Бальзамины выжидают

Что будет неинтересно?

Как закончится этот день. Когда знаешь, как закончится день, то и жить незачем.

А ты что, знаешь, как закончится?

Знаю. Вы напились как свиньи. Как две грязные свиньи. Потом вы подрались из-за какой-то ерунды, которую мне отсюда плохо видно. И один из вас убил другого. Только я тебе не скажу, кто именно, а то будет совсем неинтересно.

Ты всё придумала, — сказал Р., руки и ноги у него сделались немного холодными.

Я всё придумала, — повторило наказание, продолжая писать, Р. смог разобрать: «я всё придумала».

Ты очень быстро пишешь для своего возраста, — заметил он. Наказание самодовольно просияло:

Конечно, мне приходится быстро писать. Иначе я опоздаю и всё произойдёт не так, как должно произойти. А вы меня отвлекаете. Уходите. У вас ещё есть немного времени, а то я сделаю ошибку и могут быть последствия.

Р. растерянно заковылял на кухню. Там был уже открыт фальшивый коньяк «Метакса» и даже разрезано яблоко. Приметил и нож с широким толстым лезвием, причём содрогнулся и немедленно устыдился.

Не обращай внимание, — сказал Андрей, — её предсказания никогда не сбываются, — она просто нарочно пугает людей. Я её побью когда-нибудь.

Да я и не боюсь, — соврал Р.

У всех дети как дети, — сокрушался Андрей. — А у меня эта ненормальная.

Да ничего, — соврал Р… — может быть и хуже.

И они под коньяк и яблоко принялись обсуждать других детей, детей-олигофренов, например, как у Семёнова, или детей с детским церебральным параличом, как у троюродной сестры Р., или детей, которые постоянно воруют всякие предметы, как у одного мужика, я не помню, как его зовут, он был на дне рождения у Ирины, с усами такой, да что с усами, мало, что ли, там мужиков

с усами было, ну, у того они такие особенно унылые какие-то. Или ещё бывают дети, которые таскают домой всякую мелкую живность, от которой потом фиг избавишься.

Ребёнок из города Т

Ребёнок из города Т. На занятиях слушал внимательно, точно радист, боящийся упустить малейший знак шифрованного сообщения, после не мог повторить ничего, кроме, разве что, первой фразы, казалось, сам процесс выслушивания поглощал всё его внимание. До него избегали дотрагиваться: мог ни с того, ни с сего наградить разрядом статического электричества, таким свойством обладали его бесцветные, слабо завивавшиеся волосы. Говорил мало и как будто всякий раз сверял выстраиваемую фразу с какой-то из пяти-шести затверженных схем, подставляя те или иные слова по обстоятельствам и вовсе ими не интересуясь. На нём всегда было надето три-четыре свитера, когда другие после перемены издавали сладчайший неприличный зверько- вый запах, почти ещё одинаковый у мальчиков и девочек, запах, который — и в этом была его главная ошибка — ребёнок из города Т. издавать не умел. Как будто волна от взрыва, сквозь кожу добравшаяся до его желез, их изувечила, разучив говорить на понятном языке.

Однажды прошёл слух, что в семье ребёнка из города Т. родился другой ребёнок. Одноклассницы, прежде ребёнка из города Т. презиравшие, потянулись в его квартиру, влекомые неким инстинктом, естественно обострённым в период роста молочных желез и оволосения телесных пазух. Показалось, что в стандартной квартире стандартной шестнадцатиэтажки необычно низкие потолки. Возле дверного косяка притулился паук и сосредоточенно сосал третьеводняшнее какое-то незадачливое насекомое, хмуро взирая на вновьприбыв- ших двумя рядами чёрно-жёлтых несъедобных глазок. Пол, покрытый тусклым линолеумом, имитирующим неизвестно что, там и сям вздымался, точно внизу, между половицами, происходили не то военные действия, не то тектонические смещения. Ребёнок из города Т. держал на руках другого ребёнка, уже, стало быть, не из города Т., а из нашего, держал как батон хлеба. Времена были те ещё, и батон хлеба можно было приобрести лишь предъявив паспорт. Именно эта дикая мысль и пришла тогда в голову Л. и показалась настолько дурацкой, что осталась там на десять, двенадцать лет в качестве необязательного сувенира: «Как это ему продали хлеб, когда паспорта-то ему по возрасту не полагается?».

V

Несколько вещей оттуда

Они были небольшого размера, все умещались на раскрытой ладони взрослого человека. На вид неброские: одна — что-то вроде глиняной юлы, другая — узкий кожаный ремешок, завязанный в узлы, продолговатые, словно бы косточки каких-то плодов. Видно было, что те, кто их изготовил, не старались произвести приятного впечатления или кого-либо искусить.

Ну как? — поинтересовался Т., прежде чем изъять вещицы и спрятать их в особый ящичек.

Да особо никак, — ответил Р., ссыпая культовые предметы, за незаконное обладание которыми кое-где кое-когда запросто могли и убить, — не представляю, чтобы это в принципе могло работать.

А между тем они и сейчас работают.

И Т. начал рассказывать. По мере того как действие повествования развивалось, взгляд Р. становился всё более осмысленным, как если бы ему вдруг предложили какую-то исключительно выгодную сделку. В некоторый момент он даже чуть было не стукнул кулаком

по столу, но сдержался и не стал. Внезапно их прервали. Резкий звонок в дверь, напоминавший крик какой-то птицы, какие здесь не водятся. Т. извинился и вышел.

Так получилось, что Р. некоторое время оставался один на один с загадочными предметами, которые по прежнему лежали в ящичке и молчали. Он осторожно потянулся и взял один, кося глазом в прихожую, несколько секунд подержал его с сосредоточенным видом, после чего быстро положил предмет на место. К моменту возвращения Т. он уже сидел в прежней позе, скрестив руки на груди и, казалось, скучал.

Ну вот, на чём бишь это я остановился?

Дай-ка мне взглянуть ещё раз, — попросил Р..

Нет, — сказал Т., — теперь это может быть опасно. — и поспешил убрать ящичек. — Я бы сам дорого заплатил за то, чтобы никогда этого не знать. Да, пожалуй, в этом их главная ценность и состоит — никто не хочет всего этого знать, тем, которые знают, они приносят муку, соль, всё, что у них есть, лишь бы только они им никогда этого не рассказывали и не показывали. Когда я им предложил забрать эти штуковины с собой, они мне только что руки не целовали.

Расследование

Стало быть, вы в тот момент полагали себя орудием в руках божьих?

Предметом, только предметом.

Объяснитесь.

Глаза его, до этого момента плоские и тусклые, как у сонного карпа, тут же как бы из невидимой пипетки наполнились переливающейся жидкостью:

Вы знаете не хуже меня, что повреждения делят на нанесённые при помощи оружия, орудия или предмета. Орудие — это слишком много, это что-то специально изготовленное для произведения некоторой работы, чем Он постоянно пользуется, иногда не по назначению. А предмет — это то, что просто в нужный момент попалось Ему под руку. Во всех остальных случаях Он ни для чего его не использует, просто так получилось.

Орудие с любопытством разглядывало предмет, не забывая при этом делать соответствующие пометки.

Случай

Я сидел в прихожей, курил и размышлял о бренности мира. Я всё время о ней размышляю. Сквозь приоткрытую дверь стенного шкафа выглядывала шуба из уличных собак, изображавших лису. Мерзкая лживая шуба. Кусок полы и пуговица. Вдруг я заметил, что пуговица мне подмигнула. Я моментально сфокусировал взгляд прямо на ней. Но пуговица больше не подмигивала. Тогда я перевёл взгляд в сторону, боковым зрением, однако, продолжая следить за пуговицей. Пуговица, должно быть, учуяла этот манёвр и снова больше не подмигивала. Тогда я вновь в упор посмотрел на пуговицу, желая вызвать её на откровенный поединок. Пуговица, видимо забоявшись, не подмигивала. Тогда я соскучился с пуговицей и начал смотреть на сапоги, стоявшие особо от прочего хлама. Сапоги сидели рядом, как зайцы, чуть-чуть отворотив друг от друга носы, точно слегка поссорились, но молнии их были дружелюбно приоткрыты. Всунуть в них, что ли, ноги и пойти куда-нибудь. Я всунул в них ноги и пошёл. Например, купить молока и пива. На улице были снег и слякоть. Кроме того, на лестничной клетке мне встретилась крышка от гроба и два человека с похоронной внешностью. Когда я вышел на улицу, то обнаружилось, что у всех встреченных мною людей была такая внешность. В ближайшем магазине я пристроился в крошечную очередь и, не выдержав, спросил, по какому поводу у всех такой вид. «Вы что, телевизор не смотрите», — укорил меня человек, покупавший сыр и корнишоны. «Не смотрю, — ответил я, — у меня нет телевизора». «Так купите», — назидательно порекомендовал человек и возмущённо расплатился за сыр и корнишоны. Я зашагал домой, неся молоко и пиво и размышляя, что это всё приключилось из-за проклятой пуговицы и тут-то —

Вкус к приключениям

Вкус к приключениям. Неожиданно в нём открылся вкус к приключениям. Как перед человеком, чьи представления о вкусе до сих пор ограничивались «сладким», «кислым», «горьким» и «солёным», и вдруг к ним путём неожиданной смены фокуса прибавилось «хрустящее».

В это время на кухне происходило следующее: мужчина и женщина сидели за столом и ели суп с хлебом. Оба очень старые, почти неразличимые, так время раздавило их лица в мелкую трещинку, после неряшливо подклеило, так что нельзя уж было наливать в них воду, а лишь использовать для чего-нибудь сухого. Они почти одновременно опускали мелкие ложки, зачерпывали жижу, доносили до рта и там, во рту, начиналась серия удивительных превращений пищи, целый ряд трансформаций, во время которых еда смешивалась со слюной, проталкивалась по пищеводу, после её жгли кислотами и щелочами, всасывали крошечными сосочками, испытывали желчью. Казалось невероятным, что в этих старых негодных телах могла осуществляться столь сложная алхимия. Р. проникся уважением к пожилой супружеской паре, чьи тела, более не способные производить пламя и превращаться в нематериальные светящиеся объекты, не рассыпались тотчас в прах, а продолжали своё трудное и полезное существование. Даже воздух, проделав путь сквозь их лёгкие, казался обогащённым некими особыми, полезными для человеческого здоровья элементами. Им было уютно дышать, как в детстве бывает приятно потереться щекой об изнанку чужого, пахучего, гостящего на праздник пальто. После пальто залезало на хозяина, подбирало курчавые каракулевые уши и уходило по своим делам, под шелковистой подкладкой сохранялись копейка и аэрофлотская карамелька «барбарис».

На улице продавали маленьких жутких механических зверей. Они возились в лотке, как котята или щенки, карабкались друг на друга, издавали странные и пугающие звуки. Один каким-то образом вылез и чесал теперь по асфальту в сторону входа в метро, чудом избегая участи быть раздавленным спешащими по своим делам прохожими. Вид у него был сосредоточенный, точно он обдумывал какую-то серьёзную проблему и в настоящий момент находится в полушаге до открытия, что всё есть вода. Внезапно властным жестом продавца был водворён на место и, ничего не заметив, продолжал рассуждать:

«.возьмём свойства снега. Снег тёплый и сладкий. Снег способен поглощать звук. Всякую зиму он берётся из окружающих предметов и после в них возвращается, не претерпев при этом существенных трансформаций.»

Снег действительно, впрочем, выпал и тут же был дочиста подъеден слякотью.

Летучие собаки

И, конечно, хотелось писать рассказ про человека, в течение нескольких лет дожидавшегося смерти своей престарелой матери, чтобы в освободившейся комнате поселить стаю летучих собак.

Летучие собаки — нечто вроде летучих мышей, только вместо непристойной кожистой розы-локатора у них вполне — чуть не сказал «человеческие», нет, не человеческие, но к человеческому быту за тысячи лет более пригнанные, — как говорят желающие подделаться под детскую речь, собачинские морды. Больше, чем собак, напоминают мышей, в то время как летучие мыши ни мышей, ни что-либо другое не напоминают, но раз уж так повелось. Собаки подходили под этот расклад как нельзя лучше, удачней, чем, например, те же мыши или хамелеоны, о которых было задумано изначально. Воображалось, как человек этот заходит в комнату, осторожно, чтобы не внести в жизнь летучих собак нежелательного для них переполоха, оглядывает мохнатый шевелящийся потолок, может быть, иногда позволяет себе вмешаться в слишком жаркую драку нескольких благородных экземпляров. Логика повествования требовала какой-нибудь интриги — к чёрту интригу и логику повествований: персонаж был так хорош, что ему прощалось и бездействие, и полное отсутствие инициатив (кроме этого самого прожекта — развести летучих собак — у него, кажется, не было вовсе никаких желаний), и явное равнодушие к своему создателю (точно весь свой небольшой запал он разом истратил на единственное в его жизни серьёзное решение — развести летучих собак и вдруг иссяк, обесцветился, истончился до невозможности, утратив какие бы то ни было свойства). Весь остальной — кроме стаи летучих собак — мир не просто оказался за скобками, его как будто враз не стало, все попытки повторить в упрощённом виде его рисунок на примере общества летучих собак потерпели крах. Вот как обстояло: человек был сам по себе, а летучие собаки сами по себе, хотя зависели от него, о том не подозревая, ибо именно на человека легла обязанность снабжать их сухофруктами и свежей водой, но собаки-то об этом не знали, с их точки зрения эти материальные блага были неотъемлемой частью обстановки и разумелись сами собой. Человек, в свою очередь, немного зависел от собак, но не умер бы без них, надо полагать. То есть он знал, но не умер бы. А те умерли бы, но не знали. И этот добровольный жест человека в какой-то степени искупался его безответственностью — коль скоро он знал, что не вечен и, нескоро после его смерти, летучим собакам придётся за ним же когда-нибудь последовать, как бы сопроводив шумом своих крыл его путешествие в небытие — сказали бы мы, если бы логика повествования не чуждалась всякой выспренности, всякого аллегорического содержания или, верней, изгоняла его с той же основательностью, с которой мы столкнулись в другом произведении того же автора, где речь шла о хорошенькой девочке лет двенадцати, столь же хорошенькой, сколь заносчивой (хотя у неё для этого было довольно мало оснований), так вот, ткань её платья, вернее, это платье прежде носила её тётя, и оно так сильно вышло из моды за двадцать пять лет, что все давно забыли, что такие когда-то носили, так что платье это выглядело не столько старомодным, сколько вообще непонятно откуда произошедшим, путём, вполне возможно, противоестественным, например, такие платья будут носить в будущем или уже сейчас носят где-нибудь на другой планете — да, так вот, ткань теперь принадлежавшего ей платья имела в себе зеленовато-золотую нить, так что на свету сошла бы за блестящую — тусклым интригующим блеском. И глаза её начинали отливать зелёным золотом, подстраиваясь под тон ткани или, может быть, независимо от него. И это своё своеобразие хорошенькая девочка вполне осознаёт, и в разговорах с людьми как бы о чём-то умалчивает, что она из будущего, например, или из какого-то другого, им недоступного настоящего, потому что, во-первых, это лишило бы её особь той особенной ценности, которую она за собой полагала, ведь оказалось бы, что там все такие и носят такие платья, а во-вторых, она сама о своём таком странном происхождении имела очень приблизительное представление, то есть, грубо говоря, понятия не имела, откуда она вся такая взялась, с какой, так сказать, луны свалилась, и, стало быть, можно было, не солгав, умалчивать о том, чего она и так не знала. Идёт эта девочка в лес, потому что не любит ходить в школу и регулярно прогуливает занятия, а там её убивают и насилуют (или наоборот, насилуют и убивают?), и оставшиеся две трети повествования занимает обстоятельное описание разложения её тела, превращения тканей тела и одежды, изменение окраса, вкуса и запаха, разнообразные взаимодействия с почвой, которая, то увлажнённая дождями, то подсушенная июльской жарой, постоянно меняет консистенцию, то густеет, то рассыпается наподобие свежего творога, то, наподобие теста, приподнимается, кишит насекомыми и прочими орудиями. Один раз совсем рядом оказывается молодая девушка, углубившаяся как можно сильней в чащу, дабы её молодой человек не уследил за естественными отправлениями её организма, но девушка эта слишком поглощена своим нехитрым занятием и смотрит, преимущественно, под ноги, чтобы не замочить кончиков туфель, так что изрядно уже разложившегося тела не замечает. А это могло бы составить некоторое приключение и внести в их с молодым человеком взаимодействие требуемую небольшую нотку драматизма. Потому что не каждый день при таких ква- зиромантических обстоятельствах находишь чей-нибудь труп. Но, впрочем, об упущенной ею возможности молодая девушка так никогда и не узнала и, следовательно, сожалеть о ней не могла. А её молодой человек и подавно. Таким образом тело никто никогда не нашёл — впрочем, финал остаётся открытым и, следовательно, позволяет читателю по своему выбору полагать, что его когда-нибудь всё-таки найдут, либо, если ему так больше нравится, не найдут. А если найдут, то опознают или не опознают? И это, согласитесь, находится под вопросом, ведь всё зависит от того, сколько времени пройдёт — год или тридцать лет? Но мы не можем отнимать у читателя столько времени своими рассуждениями, тридцать лет — это очень много. Через тридцать лет уже не будет иметь никакого значения, найдут тело девочки или не найдут, потому что, если через год, через три года ещё можно надеяться, то через тридцать лет это утрачивает всякий смысл. Ведь воображая, что девочку всё-таки не убили, а, например, увезли далекодалеко — всё равно не имело бы смысл надеяться на то, что вернётся именно девочка, а потеряли-то, в конце концов, именно её. Так что шанс опознать её сохранился бы лишь в том случае, если бы девочка была мёртвой и сохраняла прежние размеры. Но никто-никто не желает, чтобы ему предъявили мёртвую девочку, таким образом, в том и другом случае ищущий остаётся ни с чем. И разговор вроде бы вертится вокруг предмета, выбывшего из обихода.

История про Б

Или эта история про Б., который, находясь в тяжёлом запое и несколько недель хаотично перемещаясь по городу и ночуя у каких-то своих друзей, знакомых, малознакомых и вовсе незнакомых, в один прекрасный день проснулся в чужой квартире возле совершенно неизвестной ему абсолютно мёртвой женщины. Б. тогда постарался как можно скорей выбраться из этого кошмарного места и от ужаса впал в вовсе уж беспробудное пьянство, так что не мог потом с уверенностью утверждать, было ли это на самом деле или попросту привиделось ему в алкогольном делирии. Его потом никогда не беспокоили ни по этому, ни по иному сходному поводу.

Несколько раз я подступал к этой истории, так и этак пытаясь изложить её в письменном виде, но неизменно наталкивался на сопротивление. История всякий раз в процессе рассказывания теряла всякое правдоподобие. Любая деталь, призванная придать повествованию требуемую достоверность, выдавала рассказчика с головой. Стоило упомянуть о том, что в этой квартире находилась маленькая белая кошка, в голове немедленно вспыхивало: чушь! не могло там быть маленькой белой кошки. Но что-нибудь же там должно было быть, какие-то предметы меблировки, стол, стул, наконец, проснулся ли он на кровати или на полу? Тщетно: любая подробность влекла за собой другие подробности, а те — третьи, как бы призванные подтвердить то, что безуспешно пытались втолковать предыдущие подробности, и эта их круговая порука свидетельствовала против рассказчика больше, чем нелепость какой-нибудь одной, отдельно взятой. И если бы рассказчик взялся вдруг отсечь лишние в пользу какой-нибудь одной, то эта одна тотчас повисала в своей неуместности, так что опять ничего не получалось.

Вероятно, эту историю можно было рассказывать единственно тем образом, которым мы в итоге и воспользовались. Ибо именно в таком виде, то есть схематичном и лишённом всякого правдоподобия, она только и могла быть рассказана. В противном случае Б., вероятно, почёл бы за благо от греха подальше вовсе о ней умолчать.

Стакан

Он чистый.

Нет, не чистый.

А и А’ на кухне препирались из-за стакана. Вся посуда была грязная, пить было не из чего, даже чай. А, пристально разглядывая стакан на просвет, произнёс:

Чистый, как слеза ребёнка.

А’, которому было не видно, потому что он стоял против света, недоверчиво потребовал:

Дай сюда.

Изъял из рук А стакан, поднёс к глазам, долго скептически изучал его, после чего со всего размаху грохнул об пол и изрёк:

Ну вот, ни одного чистого стакана в доме. Теперь.

Это подействовало. А. горестно вздохнул и принялся мыть посуду. Вдруг зазвонил телефон. Хотя почему «вдруг»? Просто зазвонил телефон. А мы перенесёмся на несколько сот километров от места действия, в тихое помещение, устроенное таким образом, что каждый находящийся в нём человек считается несуществующим на протяжении всего времени, которое он там проводит. Многие пользовались помещением в экстренных случаях своей жизни, и это всегда помогало. Сидит там человек и точно знает, что никто его не ищет, никакой гроб на колёсиках за ним не рыскает по улице, городу, континенту, у кого как. Комната пользовалась большим спросом, на неё стояли в очереди. Многие проводили там месяца и охотно провели бы хоть всю оставшуюся жизнь. Так вот и А’’, в нужную минуту воспользовавшись комнатой, чувствовал там себя в полной безопасности, предаваясь всяким безобидным развлечениям, какие доступны человеку в полной изоляции. Вдруг зазвонил телефон. Вот теперь уже действительно вдруг. Нахождение в убежище не предполагало никаких проявлений интереса от обитателей внешнего мира. А’’ занервничал и сперва чуть не взял трубку, после подумал, что брать трубку было бы глупо, ведь тем самым он признал бы своё существование, и не взял трубку, после чего всё-таки её взял. С той стороны были шумы и шорохи, как в триллере. А’’ решил ничего не говорить и подождать, что будет дальше. Трубка продолжала шуметь и шипеть. А’’ занервничал ещё больше. Время шло, и уже совсем было решился повесить трубку на рычаг, как вдруг передумал и просто положил её рядом с телефоном. Пусть полежит. Почему-то ему было спокойней, когда он думал, что она там шуршит себе и шипит, потому что пока она шуршала и шипела, он мог себя ощущать в относительной безопасности.

Гроб на колёсиках

Эту страшилку знают все, но далеко не все знают о том, что это была лишь часть глобального проекта, коснувшегося многих людей. Полина С., девяти лет от роду, включила радио, пока мать была на работе, а подружка, с которой они договорились встретиться, чтобы вместе сделать домашнее задание, а на самом деле просто поболтать, померить мамины клипсы, поиграть в лошадку и орла, короче говоря, что называется, побеситься, задерживалась. Радио зашипело, захрипело, и девочка покрутила ручку, чтобы поточней его настроить. Внезапно радио заговорило глухим, нарочито механическим голосом: «Девочка-девочка, выключи радио, гроб на колёсиках нашёл твой город и ищет твой район». Девочка испугалась и выключила радио. Тут раздался звонок в дверь. Девочка испугалась ещё больше и не хотела открывать, но это была всего лишь подружка. В конце концов, она открыла дверь, и они вместе с подружкой начали обсуждать эту историю. Подружка не верила. Тогда девочка набралась смелости и снова включила радио. Радио зашипело, захрипело, и снова заговорило: «Девочка-девочка, выключи радио, гроб на колёсиках нашёл твой район и ищет твою улицу». Подружка поверила, и они обе начали бояться ещё сильней. Меж тем дело шло к вечеру, сумерки сгущались, за окном начал падать (нет, это уже лишнее). Девочки сидели на кровати, поджав ноги, тесно прижавшись друг к другу, и боялись. Им было хорошо и уютно так сидеть и бояться, они даже ещё один раз встали и включили радио, которое сообщило, что гроб на колёсиках нашёл улицу и ищет дом, а потом выключили радио из розетки, вышли на лестничную клетку и выкинули его в мусоропровод. Теперь они чувствовали себя ещё лучше: гроб на колёсиках был ровно на таком расстоянии, которое требовалось. Когда мать вернулась, они сказали ей, что радио задымилось и испортилось.

Следующая часть истории произошла на далёком адриатическом побережье, в то самое время, когда море и воздух имеют примерно одну температуру, так что люди залезают в воду, чтобы погреться. Гладкие каменные плиты, все в замысловатых трещинах, то просторно располагались одна подле другой, то ложились ступенями, то вдруг обрывались полукругом, образуя нечто вроде каменной кладки, словно вода взялась подражать делам людей и преуспела в этом. Иногда на плитах возлежали люди, голые, лоснящиеся от масла, наподобие тюленей, подставляя свои немолодые грузные тела мокрому воздуху со следами солнца и соли. В и В’ карабкались по плитам, разглядывая ноздреватые выемки, оставленные водой: иногда попадались крабьи клешни, жёлтые или оранжевые, хрупкие, отдающие гнилой рыбой, от этого запаха кружилась голова и слюна становилась горькой.

— Ещё одна! — В’ с триумфом продемонстрировал находку. Эта была одиннадцатая по счёту. — Что, если бог существует и посылает человеку крабьи клешни и другие радости, а человек их подбирает и думает, что так и должно быть?

Мне он ни одной пока не послал, — отозвался В.

В этом случае человек поступает неучтиво, я думаю, — развивал свою мысль В’.

Они продолжали шествовать вдоль берега, глядя то под ноги, то на море: солнце чуть-чуть изменило положение, плиты сменились крупной галькой, между гальками шныряли маленькие чёрные пауки-охотники, так что казалось, что камни постоянно шевелятся.

Вот, и мне наконец послал, — сказал В.

В общей сложности их оказалось четырнадцать, девять правых и всего четыре левых. «Значит, крабы тоже правши», — ошибочно думал В’.

«Главное, не поддаваться панике»

«Главное, не поддаваться панике», — думал он, глядя, как вертолёт падает в лес недалеко от дома, а потом рыжее и чёрное облако медленно поднимается и растёт, точно цветок или дерево. Сама эта мысль была откуда-то не оттуда, из тех, что не рождаются в голове, а попадают туда наподобие вирусной инфекции. Подумав об инфекции, и вовсе проснулся.

— Надо же, какой неприятный сон, — подумал он вслух, на этот раз по доброй воле.

Это могло оказаться знаком (в его семье постоянно видели подобные сны перед тем, как кто-нибудь умрёт, но иногда ничего не случалось, поэтому их называли не вещими, а гипотетическими). Он встал, накинул халат, произвёл ряд необязательных гигиенических процедур, ещё раз подумал: «главное, не поддаваться панике», но с совершенно другой интонацией, и решил в этот день никуда из дома не выходить. Вдруг зазвонил телефон —

Корм для домашних собак делают из бездомных собак

Во всяком случае, так делалось раньше. Был проведён ряд исследований, целью которых было выявить те патологические изменения, которые возникают в организме и влияют на когнитивные функции и поведение домашних животных, постоянно питавшихся кормом, произведённом на основе мясокостной муки, изготовленной из отловленных диких животных того же вида. Результаты этих исследований заставили учёных всерьёз задуматься, однако программа была прикрыта по настоянию фирм- производителей собачьего корма, говорят, руководитель проекта был найден задушенным в собственной ванной. Судя по всему, было за что. Мы никогда об этом не узнаем. Мы смотрим на нашего пса, вскормленного по неведению измельчённой плотью его собратьев, с тайным ужасом и надеждой. Возможно, это уже не пёс, во всяком случае, не то, что мы привыкли называть псом. Возможно, то, что мы привыкли называть псом, тоже уже давно не пёс. Мы привыкли к тому, что собаки умеют улыбаться, но чему они улыбаются — об этом никто не задумывается. Нам хочется думать, что они улыбаются нам. Но, возможно, за их улыбкой скрывается нечто совсем иное. В ней есть одновременно что-то трогательное и удовлетворённое, так выглядел бы Кронос, если бы он выглядел. Задушен в собственной ванной. Подумайте об этом.

Некоторые личные вещи Клауса Кински

Например, «Некоторые личные вещи Клауса Кински». Хорошее название для романа, который не только не хочется писать, но самая возможность которого внушает резкое чувство отвращения. Кстати, отвращение во многом экстатическое чувство. Человек может раз или два, много четыре раза в жизни испытать настоящее, ничем не подкрашенное отвращение, это как бы изнанка религиозного обращения, доступная даже существу, целиком и полностью выкл. из любого типа повествования. Оно существует как бы на кончиках пальцев, и любой, кому когда-либо случилось причислить себя к лику тех, которым, докажет вам, что именно там ему, экстатическому религиозному переживанию, и положено место. Когда говорят об ангелах, прячут лицо за рукавом, и даже рукав краснеет от стыда, хоть бы ему это вовсе и не было под силу в его естественном рукотворном состоянии. Но тогда и рукав краснеет от стыда, мы это повторим. Впоследствии эта резкость размывается под воздействием эрозии и перестаёт доставлять человеку, испытывающему чувство отвращения, какое бы то ни было удовольствие.

Фата-Моргана

Фата-Моргана являет собой один из наиболее отчётливых примеров т. н. simulacra, бесконечного отражения облика удалённого предмета о воздух. До определённой степени любое изображение приходит к нам с задержкой и перестаёт соответствовать наличной действительности, но это не должно нас смущать: коль скоро между этими задержками существует некоторая взаимная согласованность, то и «настоящим» временем мы полагаем нечто, уже слегка устаревшее и от этого сделавшееся пригодным к употреблению. Предмет, существующий здесь-и-сейчас как таковой, настолько чудовищен, что мы просто-напросто лишены возможности его воспринимать, поскольку такое восприятие разом выжгло бы все наши чувства. Поэтому единственный доступный человеческому существу способ сообщения с реальностью — это фата-моргана. Чем больше временной зазор, тем меньшим достоинством наделяем мы предмет, с которым имеем дело. Ведь велика вероятность, что за этот срок предмет успел разрушиться и теперь не существует вовсе. Вольности, которые мы допускаем при общении с миражами, превосходят наиболее смелые наши ожидания, когда мы вглядываемся в тень или отражение. Так только и можно судить о наших истинных намерениях: в конце концов, мираж есть мираж, вещество, растворяющее лицо. Поэтому подавляющему большинству людей миражи внушают страх.

Кошки

Маленькая, кое-как прибранная комната. Скудная меблировка, незастеленная кровать в углу, на подзеркальном столике склянки со всякими снадобьями, в воздухе запах лекарств и ещё чего-то такого, чем всегда пахнет в жилищах стариков. На полу расположились Кошка- Мать и Котёнок-Подросток, играющий с пойманным мышонком. То отпустит, то снова прижмёт лапами. Это занятие доставляет ему видимое удовольствие.

Кошка-Мать: Хорошо, теперь придуши его.

Котёнок-Подросток: Зачем? Он забавный. Давай оставим его себе.

К.-М. (терпеливо): Ты должен научиться это делать. Иначе как ты выживешь в дикой природе?

К.-П. (осторожно): Нас же кормят каждый день.

К.-М. (сердито): Да что с того? Ты не должен забывать, что ты дикое животное, а не мягкая игрушка. Игрушку хотят из тебя сделать. Гляди, подрастёшь — яйца тебе отрежут.

К.-П. (с любопытством): А зачем?

К.-М. (устало): Зачем-зачем. Станешь большой — узнаешь, зачем. Давай-ка, пока что, придуши его.

Котёнок-подросток осторожно прикусывает мышонку шею, отчего тот истошно пищит, затем ослабляет хватку.

К.-М. (вкрадчиво): Это только в первый раз убивать тяжело и неприятно. Тебе кажется, что ты и твоя жертва — одно. Тебе передаётся её страх, её отчаянье, её надежда. Она заражает тебя своим желанием жить и этим парализует, ты не можешь отделить себя от неё. Тебе кажется, что, лишив её жизни, ты сам погибнешь. Но это лишь поначалу. Со временем ты понимаешь, что убивать вовсе не тяжело и неприятно, а, напротив, легко и сладостно. Следить за тем, как угасает взгляд жертвы, чувствовать, как отлетает её последний вздох. Думать о том, что ты — последняя вещь, которую она увидит в своей жизни.

Котёнок-подросток, заслушавшись, ещё чуть-чуть ослабляет хватку и мышонок, воспользовавшись заминкой, утекает прочь.

К.-М. (рассвирепев): Идиот, опять уши развесил. Так ты вообще никогда ничему не научишься.

К.-П. (обиженно): И что с того? Придёт хозяин и покормит нас.

К.-М. (в бешенстве): Не называй его хозяином, сколько раз тебе повторять. Мы свободные хищники. Не самые крупные и не самые сильные, зато независимые. Это у собак хозяева. Ты что — собака? Отвечай, ты собака?

К.-П. (гордо): Я не собака.

К.-М.: А я вот смотрю, что всё-таки собака. Хозяина ему, видишь ли. А что будет, когда он сдохнет, твой хозяин? А? Он уже старый, еле держится. На ладан дышит. Вот-вот в ящик сыграет. Что тогда будет, а?

К.-П. (задумчиво): Тогда, наверное, мы будем последними вещами, которые он увидит в своей жизни.

Кошка-Мать вздыхает и, более не удостаивая Котён- ка-Подростка внимания, перемещается на постель, сворачивается клубочком и застывает в этой позе, слегка посапывая. Затемнение. В следующем действии комната еле освещена, в ней царит лёгкий беспорядок в виде перевёрнутого стула и осколков чашки, стоит сильный смрад, мёртвый хозяин лежит на полу, раскинув руки, это грузный старик со вздувшимся побуревшим лицом. Кошка-Мать и Котёнок-Подросток, успевший превратиться во взрослого кота, сидят подле тела и обгрызают его щёки и подбородок со сладострастным урчанием. Конец.