Помоги проекту - поделись книгой:
Копия Лизы Аронофски
— А вы кто? — спросила девушка в прозрачных туфлях. «Да я вообще никто», — хотел ответить, но не ответил молодой человек с лишаями. Вместо этого он как можно более нечленораздельно пробормотал своё имя, как будто бы его тоже наполовину скосил лишай. — А я копия Лизы Аронофски, — дружелюбно произнесла девушка в прозрачных туфлях. — Что значит «копия»? — оторопел молодой человек. — Вы что, из клуба двойников? — Нет, — отвечала девушка в прозрачных туфлях, — вы меня не так поняли. Я копия. Лиза Аронофски погибла в автокатастрофе четыре года назад, и её безутешные родственники обратились в исследовательский центр, и там из остатков мизинца Лизы Аронофски взяли генетический материал и вырастили из него меня. Я выгляжу, как Лиза Аронофски, разговариваю, как Лиза Аронофски, делаю всё, как Лиза Аронофски. — Так, значит, вы и есть Лиза Аронофски, — предположил молодой человек с лишаями. — Нет, — ответила девушка в прозрачных туфлях, — я не могу быть Лизой Аронофски, потому что она умерла, когда меня ещё и на свете-то не было. Я всего лишь копия. Моё присутствие напоминает родственникам и знакомым Лизы Аронофски о том, какая она была. А у меня и имени-то своего нет. «И у меня нет, — хотел сказать молодой человек с лишаями, — моё присутствие никому ни о чём не напоминает», но вместо этого предложил: — Пошлите их к чёрту. Зачем вам это нужно? Живите сами по себе. — Не могу, — грустно сказала девушка в прозрачных туфлях. — Я экспериментальное существо и являюсь собственностью института. Кроме того, я не хочу их огорчать. Они замечательные. А Лиза Аронофски была тоже замечательным человеком. Я рада, что являюсь именно её копией. Некоторым повезло меньше. Они оказываются копиями разных неприятных людей: государственных преступников, сумасшедших учёных и музыкантов. Они очень страдают. Но поделать ничего не могут: с них теперь такой же спрос, как с оригиналов, а почёта никакого. Словом, это не так уж плохо — быть копией хорошего человека, его все любят, тебе тоже что-то достаётся.
В этот момент объявили, что посадка на рейс, задержанный в связи с непогодой на два часа, начинается, и девушка в прозрачных туфлях, извинившись, упорхнула. Молодой человек с лишаями в эту ночь никуда не полетел.
Аори
Аори — это еда. Нет, аори — это род занятий. Каждый год в день взятия Бастилии жители этого острова сжигают все волосы на своём теле, не исключая даже ресницы.
Можно поступить следующим образом: спать не по восемь (или столько, сколько вам требуется) часов раз в сутки, а, допустим, два раза по четыре. Это самый простой вариант. Важно, чтобы это вошло в привычку.
Или у неё были очень крупные черты лица и тела, или, что вероятней, ему было мало лет, но если вдуматься, то их было две, стало быть, всё-таки у неё были, по крайней мере, достаточно крупные черты. Она говорила. Другая говорила тоже, но это не так сильно бросалось в глаза. Сперва ему казалось, что вежливо будет отводить глаза, или, вернее, в нас иногда просыпается неуместная зависть к чужой болезни, каждому человеку желательно иметь хотя бы одну хроническую болезнь, это как паспорт. Её звали — нет, не скажем, как её звали. Стоит нам назвать её по имени — и она тут же наплетёт нам такого — причём, даже не важно, каким именем мы её назовём, она про всякое имя наплетёт. Но если мы уже научились спать по четыре часа два раза в сутки, то нам всё равно: мы её вообще никак не будем называть.
Но как, в таком случае, отличить её от той, второй? Можно, конечно, извернуться и ту, вторую, называть не «она», а «он». Это не так уж существенно, хотя в глаза бросается. Но мы уже назвали «он» другое действующее лицо, и тогда опять возникнет путаница. Может, тогда того, первого «он» переименовать, например, в «я»? Но это закроет нам всегда необходимый запасной выход, ведь всегда в повествовании может случиться какая-то такая несуразность, которую без «я» будет довольно трудно развернуть.
Вот они передвигаются, великолепные, как статуи. Кто хоть раз видел, как движутся статуи, знает: их ноги всегда остаются неподвижными. Вот проходят из буфета в фойе: одна в юбке с хвостами и кистями, другая в замшевой кепке. Наверное, на них ещё что-то было надето, не шли же они из буфета в фойе совсем без ничего, кроме юбки и кепки. С другой стороны, я не очень уверен, что они шли именно в этом направлении, то есть не из фойе в буфет. Им навстречу шёл третий, о котором трудно решить, он это или она, в глаза не бросалось. Одна нога у третьего не сгибалась, потому что в левой штанине у него находилась табличка с надписью «3-й ярус». На голове помещалась фетровая шляпа неопределённого рода занятий.
Вообразим себе помещение: длинное, поперёк себя уже раза в три, оно отгорожено от остального пространства тощей фанерной перегородкой, отчего это самое остальное пространство стало непривычно квадратным. Как-то неуместно квадратным, как будто вечно
перед кем-то извинялось за оттяпанный закуток. Вдоль, поперёк и по диагонали закутка натянуты нити, на одной из них подвешен грандиозный жестяной «кирпич». Это место для личного собрания: вся стена усеяна табличками, большими и маленькими, с названиями улиц, номерами домов, особый интерес вызывала фанерная вывеска в форме стрелы с надписью «БЛИННАЯ».
Первый год он приходит с большой папкой, вручную оклеенной моющимися финскими обоями при помощи мутно-серого скотча. Поверхность папки пупырчата, на красно-коричневом фоне выпуклые желтоватые цветы, смахивающие на капусту. К концу года папка исчезает. Тем, кто спрашивает о её судьбе, он отвечает: «надоело таскать». По сути, это правда.
Вход в помещение не воспрещён, но и не приветствуется. В него словно бы врезан замок при отсутствующей двери. Квадратность остаточного пространства постоянно отсылает к дверному проёму, заставляет оборачиваться. Иногда из-за перегородки слышится гудение голосов, звуки передвигаемых предметов.
Детская игра: дом в доме, комната в комнате, соразмерное внутри несоразмерного. Что-то заставляет детей снова и снова строить себе жилище внутри жилища, вызывая невидимый дождь и ветер под потолком. В десять лет он воображает себе собственное тело самодвижу- щимся автономным домом, помещая где-то под сводами черепных костей мерно раскачивающийся фонарик: там, под фонариком, склонился над листом бумаги
неведомый собеседник, в случае тоски или сомнения в чём-либо можно с ним заговорить. Ответы его лаконичны и всегда неожиданны. Листок за листком собеседник покрывает быстрыми схематичными рисунками — по крайней мере, так можно судить по его движениям, потому что результат никогда не показывается. Это раскадровка будущего кинофильма, который он, если повезёт, увидит ночью.
Обе фигуры представляются ему грандиозными: тяжёлые тазобедренные кости, огромные чаши, подбитые взрослой плотью, переполненные взрослыми недугами, кажется, что они всегда по пояс в воде, и этот балласт позволяет им сохранять устойчивость и маневренность: их надводные движения легки и насмешливы. Сперва он их путает или, скорее, воспринимает как две части одного подвижного механизма: даже их фамилии различаются только на одну букву. Он цепляется за это различие, как за прореху в трикотажной вязи, в надежде, что оно поползёт дальше и позволит, в конце концов, отличить одну от другой и тем самым обезопасить себя: по отдельности они перестанут внушать ему какой-то муторный древний ужас.
Если попытаться в двух словах рассказать историю человеческого растения, то это история перегонки пространства в длительность. Где-то до шести лет он мыслит при помощи телесных движений, одно из которых — речь, напряжение связок. То есть до того момента, когда он осознаёт существование прямой перспективы. Ему кажется, что, удаляясь, предметы стремительно
уменьшаются, и можно, протянув руку, схватить крохотный автомобильчик двумя пальцами. Иногда это удаётся. Где-то до шести лет он прозрачен, сквозь него можно ходить. Один раз он играет в своей комнате: резиновые звери, машинки, несколько больших пластмассовых кукол, принадлежащих старшей сестре. Берёт их в руки, разглядывает: ему нравятся глаза, выпуклые, с полупрозрачными радужками и тёмными зрачками. Если положить куклу навзничь, густо нарезанные пластмассовые ресницы опускаются. Такими глазами она может видеть. Но уши и губы приносят разочарование: крошечная раковина просто отпечатана в пластмассе, между пухлыми раскрашенными губами нет никакого зазора. Зато зазоры обнаруживаются в самых неподходящих местах, там, где прикрепляются руки и ноги, если стянуть с кукол плюшевые одёжки. Он берёт со спинки стула тонкий ремешок из поддельной лакированной кожи и хлещет кукол по гладким пластмассовым спинам: может быть, у них прорежется голос. Куклы молчат. Он не уверен в том, что они вообще что-нибудь чувствуют: на спинах не видно никаких следов. Тогда он идёт к подзеркальной тумбочке, где мать держит свои краски для лица, сгребает в горсть синие глазные тени, румяна, помаду. После каждого удара он рисует на теле куклы синяк или красную полосу: теперь он уверен, они почувствовали. Куклы молчат. Он переворачивает их, заглядывает в пластмассовые глаза: невозмутимы. Тогда он достаёт из ящика стола моток с нитками и вешает кукол на дверных ручках. Они покачиваются и продолжают смотреть. Приходит отец, видит повешенных кукол, начинает кричать. Грозится избить его, если ещё когда-нибудь увидит что-то подобное.
Он не хочет, чтобы его избили и изобретает бестелесное мышление.
Есть лица, которые выставляют вперёд себя заграждающимся жестом, как ладонь, и ещё лица, сжатые в кулак от гнева или бессилия, или вот лицо, протянутое за подаянием: кто-то положил в него пуговицу непростую, с перламутровой раковинкой, или что-то такое, и вот оно в недоумении: что это — дар? Насмешка?
Она говорит: да, мы ещё не определились с тем, как их различать, а это очень просто — начинать следует всегда с носа. В некоторых случаях этого бывает достаточно и можно закончить носом же. Этот был крупный, немного взгорбленный, с глубокими симметричными вдавлинами на кончике, плотно прижатыми ноздрями. Сразу видно, что он очень привязан к своей владелице и только по этой причине всегда остаётся на её лице и не уходит куда-нибудь жить самостоятельно. Если поманить его каким-нибудь привлекательным запахом — пижмой, растёртой между пальцами, полынью или чёрным шоколадом, то он немедленно оживляется, шевелится, раздувает и снова сжимает ноздри, как жеребёнок, вытягивая за собой всё остальное лицо. Всегда следует носить в кармане две-три коробочки, в которых хранятся запахи.
Она говорит всегда как будто не с тобой. Сперва это странно, неловко, всякий раз ты испытываешь мучительное желание оглянуться — не стоит ли у тебя за плечом кто-то, к кому она обращается на самом деле. Иногда
желание побеждает: ты оборачиваешься. За спиной никого нет. Вас вообще всего двое в этой комнате, не господу же богу она хочет отвести глаза, не настолько же она простодушна. Почему не с тобой? Это сразу видно: всё, что она говорит, или, по крайности, две трети — не правда, но и не ложь, если понимать под ложью сознательное желание ввести собеседника в заблуждение. Часто несовпадения оказываются чересчур нарочитыми, демонстративно пренебрегающими всем, что вам известно о ней и об устройстве мира в целом. Ты произносишь две или три фразы и, даже не глядя, можешь быть уверен: в это время она смотрит тебе в рот, совершенно буквально, точно имеет способность видеть слова и тут же, на глазок, оценивать по весу, внушительности и плотности. Тут всё ясно: она ловец слов. Вот попалось одно, остановившее её внимание: это может быть любое слово — «шёлк», «гипофиз», «отстранённость» — у неё спутанный, непредсказуемый вкус — и теперь внимательно следите за её носом: горбинка напряглась, ноздри на секунду расширились и словно втянули в себя глянувшееся слово. Теперь она говорит. Больше всего это напоминает плетение кружев на коклюшках, где слово собеседника — булавка, необходимая точка опоры, на которой держится речь, но которую после вынимают безо всякого ущерба. Поищите потом себя в этом узоре — нипочём не найдёте, а, между тем, вы твёрдо знаете, что ваше присутствие совершенно необходимо. До какой степени важно, чтобы это было именно ваше присутствие — другой вопрос. У неё много булавок: она хранит их в особом коробке и носит с собой, как вы носите запахи, вытаскивает ту или другую по мере необходимости, и вы никогда не знаете, когда понадобитесь ей в следующий раз: вы ведь не видите всего узора целиком. Иногда ему хочется причинить ей какую-нибудь боль, вытащить булавку, насильно приколоть взгляд через плечо к своему лицу. Тогда она плачет, как дитя. Видно, какие у неё детские щёки и губы, вовсе не идущие к носу и глубоким подглазным впадинам, точно она специально их подбирала по принципу несхожести. Он чувствует себя чёрствым неприятным насекомым, прекращает попытки добыть из неё человеческих слов и утешает её.
Очень плохо, хуже некуда
Когда мне было лет десять, я каждую неделю покупал себе из карманных денег газету «Скандалы» и прочитывал её от корки до корки. Это была жёлтая газетёнка, не содержавшая ни слова правды, чем мне и нравилась. Правда была повсюду и не содержала в себе ничего притягательного, а только отравляла жизнь. Стояло начало девяностых, в свободной продаже не было ни хлеба, ни яиц, ни сахара, ни школьных тетрадей, начало девяностых стояло себе и стояло, не желая никуда двигаться. Мне было десять лет, с чего я начал, и воображение моё жаждало непристойных или же леденящих кровь историй, на которые газета «Скандалы» была щедра как никто другой.
В одном номере целая страница была отведена под рассказ о двух девушках-лесбиянках, живущих в отдалённом маленьком городе, одна из которых была вампиром. Её подруга, поскольку была добра и сильно к ней привязана, время от времени приотворяла себе вену на правом запястье, осторожно, чтобы не повредить сухожилие, и отдавала чуть-чуть своей крови, не более пятидесяти граммов, чтобы немного притупить жажду, снедавшую несчастную девушку, и при этом не ослабеть окончательно. Одной было около восемнадцати, другой девятнадцать лет. Эта история казалась мне бесконечно трогательной, когда я представлял себе маленький город с нечистыми улицами, неряшливыми домами, возле которых целыми днями просиживали старухи в шерстяных платках, отпускавшие нелестные замечания по адресу всех входивших и выходивших, с огромными стаями бездомных собак, водившихся возле мясокомбината, где зарплату давно платили мясными обрезками, и то не каждый месяц. Зимой убожество городка было немного прикрыто снегом, сутками стоявшим наподобие взвеси, так что невозможно было ничего разглядеть, автомобили днём и ночью не выключали фар, люди закутывались в дутые куртки и до самых глаз закрывались шарфами, так что узнавали друг друга лишь по походке или окликнув друг друга.
Прочитанные номера я сначала отдавал Аглае, чтобы она тоже могла с ними ознакомиться, а потом употреблял в дело: разрезывал на узкие полоски и оклеивал огромную голову быка, необходимую для школьного спектакля, намеченного к Новому Году, в котором рассказывалось о том, как Тесей убивает Минотавра. Все ученики должны были принять в спектакле какое-нибудь участие, взять на себя одну из ролей, или украшать сцену, или поднимать занавес, или петь в хоре. Мне не хотелось ничего этого делать, я ничего не понимал в театральной игре, не умел петь в хоре и вообще старался держаться от других детей подальше, потому что меня пугали их дикие и залихватские повадки. Поэтому я сказал, что готов взять на себя изготовление головы Минотавра, и все с этим согласились, потому что никому не хотелось этим заниматься. Роль Ариадны досталась Аглае, потому что она была самая красивая, а ещё потому, что она сама вызвалась её исполнять, и никто не стал возражать, потому что все были согласны с тем, что Аглая самая красивая, и ещё потому, что у неё было такое необычное имя, каким никого больше, кроме неё, не звали, в нашем классе девочек обычно звали светами или ленами, на худой конец оксанами.
Итак, разрезая газету на узкие полосы, я обмазывал голову Минотавра клейстером и наклеивал их в произвольном порядке поверх высохших слоёв. Мне казалось очень забавным, что голова будет вся состоять из скандалов, сплетен о телезвёздах, вымышленных сообщений о девушках-лесбиянках, одна из которых была вампиром, или об одной актрисе, которую похитили инопланетяне для того, чтобы осеменить её марсианской спермой. Ещё забавней было то, что о содержании этой головы никто не догадывался, кроме Аглаи, стало быть, как и в сюжете нашей глупой театральной постановки, она является обладательницей некоторой тайны. Тайна была из плохоньких, как раз соответствующих случаю.
А пока что я воображал, как две девушки-лесбиянки греются в крошечной комнатке в коммунальной квартире, где они спрятались от метели и всего света, где пол устлан газетами, а единственная тусклая лампочка обёрнута колпаком из коричневой ячеистой пластмассы, какую кладут в коробки с конфетами. Конфет они, впрочем, давно не видели. Старшая девушка, пьющая кровь, работает на разрушающемся на глазах мясокомбинате, хотя кровь животных не может успокоить её жажду, всё же вид этой крови ей не неприятен и отчасти успокаивает. На общей коммунальной кухне они вдвоём жарят шипящее отфыркивающееся мясо с чёрным перцем, а потом едят его руками, запивая дешёвым красным вином из пакетов, но так бывает не каждый день, а лишь время от времени. Иногда по выходным они ходят в клуб на дискотеку, причём младшая надевает на запястье кожаную повязку с шипами, какие носят металлисты, для того, чтобы скрыть шрамы от надрезов, а старшая надевает на голову чёрную косынку с узором из черепов и скрещенных костей. Там они танцуют под очень плохую и очень громкую музыку и знакомятся с молодыми людьми быковатой наружности. Обе девушки терпеть не могут этих молодых людей, от которых пахнет потом, коктейлем «отвёртка» и недоброй животной мужественностью, вполне довольствуясь друг другом, но, тем не менее, заигрывают с ними, всячески намекая на то, что желали бы заняться любовью втроём. Подцепив какого-нибудь, они уводят его в подсобное помещение на территории фабрики игрушек, которая давно не работает, потому что никто не покупает уродливые, не соответствующие нормам санитарной гигиены изделия, которые там изготовлялись, а ещё потому, что людям нынче не до игрушек, там быстро перерезают ему горло скальпелем, обёрнутым липкой лентой, и тогда старшая долго и с наслаждением пьёт хлещущую из раны кровь, а младшая стоит на стрёме, чтобы никто нечаянно их не застукал за таким неподобающим их полу и возрасту занятием. Часть крови девушки сцеживают в пластиковые бутылки из-под «спрайта» и уносят с собой. Но так бывает не часто, а лишь время от времени. В те времена люди нередко пропадали, иногда становились жертвами криминальных разборок, а нередко и просто так, безо всякой умопостигаемой причины. Никто не подозревал девушек в их убийственной деятельности. Они возвращались домой, складывали пластиковые бутылки в полиэтиленовый пакет и вешали за окно, чтобы кровь не свернулась и оставалась свежей на морозе, потом долго любили друг друга, накрывшись одеялом, сшитых из цветных лоскутов, причём от лампы под коричневым колпаком по стенам и потолку ползли шоколадные вкусные пятна.
Каждую неделю, вооружившись кисточкой и стеклянной банкой с клейстером, я клеил голову Минотавра, которая раз за разом становилась всё более бесформенной и отвратительной. Она вызывала у меня чувство брезгливости, и я с ужасом ждал того дня, когда мне придётся предъявить свой шедевр классному руководителю. Классный руководитель была красивая молодая женщина с большими тёмными влажными глазами, как у оленёнка Бемби, всегда немного печальными, однажды мы с Аглаей были у неё в гостях, она позволила нам погладить своего пекинеса, маленького, с вытаращенными глазами, которые, казалось, готовы были скатиться по его монголоидным крепким скулам, как большие карие слёзы, и подарила мне книжку стихов поэта Ходасевича, потому что знала о моём пристрастии к чтению (о моей любви к газете «Скандалы» она, конечно, не подозревала). Я слышал, что эти собаки действительно иногда, придя в чрезмерное возбуждение, так таращат глаза, что яблоки выпадают из глазниц и повисают на тоненьких волокнах, и тогда хозяевам приходится вправлять их на место. Я очень осторожно гладил пекинеса, трепеща от мысли, что его выпуклые, как леденцы, глаза, чего доброго, могут выкатиться и лечь прямо мне в руку, так что даже испытал лёгкое отвращение, вообразив, что влажный шар касается моей кожи. Тогда-то классная руководительница отозвала меня в сторону и вручила тоненькую книжку, сказав, что это может быть мне полезно. Книжка была желтоватая и отпечатана с ерами, что, как мне казалось, делало её необыкновенной, я не знал, как благодарить классную руководительницу, которая была красивая, никогда не кричала на детей, что бы они ни сделали, а только смотрела своими большими тёмными и скользкими глазами, которые тоже, казалось, могли выкатиться от огорчения, так что просто сказал «спасибо» и положил книжку в портфель. Мне было стыдно, что я читаю газету «Скандалы» и знаю про лесбиянок.
Раз за разом всё более подробно я представлял себе девушек из маленького богом забытого городка где-то на севере страны, такого маленького и такого забытого, что редакция газеты не сочла нужным даже упомянуть его имя, возможно, желая сохранить тайну девушек. Тем не менее, их фотография, чёрно-белая и в плохом разрешении, но всё равно похожая, разошлась по всем городам страны, где жители покупали газету «Скандалы», чтобы внести умеренное разнообразие в своё ничтожное существование, и вскоре подруги оказались в центре внимания своих голодных и обозлённых сограждан.
Родители младшей, и прежде осуждавшие поведение своей дочери, потому что она ушла из дома, поступила в медицинское училище, где училась на медсестру, а медсёстрам почти ничего не платят, и потому что она возмутительным образом сожительствует со своей подругой на глазах у всего города, потребовали, чтобы она вернулась домой, потому что им стало невозможно смотреть в глаза соседям, которые теперь знают, что их дочь лесбиянка и вампир. И, хотя девушки возмущённо отрицали справедливость этих слухов, указывая на то, что газета «Скандалы» печатает всякий вздор, высосанный из пальца, которому ни один разумный человек верить не станет, всё-таки родители в один прекрасный день явились в коммунальную квартиру в сопровождении лейтенанта милиции и увели свою дочь, которая пыталась сопротивляться, но, поскольку ей ещё не исполнилось восемнадцати, ничего не смогла поделать. На прощание она выкрикнула своей подруге, что непременно вернётся, как только станет совершеннолетней, и день рождения они отпразднуют вместе, когда уже никто не сможет им помешать, и очень сильно бранилась всеми непотребными словами, которые только знала.
После этого я возненавидел газету «Скандалы», из-за бестактного вмешательства которой разыгралась эта драма, позабыв, что сам только что выдумал эту душераздирающую и, по правде сказать, довольно бездарную историю, и пожелал, чтобы редакция этой газеты сгорела, главный редактор был отдан под суд за распространение заведомо ложной информации, а все сотрудники до одного были уволены. Я разрезал листы на очень маленькие кусочки, вкладывая всю свою ярость в это занятие, как будто эта ярость, не удовлетворившись малостью предмета, к которому была приложена, могла, слившись в единый поток, обрести действенность и поразить вероломных сотрудников ненавистного мне печатного органа, в угоду своей алчности и легкомыслию воспользовавшегося доверием двух невинных девушек и разрушившего их жизнь. Я до такой степени возненавидел «Скандалы», что кромсал их вдоль, и поперёк, и по диагонали, и в любом направлении, словно ожидая, что из страниц вот-вот потечёт кровь, однако ничего этого не происходило, и я продолжал употреблять обрезки для сооружения головы Минотавра, чей вид становился поистине чудовищным. Выпуклые глаза пялились рябыми бельмами, ноздри криво раздувались, один рог был короче другого, точно это были крабьи клешни. Скоро уже близилась театральная постановка, Аглая заходила теперь не так часто, всё свое время употребляя на репетиции, а в свободное время постоянно бормотала себе под нос слова своей роли: «О Чужестранец! Я укажу тебе путь из лабиринта и помогу уничтожить чудовище!» — и прочую чепуху, которую мы все вместе сочинили на уроке внеклассного чтения под управлением нашей классной руководительницы. Следовало поторопиться с работой, а заодно и закончить с историей двух девушек из маленького северного городка, ставших жертвами человеческого бессердечия и неприкрытого цинизма газеты «Скандалы».
Оставшись одна, старшая девушка сильно затосковала. Убогая жизнь в крохотной комнате коммунальной
квартиры, прежде освещённая присутствием любимой подруги, лишилась всякого удовольствия и смысла. Соседи после визита родителей второй девушки в сопровождении лейтенанта милиции стали не по-доброму смотреть, прятали вещи, еле здоровались и, стоило ей выйти из кухни, говорили, так, чтобы их было слышно, всякие гадости. Мясокомбинат закрыли, потому что больше не могли платить зарплату работникам, стало нечего есть. Девушка тосковала по своей подруге, по вкусу её тёплой дружественной крови, которая была приятней всякой другой, на коже началось раздражение, синеватыми звёздами загоравшееся на животе, груди и ляжках и вскоре распространившееся по всей коже. Особенно трудно становилось, когда над городом поднималась полная луна и городские шизофреники, число коих за последние время в разы увеличилось, бродили по городу, как сомнамбулы, шаря бессмысленным взглядом по лицам прохожих и выкрикивая всякие глупости, которые услышали по радио или прочитали в газетах. Тогда девушку охватывала неумолимая жажда крови, так что она сильно закусывала кисть и после долго слизывала скудно сочащуюся кровь. В один прекрасный день она не выдержала и, зажав в кармане скальпель, который её исчезнувшая подруга украла в медицинском училище, где училась на медсестру, с обёрнутой липкой лентой рукояткой, отправилась на улицу в поисках жертвы.
Я закончил клеить голову Минотавра, когда до представления оставалась неделя, и теперь наспех покрывал её красной и коричневой краской, стараясь придать ей как можно более зловещий и пугающий вид. Когда красная краска из набора гуаши закончилась, а она сделала это очень быстро, пришлось воспользоваться остатками масляной краски бурого цвета, оставшейся после ремонта, которой были покрашены плинтусы в квартире. Минотавр оказался пегим, бурым, красным, пачкал руки, не желал сохнуть и выглядел жалко. Я вынес его на балкон, чтобы он не вонял. Глаза я сделал чёрными, с воспалёнными белками, потому что на них перетекла красная краска с надбровных дуг, и осоловелыми. Я подумал, что, встретившись с таким чудовищем, Тесей даже не успеет вытащить меч из ножен и сразу умрёт от страха, тогда шести юношам и семи девушкам, в роли которых была задействована добрая половина класса, тоже придёт конец, а бедная Ариадна никогда не выйдет замуж. Впрочем, думал я, она и так не выйдет замуж, ведь, убив Минотавра, Тесей не сдержит данное ей обещанье и не увезёт её в Афины, после чего она сделается супругой бога Диониса, то есть станет алкоголичкой. А если так, то не имеет значения, хороша или плоха голова Минотавра, подумал я и понёс плод своего кропотливого труда, состоящий из сомнительной и недостоверной информации, на суд классной руководительницы.
Классная руководительница посмотрела на голову Минотавра и взгляд её больших глаз, словно подёрнутых влагой, стал ещё печальней. Однако она похвалила меня, потому что была очень доброй и никогда никого не ругала, сказала, что я хорошо поработал и чтобы я обязательно приходил на спектакль, потому что мне будет приятно посмотреть, как голова Минотавра смотрится на сцене, а ещё потому, что все очень старались, особенно Аглая, с которой мы дружим и которую мне обязательно следует ободрить своим присутствием. Она так сказала, потому что знала — я бы никогда не пришёл на спектакль по доброй воле, если только меня не попросить об этом специально, потому что терпеть не могу школьные спектакли, когда дети выряжаются в нелепые костюмы и без всякого выражения произносят слова, смысла которых не понимают, а я его понимал и находил очень глупым. Но я всё равно решил пойти, потому что хотел посмотреть на Аглаю, наряженную и причёсанную как царская дочь (что бы это ни значило), и потому что знал, что по случаю спектакля ей разрешат накрасить лицо, и щёки, и ресницы, которые у неё и так были очень длинные и чёрные, и даже наложить на веки разноцветные блёстки, и, кроме того, мне не хотелось, чтобы другие подумали, будто мне стыдно за голову Минотавра, которую я сделал. А пока что мне предстояла самая печальная часть истории о девушке-лесбиянке, любившей пить человеческую кровь.
Итак, в ночь полнолуния, когда оставалась всего неделя до того дня, когда её подруга достигнет совершеннолетия и сможет делать всё, что ей заблагорассудится, девушка, любившая пить кровь, решилась выйти на улицу и найти себе жертву, потому что жажда сделалась совершенно нестерпимой, зловещая сыпь добралась уже до кончиков пальцев, глаза постоянно слезились, а слюна приобрела тот совершенно особенный вкус, который напоминает всем вампирам о том, что им пора отправляться на охоту. Был самый конец зимы, снег начал подтаивать, а к вечеру все дороги покрывались скользкой коркой, так что девушка постоянно балансировала, стараясь не упасть, и при этом всё время оглядывалась по сторонам, не идёт ли кто. Так, спотыкаясь и оглядываясь, она проследовала мимо заброшенного мясокомбината, где когда-то работала, мимо медицинского училища, где её далёкая и теперь недоступная подруга училась на медсестру, мимо детского сада и библиотеки, пока не дошла до самого края города, где начинался редкий и небезопасный лес. Здесь у неё был шанс встретить какого-нибудь нетрезвого одинокого прохожего и наспех утолить жажду.
Внезапно её окликнули. Она обернулась и прищурилась, потому что из-за сумерек и мелкого полуснега- полудождя, весь день валившегося с неба, ей было плохо видно. Группа подростков ПТУшного вида что-то кричала ей вслед. Она решила не обращать внимание и как можно быстрее скрыться от них, но подростки, видимо, заинтересовались и догнали её, окружив со всех сторон.
Э, да это же та самая девица, которая питается кровью! — сказал один из них, от которого очень сильно пахло коктейлем «отвёртка».
Это точно она, — подтвердил другой, у которого был очень писклявый надтреснутый голос.
Лесбиянка, которая пьёт кровь! — восхищённо пробасил третий, в чёрной вязаной шапке. Они все как будто бы только и мечтали об этой встрече.
Дайте мне пройти, — грубо сказала девушка, любившая пить кровь. Ей совсем не хотелось общаться с этими нетрезвыми и способными на всякие дурные дела подростками.
Куда ты так торопишься? У тебя, наверное, свидание? — сказал подросток в вязаной шапке.
Да, с её подружкой. Они будут лизаться и пить друг у друга кровь! — предположил тот, от которого пахло отвёрткой. А тот, у которого был писклявый и надтреснутый голос, не придумал, что сказать, и просто мерзко захихикал.
Дайте мне пройти, — повторила девушка, любившая пить кровь. Её всю колотило, и она понимала, что если немедленно не получит крови, то её всю скрутит и она не сможет сдвинуться с места, рухнет на землю и так и останется лежать и корчиться. Но подростки не позволили ей пройти:
Куда? Мы ещё не закончили!
Подростки слегка робели. Они ещё никогда в жизни никого не убивали, а тут им представился такой удобный случай, и они не знали, как подступиться к делу. Им было неловко и хотелось, чтобы рядом оказался кто-то более взрослый и опытный, кто уже имел дело с вампи- рами-лесбиянками и научил бы, как с ними обходиться. От неудобства они стали особенно вежливыми и очень застенчивыми.
Нечего мне с вами обсуждать, — сказала девушка, любившая пить кровь. Она чувствовала, что её пальцы сводит судорога, а колени подгибаются. Ей очень хотелось как можно скорей отделаться от навязчивых подростков и поспешить напиться чьей-нибудь крови.
Как это нечего? — спросил тот, кто выпил очень много коктейля «отвёртка». — Ты должна нам рассказать, как трахаются лесбиянки и какая на вкус человеческая кровь. Тогда мы тебя отпустим.
Не знаю, — сказала девушка, любившая пить кровь, — понятия не имею. — и снова попыталась уйти. Тогда тот, на котором была чёрная вязаная шапка, схватил её за плечо:
Стой! Мы тебя не отпускаем. Отвечай на вопросы! — всё это он проговорил быстро и неубедительно, потому что общий страх перед тем, как они сейчас будут убивать вампира-лесбиянку, передался ему, сковал его движения и сделал речь неуверенной и высокомерной.
Пойди к чёрту! — выкрикнула девушка, любившая пить кровь, потому что подступающая тошнота и желание немедленно выпить крови сделали её очень нервной. Чтобы освободиться, она откинула голову и изо всех сил стукнула лбом подростка в чёрной шапке, так что у неё в ушах зазвенело. Поскольку подросток в шапке был немного ниже ростом, со стороны можно было подумать, что она его в чём-то наставляет с излишней горячностью. Подросток в чёрной шапке изумлённо отпрянул. Остальные тоже очень удивились. Теперь уже они чувствовали свою правоту и понимали, что судьба к ним благосклонна и одобряет их начинания.
Она дерётся! — воскликнул подросток с неприятно-писклявым голосом.
Она только что его ударила! — подхватил тот, что выпил слишком много коктейля «отвёртка».
Ты чего? — в голосе потерпевшего в чёрной вязаной шапке звучало удивление, и обида, и негодование. Он выхватил из кармана кулак, унизанный толстыми железными перстнями, и двинул девушку, любившую кровь, в челюсть.
И тот, у которого был неприятный писклявый голос, достал откуда-то из-за пазухи почти пустую пивную бутылку, и изо всех сил ударил девушку, любившую пить кровь, по голове.
А тот, от которого пахло коктейлем «отвёртка», вынул из кармана маленький ножичек с выскакивающим лезвием и пырнул девушку, любившую пить кровь, в бок.
И так они по очереди ударяли, и кололи, и пинали девушку, любившую пить кровь, а она так ослабла, что еле- еле сопротивлялась, но ничего не могла сделать, потом упала на землю и забилась в корчах, пока трое подростков, вдохновлённых снизошедшей на них благодатью, продолжали её пинать, колоть и избивать, пока не увидели, что она вся покрыта кровью, что она тихо стонет и совсем не сопротивляется.
Всё, хватит, — сказал подросток в вязаной шапке, — она уже еле дышит, я весь взмок.
Давайте расколем ей голову, — предложил тот, у которого был писклявый голос.
Нет, давайте перережем ей горло, — сказал тот, который пил отвёртку. Он приставил свой ножичек к горлу девушки, любившей пить кровь, которая слабо пошевелилась и застонала. Никто из них не знал, как правильно перерезывать горла, все были озадачены. Тот, что с писклявым голосом, выхватил у своего товарища ножичек и стал тыкать им вслепую в шею девушки, любившей пить кровь, но всё никак не мог попасть в нужное место и только извлекал из девушки, любившей пить кровь, глухие стоны.
Ничего не умеешь, — сказал тот, что был в вязаной шапке, отнял ножичек и начал пилить шею девушки в районе кадыка. Но лезвие ножичка было тупым, и опять ничего не получалось, и все чувствовали себя ужасно утомлёнными, потому что им хотелось уже закончить с этим и пойти выпить ещё «отвёртки».
Тут девушка, любившая пить кровь, на секунду очнулась и изо всех сил вцепилась подростку в шапке в запястье той руки, в которой он держал ножичек, подросток взвизгнул и попытался вырваться, а остальные тут же кинулись ему на помощь и принялись добивать девушку, любившую пить кровь, ногами и велосипедной цепью, и продолжали до тех пор, пока она не разжала зубов и не затихла. Тогда они оттащили тело девушки, любившей пить кровь, в сторону, бросили его в сугроб и присыпали снегом. Молодой человек в вязаной шапке, у которого из запястья хлестала кровь, выругался, стащил свою шапку и прижал её к запястью.
Слышь, теперь ты тоже станешь вампиром, — осторожно предположил любитель коктейля «отвёртка».
Ага, сто пудов станешь, — поддержал его писклявый.
Да пошли вы… — неуверенно ругнулся укушенный. Он чувствовал лёгкую неловкость перед содеянным, как будто выполнил какую-то необычайно ответственную задачу, и испытывал теперь потребность перед кем-нибудь похвастаться, а кроме того, у него болела рука.
Будешь ходить по улицам и выискивать жертвы! — предрёк писклявый.
Как Дракула! — подхватил владелец ножичка.
Да пошли вы… — повторил укушенный, не найдя, что ещё сказать.
Так, по-доброму переругиваясь, они отправились прочь с места происшествия, а девушка, любившая пить кровь, осталась лежать в снегу и через несколько часов скончалась от холода и полученных ран.
Итак, наступил день театрального представления. Все ученики, не задействованные в спектакле, явились принаряженные, также были родители, ученики смежных классов, которых в обязательном порядке заставили присутствовать на представлении, учителя и ещё какие-то люди. Представление было из рук вон плохое. Семь юношей и девушек, приготовленные на заклание, закутанные в простыни поверх обычной одежды, стояли рядком, мялись и изо всех сил старались не смеяться. Иногда они всё-таки смеялись. Тесей с картонным мечом потерянно стоял посреди сцены и очень хотел уйти. Когда на сцене появился Минотавр, все зрители прыснули. Пегий и пятнистый, с кривыми рогами разной величины, он был смешон. Хороша была только Аглая: в одеянии из алой шелковистой ткани, сделанном из старой портьеры, с волосами, собранными в высокий хвост, подкрашенная и с серебряными блёстками на веках, она выглядела великолепно и читала свой текст с выражением и подлинным чувством. В протянутой руке она держала клубок ниток, поверх которого была накручена ёлочная мишура и дождик, так что весь клубок сиял и переливался. Я подумал, что лучше бы прогнать всю эту нелепую труппу со сцены и оставить одну лишь
Аглаю, чтобы все могли видеть, какая она красивая и талантливая, и она могла бы прочитать свой монолог, обращаясь к зрителям. Как бы то ни было, скоро её роль подошла к концу и Аглая удалилась, предоставив место на сцене Тесею, чтобы он сразился с Минотавром и после, влекомый путеводной нитью, вышел из лабиринта. Сражение было коротким и бескровным, так что голова Минотавра скоро слетела с плеч и была водружена посреди сцены, сам Минотавр, прикрыв оставшуюся, человеческую голову куском красной ткани, изображавшей потоки крови, тихонько уполз со сцены, а спасённые девушки и юноши, слившись в нестройном хоре, принялись благодарить Тесея. Потом был опущен импровизированный занавес, и все были очень довольны, что спектакль закончился. Зрители поаплодировали актёрам и начали покидать зрительный зал, обрадовавшись, что могут идти по домам. Я не спешил последовать их примеру, потому что имел свою тайную цель: ободрённый вниманием классной руководительницы, я записывал историю о девушках-лесбиянках из маленького северного города в толстую тетрадь и хотел теперь представить своё произведение на суд классной руководительницы. Я думал о том, что она подарила мне книжку стихов, и ещё о том, что она закрыла глаза на уродство моего Минотавра, и про выпуклые глаза пекинеса, которые могут выпасть; я решил, что она должна прочитать мою историю и сказать всё, что она думает о ней. Я выждал, когда классная руководительница освободится, подошёл к ней и тихо сказал, что написал повесть и очень хотел бы услышать её мнение. Классная руководительница ласково улыбнулась, взяла тетрадь и сказала, что непременно прочитает. Я просиял и отправился на поиски Аглаи, чтобы сказать ей, как она прекрасно выглядела на сцене, и проводить домой.
Потом начались новогодние праздники, потом каникулы, разговор с классной руководительницей отодвинулся на неопределённое время. Я мог целыми днями читать книжки, играть с Аглаей и почти перестал думать о том, какое впечатление моя повесть произведёт на классную руководительницу. Иногда я подумывал о том, что дальше случилось со второй, младшей девуш- кой-лесбиянкой после того, как ей исполнилось восемнадцать лет. Как она, став свободной, вернулась в место их с подругой прежнего счастливого обитания и, никого не обнаружив, бросилась на поиски и, в конце концов, отыскала в морге её тело, которое никто не забрал и не смог опознать. Или она, преисполнившись духом мщения, стала бродить по улицам в поисках убийц. Или сама стала вампиром и начала преследовать одиноких прохожих. А иногда мне казалось, что старшая девушка не умерла, что она выжила и смогла выбраться из-под снега. Или что подросток в чёрной шапке сам стал вампиром и сперва убил своих преступных друзей, а после и сам был убит в схватке с очередной своей жертвой. Возможно, это была подруга девушки, любившей пить кровь, которая, не зная об этом, сумела совершить возмездие. Я никогда больше не покупал газету «Скандалы», с которой всё началось. Я погружался в мысли о том, как дальше могли бы развернуться события, путался в версиях, иногда волевым усилием пытался выкинуть всю эту историю из головы, но ничего не мог с собой поделать.
В первый день после каникул я не мог дождаться, когда же смогу поговорить с классной руководительницей. Слушал учителей вполуха и даже удостоился замечания в дневнике за невнимательность. Наконец, уроки закончились. Оробев, я подошёл к классной руководительнице и тихо спросил её, прочитала ли она мою повесть и что о ней думает. Классная руководительница взглянула на меня своими большими глазами, которые были очень печальны, печальней, чем обычно. Она сказала: «Очень плохо, хуже некуда. Откуда у тебя в голове взялись такие мысли? Ты что, читаешь бульварные газеты? Почему твои родители позволяют тебе их читать? Мне нужно с ними поговорить». Она сказала: «Думаю, тебе стоит поговорить со школьным психологом. Это ненормально — в твоём возрасте сочинять такие вещи. Я думаю, серьёзная беседа со специалистом тебе поможет». Она сказала: «Твою повесть я пока тебе не могу отдать. Я должна показать её твоим родителям и школьному психологу. Кроме того, ты делаешь очень много орфографических ошибок. В твоих диктантах и сочинениях ты деля ешь их гораздо меньше». Она сказала: «Давай пока что забудем об этом. Давай договоримся: ты больше не будешь писать таких повестей и даже думать о них. Если ты мне это обещаешь, то я не буду говорить с твоими родителями и ты сможешь избежать встречи со школьным психологом. А тетрадь пусть побудет пока у меня». Она была очень добрая, и по её глазам я понял, что она очень расстроена и хочет избавить меня от неприятностей с родителями. Я не знал, что сказать. Я сказал: хорошо, пусть тетрадь останется у неё, и обещал больше не писать таких повестей и даже не думать о них. Мне не хотелось идти к школьному психологу. Я пошёл домой и старался с тех пор не писать повестей и даже не думать о них.
Мне было печально и одиноко, словно кто-то отнял у меня лучшую и важнейшую часть жизни, толком не объяснив причину. Это было обидно и непонятно. Я снова стал читать газету «Скандалы», статьи о людях, торгующих человеческими органами, о косметических препаратах, которые делают из человеческих зародышей, об инопланетянине Алёше, которого нашла и воспитывала одна старушка из русской глубинки, и о других, которые похищают людей для того, чтобы встраивать в их мозг датчики и потом всегда знать, что происходит в мире людей. Ничто не приносило мне утешения. Из головы не выходили слова классной руководительницы о том, что моя повесть плохая, хуже некуда, и что таких повестей писать больше не следует. Я подумал: что, если классная руководительница ошиблась? Может быть, повесть вовсе не так дурна, просто классная руководительница очень чувствительная и ей неприятно читать про вампиров и убийц. Я решил написать другую повесть — о людях, похищенных летающими тарелками, и написал её, и принёс классной руководительнице. Я старался, чтобы в повести не было никаких страшных сцен и ничего неприличного. Сперва классная руководительница испугалась и сказала, что я ей обещал больше не писать повестей, но я уверил её, что эта повесть совсем другая. Тогда она взяла эту повесть и обещала посмотреть. И вот с тех пор я жду её ответа, всё жду и жду, потому что начались школьные каникулы и все разъехались, и Аглая, и я тоже уехал в деревню, я не знаю, чем это всё закончится, и что скажет классная руководительница, разрешит ли она мне сочинить ещё одну повесть или хотя бы подумать о ней, до окончательного вердикта ещё очень много времени, целая куча времени, и от этого времени делается страшно, такое оно пустое, и никчёмное, и непонятно, кто его сделал в таком количестве и с какой целью. О девушках-лесбиянках, одна из которых любила пить кровь, я больше не думаю.
VI
Ландшафт и камера
Ландшафты сопротивляются любительской съёмке: её удел — здания и мелкие предметы, сподручные людям. В мире трёхмерном город хорош, когда правильно вписан в ландшафт, в мире двухмерном разве что ландшафт удачно уместится между расклёшенных перспективой строений. Лишённый рукотворного обрамления, ландшафт исполняется совершенным безразличием к нашему взгляду, тщетно ищущему возврата прежних ощущений: он похож на то, что сохранила наша память, не больше, чем нотный значок на означаемый им звук. Большая вода на всех снимках всегда одна и та же, она ускользает от нас в своей неподвижности.
Как нам, в таком случае, говорить о большой воде? Скажем: когда катер пересекает Охридское озеро вдоль, держась середины, остановите взгляд на горах: они окажутся совершенно неподвижными.
Крошечные македонские церкви заласканы со всех сторон обходительными видоискателями, согреты
вспышками, как ручные белки в Петергофе. Кажется, они иногда незаметно изменяют положение, чтобы лучше уместиться в кадр. Охридское озеро нижет и нижет себя мягкими складками, его дыхание ровно и проходит глубоко под водой. Озеро никуда не движется, горы никуда не движутся. Они почти как Бог: можно подумать, будто они умерли, или не жили вовсе.
Слева по ходу церковь Св. Заума, прямо по ходу церковь Св. Наума. На изразце вверху ворот святой Наум держит за шкирку небольшого пёсика: это медведь. Слева от входа погребён сам святой, люди нагибаются, заходят, осеняют себя крестным знамением и прикладываются ухом к плите. Во дворе, мощенном брусчаткой, рассыпаны бесстыжие зёрна кукурузы: здесь живут фазаны. Выходя, мы спрашиваем у Арны, что слушают люди, прикладывающиеся к плите, она отвечает: «они слушают, как бьётся сердце. Я — не слышала, как оно бьётся. Некоторые — слышат». Там, где мы поставим тире, Арна поднимет и без того высоко изогнутые брови, так что лоб уложится двумя удивлёнными полукружьями, чтобы нам было понятней.
Девушки ловят камерами фазана, фазан убегает. Снова и снова посещает назойливая мысль: на скольких чужих любительских снимках мы — случайно — продолжаем существовать элементами фона?
T'ga za jug
Зелёные грецкие орехи под толстой и мягкой кожурой с ничем несмываемым соком, их разбивают придорожными камнями о придорожные камни, стараясь не запачкать пальцев; из них выколупывается скользкий орешек-выкидыш. Черепная коробка его мягкая, можно раздавить в кулаке, а мозг цвета слоновой кости, ни с чем не сравнимый на вкус, если только снять с него беловатую кожицу в розовых прожилках, которая нестерпимо горька.
Также растёт и ежевика, про которую спрашивал, чейная она или ничейная, получив в ответ, что она — куст простой, то есть божий, то есть такой, который людям не нужен вовсе, ежевика считается созревшей, если до неё достаточно дотронуться, чтобы она сама отвалилась в подставленную ладонь, окрашивает пальцы и язык в лиловый цвет.
С тех пор как я оттуда вернулся, я всё болею, это ничего не значит, я и перед тем, как туда уехать, всё время болел, но в этом что-то странное, что-то противоестественное, потому что я родился ведь здесь, а не там, но, может быть, родиться здесь вообще противно природе, как я сейчас понимаю, здесь вообще не место для высших приматов.
Горы, горы кругом, или скалы, завёрнутые, как на фресках, гулкие, чреватые пещерами и пещерками. Вдруг налетел ветер и скалы начали перебрасываться им, как мячом, когда облака плывут от тебя, кажется, что это скала желает придавить тебя своей серой слоистой халвой.
Жили, допустим слепые существа с полужидкой кожей, они питались скалами, а умирая, каменели сами, изменяя с веками рельеф.
*
Чёрные, точно обожжённые зажигалкой и пепелящиеся по краям розы, небесная стружка, их шипы пропитаны галлюциногеном, от которого кровь разворачивается, оборачивается жидким стеклом, на секунду застывая, чтобы надорвать аорту
В большие чаши наливали нам голубоватое молоко, холодное, точно из груди непорочно зачавшей. Глядели, как глиняные берега облизывают и не могут слизнуть солоноватую на вид пенку. Так проходило утро, неторопливо, пока ещё можно есть, потому что когда солнце — солоноватое — выкатывается бешеным глазом висельника на самую середину, то нельзя есть, нельзя пить, нельзя двигаться, можно только впитывать жар, как губка, на долгую, долгую, холодную холодную жизнь по возвращении на родину
Экое слово смолвилось: родина. Родимое пятно, крошечная меланома, по которой могут опознать сородичи,
родимая сорочка, отвратительный красный послед, присохший к вороту. Несводимый акцент
Там, в сумерках, когда под мостом пузырится и пузырится, и мы под мостами превращаемся в пену морскую, нетвёрдую, лживую всеми цветами, кровавящуюся пену. Там, под мостом, сглотнёт нас, не опознав, древняя кистепёрая рыба. Узкие кости её схватывают позвонок, как дети хватают игрушку-пустышку, и только медленно-медленно костный мозг перетекает по канальцу, думая сам себя
Но скалы свёртываются по краям, скрывая там и сям маленькие храмы, сами пустотелые, как позвонки, и в нём Некто сам себя тоже думает при неярком парафиновом свечении, и собираются тоже думать Его, серого до прозрачности, золотистого и никакого. И цветут, не выцветая, написанные по сырому уже не краской, а крошевом, трещинками, точно впрямь живые и у них морщины. Об этом не следует забывать.
В гулком, гулком гроте, вниз костлявыми полулоктя- ми-полуколенями, священнодействуют мыши. Гнилушки у них и другая утварь. Крошечным стетоскопом жмётся к камню ящерица, слышит, как в подземных пустотах капает вода и что именно говорит другой, нижней воде. Всё обрастает мхами, красными, лиловыми, не такими, выпускает хитрые много о себе думающие жгуты. Ночь кругом и ночь, только хрустнет, бывало, что-нибудь, охнет, точно чёрт ногу сломил. Но на пристани маячки горят, маячки, давно никто на них не живёт, но они зажигаются, словно одушевлены и готовы предоставить убежище.
Карта Кипра
Поделиться книгой: