, что его более не существует, все пространство «заднего двора Китай-города» заняла гостиница «Россия». Зарядье получило такое название, поскольку находилось за рядами лавок Москворецкой улицы, что шла от Варварки до моста через Москву-реку. Мне кажется, что выводить название Зарядье от рядов на Варварке неверно. Зарядье – одно из древнейших поселений Москвы и одно из самых бедных. Несколько окультурилось оно в XVI–XVII веках, когда здесь стали селиться приказные, служившие в Кремле и на разных царских службах, появились тут и казенные учреждения, и Знаменский монастырь не побоялся осесть на зыбкой почве Зарядья. Но с переносом столицы в Санкт-Петербург все служащие покинули Зарядье, закрылись учреждения, и задний двор Китай-города окончательно деклассировался. Помимо мелких ремесленников и беднейших разносчиков здесь обитала всякая голытьба, городская протерь, которую не отпугивали ни грязь, ни скученность, ни эпидемии, то и дело поражавшие эти места.
Некоторое улучшение быта Зарядья произошло после пожара 1812 года, когда выгорели все до единого деревянные строения и мелкие собственники продали свои дворы. Кстати, этот великий пожар начался именно отсюда.
Отстраивалось Зарядье каменным, и квартиры в новых домах были по карману лишь квалифицированным ремесленникам да более или менее достаточным торговцам. Вот описание Зарядья 70-х годов позапрошлого века. Принадлежит оно писателю Белоусову, местному уроженцу: «Вся эта местность была заселена мастеровым людом… тут были портные, сапожники, картузники, токари, колодочники, шапочники, скорняки, кошелевщики, пуговичники, печатники, печатавшие сусальным золотом на тульях шапок и картузов фирмы заведений… Некоторые переулки представляли собой еврейские в буквальном смысле базары, ничем не отличавшиеся от базаров каких-нибудь захолустных местечек на юге».
А вот как выглядело Зарядье перед Первой мировой войной. Из романа Леонида Леонова «Барсуки»: «Жизнь здесь течет крутая и суровая. В безвыходных каменных щелях дома в обрез набилось разного народу, всех видов и ремесел: коечное бессловесное племя, мелкая муравьиная родня… Городские шумы и трески не заходят сюда, зарядцы уважают чистоту тишины… Только голубей семейственная воркотня, только повизгивающий плач шарманки, только вечерний благовест… Осенью в низине Зарядья стоит и со всех окружающих высот бежит сюда жидкая осенняя грязь…»
Захудалость Зарядья усилилась после революции. Мастеровой люд подался на фабрики и заводы, покинув Зарядье, а в освободившиеся дома ринулись бросовые элементы города. Тут хоронились воровские притоны – хазы, отсюда шли «на дело» молодцы с вострыми ножиками. Их шайки действовали по всему городу, особо тяготея к Балчугу, где они раздевали подгулявших посетителей популярного ресторана «Новомосковский». Среди их жертв оказался раз Василий Иванович Качалов, которого освободили от шубы с бобрами. Помню, как много говорили об этом прискорбном случае в городе.
И в пору моей молодости, и после Отечественной войны Зарядье считалось опасным местом, куда лучше не заходить постороннему человеку после наступления темноты.
И Китай-город, и вся Москва вздохнули с облегчением, когда Зарядье снесли. Никто не возражал бы и против гостиницы «Россия», будь она пониже. И то Н. С. Хрущев срезал несколько этажей, в проекте она была еще выше. Странно, что ни проектировщики, ни строители не задумались о лежащем поблизости ансамбле Кремля, который задавила громада гостиничного здания. Что это, элементарное архитектурное невежество? Трудно поверить: автор проекта Дмитрий Чечулин слишком опытный зодчий. Равнодушие к тому, что не свое, желание утвердить себя грандиозным сооружением, любовь к наградам?.. Как бы то ни было, прекрасный силуэт набережной оказался безнадежно испорчен.
К Китай-городу принадлежали Старая и Новая площади, существующие поныне. Правда, в прежнее время Старая называлась Новой и наоборот. По существу, обе площади были довольно широкими улицами, где по одну сторону шли дома, а по другую – стена. Когда-то на этом месте курчавился смешанный лес, о котором напоминает церковь Иоанна Богослова под Вязом, сейчас там разместился Музей истории и реконструкции Москвы.
На теперешней Новой площади находилась толкучка. Сюда после обхода московских дворов, накричавшись: «Старье берье-о-ом!», приходили старьевщики, у которых, как пишет Белоусов, можно было встретить «старомодный пуховый цилиндр, фрак или вицмундир, вышедшую из моды дамскую шляпу с перьями и цветами, изъеденное молью меховое пальто, распаявшийся самовар и другие самые разнообразные вещи». Описывает Белоусов и располагавшуюся посреди торжища «обжорку»: «Бабы-торговки сидели на крышках больших глиняных горшков, «корчаг», закутанных тряпками, и продавали из них щи и горячие рубцы». И холодных сапожников, «подкидывающих подметки и набивающих каблуки большими гвоздями», которые назывались «генералами»; заказчики стояли босые тут же около сапожников, дожидаясь исполнения заказа.
А вот на нынешней Старой площади торговали «русским» товаром: шубами, разным мехом, поддевками, остатками ситца, браком суконных товаров. В самом конце прошлого века толкучка была выведена из Китай-города в Садовники.
Тогда и началось большое строительство. На Старой и отчасти на Новой площадях появилось много высоких красивых домов. После сноса стены площади были перепланированы. Старая площадь, лежащая выше Китайского проезда, соединяется с ним террасами и лестницами. Новая площадь включила в себя часть Китайского проезда, находившегося вне китайгородской стены. Китай-город слился с остальной Москвой, не утратив все же известного своеобразия.Чистые пруды
«Из бульваров на месте стен бывшего Белого города, составляющих зеленое ожерелье вокруг древнейшей части Москвы, Чистопрудный бульвар является наиболее примечательным: летом он привлекает посетителей густой тенью своих аллей и прогулкой на лодках, зимой – катком на его пруду» – так начинает свой рассказ о Чистых прудах Сытин. Тут все правильно, но…
Чистые пруды… Для иных это просто улица, бульвар, пруд, а для меня – средоточие самого прекрасного, чем было исполнено мое детство, самого радостного и самого печального, ибо печаль детства тоже прекрасна.
Было время, я знал там каждую скамейку, каждое дерево, каждый куст крапивы возле старой лодочной станции, каждую световую надпись «Берегись трамвая!», мигающую красным на переходе. У Телеграфного переулка в слове «берегись» три последние буквы не загорались, получалось красиво и загадочно: «Берег трамвая». И сколько же свиданий назначалось на этом берегу! Мы, мои сверстники и я, не береглись трамвая, как в дальнейшем не береглись жизни. Мы перебегали рельсы наперерез трамваю перед самой тормозной решеткой, садились и спрыгивали на ходу, промахивали все Чистые пруды, повиснув на подножках, обращенных к железной ограде бульвара, стоя и сидя на буферах, а то уцепившись сзади за резиновую кишку и ногами скользя по рельсе, но это можно было только зимой, когда рельсы покрывались наледью. Для нас, городских мальчишек, трамваи были тем же, чем волки и медведи для ребят таежной глуши, дикие кони для детей прерий. Дело шло напрямую: кто кого? И я думаю, что мы не были побежденными в этой борьбе…
Чистые пруды – это чудо первого скольжения на коньках, когда стремящиеся лечь плашмя «снегурочки» становятся вдруг послушными, прямо, стройно режут широким лезвием снег, и ты будто обретаешь крылья. Чистые пруды – это первая горушка, которую ты одолел на лыжах, и я не знаю, есть ли среди высот, что приходится нам брать в жизни, более важная, да и более трудная, чем эта первая высота. Чистые пруды – это первая снежная баба, первый дом из глины, вылепленные твоими руками, и пусть ты не стал ни ваятелем, ни зодчим – ты открыл в себе творца, строителя, узнал, что руки твои могут не только хватать, комкать, рвать, рушить, но и создавать то, чего еще не было…
Чистые пруды – это целый мир чудесных неожиданностей. Милые, скромные чудеса моего детства! С дерева спускается широкий холст, на холсте намалевана белая мраморная балюстрада, строй кипарисов, море, в море корабль с раздутыми парусами, а надо всем этим серебряная колбаса – дирижабль с гондолой. Уставившись на холст то слепым, черно заколпаченным, то живым стеклянным глазом, покоится на растопыренной треноге коричневый деревянный ящик, который за десять минут может подарить тебе твое изображение на фоне моря, среди кипарисов, с дирижаблем над головой. Для этого нужно, чтобы маленький чернявый человек усадил тебя под кипарисом, затем припал к аппарату, накрыл себя черной тряпкой, резко крикнул: «Спокойно, снимаю!», после чего, сняв колпачок с выпуклого глаза аппарата, описал рукой плавный круг и вновь прикрыл глаз. Иногда человек, прежде чем снять колпачок, говорил: «Смотрите сюда, сейчас вылетит птичка». Я свято верил этому, хотя птичка никогда не вылетала и, видимо, навсегда осталась в деревянном ящике…
На Чистых прудах ходили китаянки с крошечными ступнями, оставлявшими на песчаных дорожках бульвара детский, лишь более глубокий след. Мы нередко отыскивали их по этому следу: китаянки продавали бумажные фонарики, мгновенно сгорающие, едва вставишь в них свечку, голубые, красные, желтые, оранжевые шарики на длинных резинках, – набитые опилками, эти шарики чудесно подскакивали на резинке, возвращаясь прямо в ладонь, но удивительно скоро начинали сочиться опилками, съеживались и умирали; трещотки на спичке с сургучной головкой; причудливые изделия из тонкой сухой гофрированной цветной бумаги – с помощью двух палочек им можно было придать различную форму, от шара до улитки, но существование их отличалось, увы, такой же мотыльковой краткостью.
С китаянками соперничали продавцы воздушных шаров: когда шар выдыхался или лопался, начиналась его вторая, куда более увлекательная жизнь: мы надували из лоскустьев крошечные пузырики и звонко давили их о лбы и затылки друг друга; продавцы вафель и мороженого, постного сахара и красных леденцовых петухов – самого стойкого товара на веселом Чистопрудном торжище: такого петуха можно было сосать с утра до ночи, он не уменьшался, только красил пунцовым губы и язык. А раз там появился ослик с длинными лысыми ушами и бесконечно грустным взглядом. Но мы заездили его в неделю, и ослика не стало…
Чистые пруды – столбовая дорога нашего детства. На Чистые пруды водили нас няньки, по Чистым прудам ходили мы в школу и на Главный московский почтамт, он шефствовал над нашей школой. Мы ходили туда в ранние утренние часы, чтобы собирать бумажный утиль в его просторных тихих залах, где нежно шуршали ролики конвейеров, развозящих по этажам письма в конвертах, пакеты с красными сургучными печатями, кипы брошюр и книг. Утиль мы сдавали во дворе весовщику, он шмякал наши мешки на большие весы с гирями и вручал нам квитанции. По вечерам мы ходили сюда, чтобы работать в столярной мастерской: мы сколачивали ящики для рационализаторских предложений рабочих и служащих Почтамта, выпиливали лобзиком из тонкой фанеры портреты прогульщиков, пьяниц, склочников к вящему их позору. По Чистым прудам мы ходили в кино «Маяк», самую плохую и дешевую киношку на свете (экран там заменяла побеленная стена), или в более фешенебельную «Аврору». На Чистых прудах находились наша читальня, наш тир, наш клуб без стен, где решались наши пионерские дела, и наш райвоенкомат, откуда в сорок первом многие из нас уходили на войну.
Чистые пруды были для нас школой природы. Как волновала желтизна первого одуванчика на зеленом окоеме пруда! Нежности и бережности учили нас их пуховые, непрочные шарики, верности – двухцветное сродство ивана-да-марьи. Мы ловили тут рыбу, и, бывало, на крючке извивалась не просто черная пиявка, а настоящая серебряная плотвичка. И это было чудом – поймать рыбу в центре города. А плавание на старой, рассохшейся плоскодонке, а смелые броски со свай в холодную воду, а теплота весенней земли под босой ногой, а потаенная жизнь всяких жуков-плавунцов, стрекоз, рачков, открывавшаяся на воде, – это было несметным богатством для городских мальчишек: многие и летом оставались в Москве.
Чистые пруды были для нас и школой мужества. Мальчишки, жившие на бульваре, отказывали нам, обитателям ближних переулков, в высоком звании «Чистопрудных». Они долго не признавали нашего права на пруд, становившийся зимой катком с неровным, бугристым, но все равно самым лучшим и быстрым льдом на свете. Смельчаки, рисковавшие приблизиться к запретным благам, беспощадно карались. Чистопрудные пытались создать вокруг своих владений мертвую зону.
Мы выступили против Чистопрудных единым фронтом. Ребята с Телеграфного, Мыльникова и Лобковского наголову разбили их в решительной схватке возле «Колизея».
Это все недавнее прошлое Чистых прудов, молодость моего поколения, а теперь – немного истории.
Бульвар разбили в XIX веке, но местность, отведенная под него, известна с XVI века. Возле Мясницких ворот находился так называемый Животинный двор – рынок, где торговали скотом. Позже там расположился Государев боевой двор – попросту бойня и, как положено, Мытный двор: с каждой копейки, заработанной верноподданными, государевой казне полагалась часть, именуемая пошлиной. Еще позже заселившие Мясницкую и давшие ей это название мясники не хотели платить пошлину и забивали скот на собственных дворах, а отбросы сносили в пруд, получивший прозвище Поганого. Сытин считает, что прудов было несколько, но многочисленные свидетельства убеждают, что пруд был в единственном числе. Кстати, и Патриаршие пруды – это тоже один пруд. Впрочем, и одного пруда было достаточно, чтобы оморочить местность чудовищным, непродышным смрадом.
Спасение пришло от светлейшего князя Александра Даниловича Меншикова, ближайшего сподвижника Петра I. Он поставил себе великолепные каменные хоромы на месте нынешнего Почтамта, разбил сады, приструнил мясников, а пруд приказал вычистить и содержать в порядке. Благодарные жители окрестили пруд Чистым и от почтительной радости возвели его в множественный чин.
Светлейший был человеком роскошным, как с обычной меткостью определил его Юрий Тынянов, он все делал с размахом, шиком и перебором. Поставив при своих палатах церковь в честь святого архангела Гавриила, он захотел, чтобы она была выше Ивана Великого. Талантливый, усердный и весьма изобретательный зодчий Иван Зарудный надстроил каменный верх деревянным шатром, и островершек золотого шпиля, увенчанного крестом, оказался на три с лишним метра выше кремлевского колосса. В начале XVIII века Меншикова башня горела, восстановили ее уже без деревянного верха, отчего она художественно выиграла, хотя и умалилась против Ивана Великого, да ведь не пристало сестре быть выше брата. Так нарек московский народ светлое диво.
В стройной башне все соразмерно, гармонично, ее создатель, одаренный скульптор и художник, одел ее в богатый декоративный наряд. Она хорошо смотрится в любое время года и в любой час суток, но особенно красива весной на восходе солнца – нежно-розовая, со сверкающим золотым шпилем. В XVIII веке башня приютила у своего подножия скромную церковь Федора Стратилата, ее построил любимый ученик Матвея Казакова Иван Еготов.
Пруд, как уже говорилось, расчистили, но за прудом имелась другая докука: ручей Рачка, вытекавший из-за «лесных рядов» – торговли строительным лесом. От этого ручья на Покровке стояла такая грязь, что старая Троицкая церковь стала называться Троица на Грязях. И хотя в 1750 году архитектор князь Дмитрий Ухтомский разработал проект трубы, в которую можно было заключить вредный ручей и по ней сбрасывать его воды в Яузу, прошло еще много-много лет, прежде чем городские власти сладили с Рачкой и Покровка получила каменную мостовую. Словно в насмешку, по обе стороны грязевого потока обитала московская медицина: врачи и аптекари. Среди них – владелец самой большой, двухэтажной, аптеки того времени Соульс, переименованный смекалистыми москвичами в Соуса.
Чистые пруды связаны с Александром Сергеевичем Пушкиным. Поэт увидел свет на Немецкой улице [2] , но прожил там всего четыре месяца, после чего его увезли в имение деда по матери О. А. Ганнибала – Михайловское. Вернулись Пушкины в Москву в 1801 году и облюбовали для жительства коренную часть Москвы – окрестности Чистых прудов. Бульвара в ту пору еще не существовало. Пушкины часто меняли квартиру, но оставались долго верны Большому Харитоньевскому переулку, где последовательно жили в доме Волкова – на самом углу с Чистыми прудами, в доме Юсупова и доме генерал-майора Санти.
Наиболее интересен дом в бывшем владении князей Юсуповых. Пушкины жили в деревянном желтеньком особняке под боком каменных Юсуповских палат, сохранившихся – о чудо! – по сию пору. Первые московские богачи, Юсуповы сдавали флигельки не по нужде, разумеется, а людям, представляющим для них особую важность. Таким оказался для князя Юсупова, управляющего императорскими театрами, записного театрала и владельца собственной крепостной труппы, отец поэта Сергей Львович, превосходный чтец, актер-любитель и устроитель домашних спектаклей.
Детские впечатления самые сильные, они навсегда остаются в памяти, как бы ни загружала ее последующая жизнь. Красные палаты, огромный сад напротив, с аллеями, беседкой, гротами, искусственными руинами и статуями, навсегда поразили воображение впечатлительного мальчика. Дивный юсуповский сад весь вошел в его неоконченное стихотворение «В начале жизни школу помню я…».…И часто я украдкой убегал
В великолепный мрак чужого сада,
Под свод искусственный порфирных скал.
Знаменитое послание «К вельможе», возможно, тоже коренится в силе детских впечатлений, простодушной очарованности пышным и немного таинственным юсуповским миром. Ведь были знакомы Пушкину и другие вельможи с большей заслугой перед Россией, нежели дипломат-путешественник, театрал и сибарит Юсупов, с более значительной и увлекательной судьбой, крупнее характером, но Пушкин выбрал его, потому что князь Николай Борисович был родом из его детства.
Существует мнение, что дом Санти, куда Пушкины переехали в 1803 году, попал в «Евгения Онегина». Здесь остановились прибывшие из своей глуши Ларины устраивать судьбу печальной Татьяны.
В сей утомительной прогулке
Проходит час-другой, и вот
У Харитонья в переулке
Возок пред домом у ворот
Остановился. К старой тетке,
Четвертый год больной в чахотке,
Они приехали теперь.
Им настежь отворяет дверь,
В очках, в изорванном кафтане,
С чулком в руке, седой калмык.
Встречает их в гостиной крик
Княжны, простертой на диване…
Пушкиным отмечены еще два дома на Чистых прудах: не сохранившийся дом, принадлежавший вдове генерала Яковлева (здесь двадцатишестилетний Пушкин навещал великого польского поэта Адама Мицкевича), а по другую сторону дом (его тоже нет), где Пушкин бывал у своих друзей Пашковых. Пушкин с Натальей Николаевной участвовал вскоре после свадьбы в санном катании, устроенном Пашковым. Любопытно, что в одних санях с новобрачными сидела молоденькая Евдокия Сушкова, впоследствии известная поэтесса Ростопчина. Сушкова виделась с Пушкиным, Ростопчина дружествовала с Лермонтовым. Она посвятила трогательные стихи его бабушке Елизавете Алексеевне Арсеньевой:
Но есть заступница родная,
С заслугою преклонных лет, —
Она ему конец всех бед
У неба вымолит, рыдая!
Но не вымолила Арсеньева спасения своему внуку от последней беды – подлой пули Мартынова!..
Через Сушкову-Ростопчину перекинулся мостик от Пушкина к Лермонтову…
На Чистых прудах мало мемориальных зданий. По правую сторону (счет ведется от Мясницких ворот) в середине XIX века было всего восемь дворов, принадлежавших разным ведомствам, а также двум полковникам и одному купцу. Большие по тем временам двухэтажные дома стояли в глубине обширных дворов, за домом сад на гектар и больше. Естественно, что эта сторона почти вся перестроена. Но есть тут здания, принадлежащие уже советской истории. Прежде всего дом № 6, где много лет работала Н. К. Крупская, революционерка, жена В. И. Ленина. Здесь работал видный соратник Ленина А. В. Луначарский. Когда же мы пошли в школу, наркомом просвещения был герой гражданской войны командарм Бубнов, он разделил участь своих боевых соратников: Тухачевского, Уборевича, Корка, Якира и многих других, пав жертвой сталинского террора. В ту пору его портрет в военной форме с орденом Красного Знамени печатался на обложках школьных тетрадей. Мы бегали к подъезду Наркомпроса смотреть, как он выходит из машины, черного, с серебряным носом «роллс-ройса», казавшейся нам чудом автомобильной техники, да так оно и было по тем временам. Давно уже старый рыдван служит на «Мосфильме» кинематографическому делу. Он снимался во всех фильмах, связанных с революцией, в том числе в моем «Директоре». Для меня была трогательна встреча со старым знакомцем, но автомобиль меня не узнал.
Дальше, за Телеграфным переулком, в глубине двора высится здание, где размещается издательство «Московский рабочий», а еще недавно тут был целый комбинат, включавший редакции популярных газет: «Вечерняя Москва» и «Московская правда». Высокий дом стоит на плечах старого двухэтажного, построенного в середине прошлого века. После революции в нем долго находилась военная типография.
Другим фасадом дом глядит на некогда знаменитый Абрикосовский сад в Потаповском переулке, сейчас на месте двухсотлетних дубов – серое здание больницы. Сад принадлежал московскому богачу, владельцу кондитерских магазинов Абрикосову. На Мясницкой находился один из его роскошных магазинов. А рядом благоухал шоколадом и цедрой магазин Эйнема. Они всегда были рядом, как бензозаправочные соперничающих фирм «Шелл» и «Эссо».
Однажды старый московский чудак, славящийся своей рассеянностью, – почетный академик Каблуков пришел с прогулки без своей любимой трости. Стали выяснять, куда он заходил. В магазины Абрикосова и Эйнема. Он кинулся к Абрикосову, там трости не оказалось. Пошел к Эйнему и получил дорогую пропажу. «Неужели немцы честнее русских?» – с горечью вздохнул патриот Каблуков.
Надо еще упомянуть о панораме Франца Рубо «Бородинская битва», которая первоначально помещалась на Чистых прудах в специально построенном деревянном круглом здании. Потом ее перенесли на Кутузовский проспект.
Другая сторона бульвара, тоже сильно перестроенная, уведет нас в более ранние времена. В доме № 3 до самой смерти в 1925 году жила великая актриса Малого театра Гликерия Николаевна Федотова, прославившаяся в молодости исполнением шекспировских ролей, в старости – персонажей Островского.
На стене дома № 21, построенном в 1890-х годах, висит столь редко встречающаяся в Москве мемориальная доска: здесь жил известный писатель Николай Дмитриевич Телешов, у которого по средам собирались виднейшие писатели, ученые, музыканты, художники. За свою девяностолетнюю жизнь Телешов немало повидал и оставил интересные мемуары. Там говорится, что наиболее верные участники «сред» носили прозвища по московским улицам, переулкам, площадям, отражающие их суть. Список стоит привести целиком, настолько он любопытен: писатель Златовратский сначала именовался «Старые Триумфальные ворота», потом – «Патриаршие пруды», цензор Тимковский – «Зацепа», театральный критик Голоушев (Сергей Глаголь) – «Брехов переулок», молчальник Гославский – «Большая Молчановка», Горький – «Хитровка» (ночлежка Хитрова рынка описана в пьесе «На дне»), Шаляпин – «Разгуляй», Иван Бунин – «Живодерка» (за худобу и злой язык), его брат Юлий – «Старый Газетный переулок», лысый Серафимович – «Кудрино», залысый Чириков – «Лобное место», несокрушимый в своих взглядах Вересаев – «Каменный мост», Куприн, друг цирковых наездников, – «Конная площадь», а недавно дебютировавший в литературе Леонид Андреев – «Большой Проектированный переулок», были еще «Каланчевская площадь» – гигант-издатель Миролюбов и «Пречистенка» – кроткий Белоусов.
Вот что писал о телешовском кружке Иван Алексеевич Бунин:
«В Москве существовал тогда литературный кружок «Среда», собиравшийся каждую неделю в доме писателя Телешова, богатого и радушного человека. Там мы читали друг другу свои писания, критиковали их, ужинали, Шаляпин был у нас нередким гостем, слушал чтения – хотя терпеть не мог слушать, – иногда садился за рояль, и сам себе аккомпанируя, пел то народные русские песни, то французские шансонетки, то «Блоху», то «Марсельезу», то «Дубинушку» – и все так, что у иных «дух захватывало».
Раз, приехав на «среду», он тотчас же сказал:
– Братцы, петь хочу!
Вызвал по телефону Рахманинова и ему сказал то же:
– Петь до смерти хочется! Возьми лихача и немедля приезжай. Будем петь всю ночь.
Было во всем этом, конечно, актерство. И все-таки легко представить себе, что это за вечер был – соединение Шаляпина и Рахманинова. Шаляпин в тот вечер довольно справедливо сказал:
– Это вам не Большой театр. Меня не там надо слушать, а вот на таких вечерах, рядом с Сережей».
Остается сказать о бывшем кинотеатре «Колизей», где сейчас находится театр «Современник». Там шли всегда самые лучшие фильмы, а в фойе играли лучшие тогдашние джазы, особенно часто джаз под управлением знаменитого Варламова. О нем писал Илья Ильф в дневнике: «Хорош был старик Варламов, который пел в трубу из скоросшивателя». Труба заменяла несуществовавший тогда магнитофон, а «старик» был довольно молод, хотя и с проседью, и пел он замечательно: элегическое танго «Уходит вечер, вдали закат погас…» и лихое – «И в беде, и в бою об одном всегда пою: никогда и нигде не унывай…».
Одно время в «Колизее» по утрам показывали фильмы, а вечером давали спектакли театра ВЦСПС. Там ставил замечательный режиссер Алексей Дикий. Я помню его блестящий спектакль по пьесе Константина Финна «Вздор». Умелая, с хорошо закрученной интригой пьеса в другом, более солидном театре не давала сбора, а у Дикого надо было выстоять ночь, чтобы купить билеты. Действие начиналось в кабаке, в пьяном угаре качались стены, создавая ощущение хмельного дурмана, – одна из многочисленных находок Дикого. Молодой Пестовский играл опустившегося выпивоху, который, спасая обманутую, отчаявшуюся женщину, спасает и самого себя. Никогда потом, играя на большой, солидной сцене, Пестовский не создавал такого пронзительного образа. Дикий сделал еще несколько талантливых постановок, стал вырисовываться своеобразный, ни с кем не схожий театр, но последовал разгром, как нередко случалось в то огнепальное время: труппу расформировали, а Дикий разделил судьбу многих одаренных и неординарных людей. Ему повезло: в отличие от Мейерхольда, он вернулся домой, сыграл несколько ролей в театре и кино; изобразив, согласно режиссерской трактовке, Сталина русским мужиком без акцента и намека на грузинское происхождение, он польстил «отцу народов» и получил Сталинскую премию первой степени. Но презирал себя за это и вскоре умер, не реализовав свой редкий дар – а может, гениальность?..
В Лобковском переулке на углу с Мыльниковым находилась моя школа, бывшее училище Фидлера, чья судьба связана с первой русской революцией. В декабрьские дни 1905 года здесь заседал стачечный комитет, куда входили представители от московских учреждений и предприятий. Сытин пишет: «5 декабря здесь собралась общегородская конференция большевиков, которая вынесла решение – начать с 7 декабря всеобщую стачку. 9 декабря здание училища, в котором происходило собрание дружинников, было окружено полицией и войсками. После жестокого орудийного обстрела дружинники, израсходовав патроны, были вынуждены сдаться. На этом событии закончилась мирная забастовка. Восставшие перешли к вооруженной борьбе».
Когда в сентябре 1928 года мы пришли впервые в школу, то увидели на стенах глубокие выщербины, обнажения красного кирпича под облицовкой, похожие на кровоточащие раны.
Несравненную нашу 311-ю давно выгнало из родных стен учреждение вполне бесполезное, даже вредное – Академия педагогических наук. Некоторую осмысленность этот «факультет ненужных вещей» обретает раз в десять лет, когда мы приходим сюда отметить наши юбилейные школьные даты. Почему-то тут сохранились наши старые классы с партами и поцарапанными досками, то ли для имитации школьных уроков, то ли призрачному учреждению просто нет до них дела, но как закричала одна наша старая «девочка», обнаружив на крышке парты вырезанную ножом надпись «Коля + Галя = любовь»! Таким наивным способом увековечил свою первую и последнюю любовь прекрасный, рослый, застенчивый друг наш Коля Ф., доброволец Отечественной войны, погибший на Волховском фронте.
Мы часто гоняли какой-нибудь паршивый мячишко или консервную банку по асфальту Лобковского переулка. За нашими лихими маневрами с доброжелательным интересом следил среднего роста человек, тщательно, чуть старомодно одетый, с кривоватыми ногами и длинной, заросшей черными кольцами волос шеей. У него были темно-карие, очень внимательные глаза, а в улыбке открывался косой резец, придававший ему сходство с зайцем. Дети хорошие физиономисты – человек этот, не имевший в своей внешности ничего привлекательного для таких удальцов, как мы, нравился нам. Мы разговорились, а там и подружились с ним. Он служил в каком-то нудном учреждении, а кроме того, писал стихи, и это было интересно – мы никогда не видели живого поэта. Он назвал себя: Семен Рубанович. Его имя ничего не говорило нам, и мы решили, что он ненастоящий поэт.
И вдруг недавно я наткнулся в одном старом издании на подборку рецензий Николая Гумилева под рубрикой «Среди стихов» и обнаружил добрый отзыв о поэзии нашего знакомца. Нещедрый на похвалы Гумилев кончает свою рецензию словами: «…он несомненно умеет писать стихи». И Александр Блок упоминает о нем в связи с Осипом Мандельштамом, пусть и недобро (Блок той поры не воспринимал поэзии Мандельштама), но само сопоставление имен о многом говорит. Значит, Рубанович был настоящий поэт.
Из всего, что он читал нам, мне запомнились восемь строк о проказнице фее, не лишенных изящества:Ветер, вея, лодку феи
Опрокинул не со зла.
Но ведь правда наша фея
Утонуть легко могла.
Фея только усмехнулась,
И в свой замок до грозы
Она весело вернулась
На спине у стрекозы.
Не так давно, работая над этим очерком, я почувствовал тоску по Чистым прудам и поехал туда. Там ничего не изменилось за последние годы, только вместо рыбного ресторана, где никогда не было рыбы, открылся индийский ресторан, где имеются пряные, острые индийские блюда [3] . Мне, конечно, больше по душе была наша старая теплушка, но молодым москвичам нет до нее дела, им нравится сидеть в нарядном и вкусном ресторане, где из окон можно увидеть пруд и лебедей, так что пусть стоит.
Как всегда, на меня надвинулись воспоминания, а с ними возник самый сильный образ моей юности. В воскресный день в садах и парках Москвы шло праздничное гулянье молодежи. Быть может, потому, что отовсюду глядело с портретов неистовое лицо Долорес Ибаррури, что многие юноши носили республиканские зеленые пилотки с красным кантом и кисточкой, что на улицах то и дело вспыхивала «Бандера роха», самая популярная песня тех дней, что в разговорах поминутно звучали красивые и горькие слова «Гвадалахара», «Овьедо», «Уэска», «Астурия», «Мадрид», что небо было озарено алым отблеском праздничных огней, а порой, в стороне Москвы-реки, ослепительно лопались в выси фейерверки, что вечер этот был душист и жарок и звенела музыка, нам казалось, будто самый воздух насыщен Испанией, ее звуками и ароматами, ее борьбой.
Мы собрались, чтобы поехать в Парк культуры и отдыха, но вдруг, уже на пути к метро, раздумали и свернули на Чистые пруды.
Испания была разлита в воздухе, Испания была в нашем сердце.
Мы ощутили странную знаменательность этого вечера, тень судьбы скользнула над нашими головами в бойцовских пилотках. Мы проглянули и приняли грядущее со всем, что оно возложит на наши плечи.
Поэтому и потянуло нас на Чистые пруды, хоть не было здесь ни трубачей, ни многоцветья огней и фейерверков, нас потянуло сюда, как тянет человека к истоку юности, к началу начал. И само собой получилось, что мы шли строем, по трое в ряд. Нам повстречался наш однокашник, веселый человек, Юрка Павлов. Отдавая шутливую дань нашему воинскому строю, строгому молчанию и пилоткам, он крикнул:
– Привет бойцам-антифашистам!.. Мы ответили в голос, без улыбки:
– Но пасаран!..
– Но пасаран! – повторил он.
Не пройдет и пяти лет, и те же слова, сказанные по-русски, многие из нас оплатят своей кровью. А сейчас они рядом, они полны силы и молодости, полны надежд, любви, замыслов, поэзии слов и поэзии чисел, они идут, неотличимые от тех, кому суждено остаться в живых, равные с равными, по многолюдному бульвару к темному, тихому пруду…
Мы стояли у низенькой ограды пруда и смотрели на воду, когда в воздухе воссиял одинокий фейерверк. Его зажег какой-то малыш, крошечный Чистопрудный патриот, не захотевший, чтобы его бульвар отставал от ликующих парков столицы. Голубая звездочка взвилась в небо, вспыхнула ослепительно белым, из белого родилось алое и длинными струями потекло вниз. С багрово озаренной воды навстречу мне медленно всплыли красивые, мужественные лица моих друзей и запомнились так на всю жизнь…
И когда мы, выпускники тысяча девятьсот тридцать восьмого года нашей незабвенной Чистопрудной школы, собираемся вместе, а это происходит неизменно каждый год, мы выражаем свой символ веры перефразой стихов Пушкина, обращенных к Лицею:Друзья мои, нам целый мир пустыня,
Поделиться книгой: