Бальзамины выжидают

Четвёртый прячет пёсью голову подмышку и с достоинством удаляется. Пятый ещё некоторое время сидит в расслабленной позе, то ли о чём-то задумавшись, то ли просто отдыхая, наконец обращается ко Второму:

Пятый: А вы чем тут занимаетесь?

Второй: Да… мы тут особенно ничем и не занимаемся. Мы уже, вроде как, отстрелялись. Вот, можно было бы собачек разводить. Но Четвёртый против.

Четвёртый (оскорблённым тоном): Только попробуйте!

Пятый: Тёлок, может, снимать? Тёлки тут у вас есть?

Первый (на секунду выйдя из сомнамбулического состояния и оказавшись существом неопределённо-женского пола, огромным, раздувшимся, землисто-серого цвета, с отвисшими до земли гигантскими грудями): Я те щас дам. «Тёлок снимать». Щас тя самого снимем. Во всехракурсах.

Второй (извиняющимся тоном): Это Великая Мать, её раздражать нельзя.

Пятый (изумлённо): Что, у вас тут что-то ещё запрещено?

Второй: Да не то чтобы запрещено, просто тебе же самому будет хуже. Она, когда не в духе, гаже распятия.

Пятый (удручённо): Чем же вы тут занимаетесь-то, господи.

Второй: Известно чем — Мессию ждём.

Пятый: Вы-то зачем?

Второй: Ну. как зачем. всё какие-то новости.

Пятый, вздыхая, сворачивается в клубочек и засыпает. Остальные вновь возвращаются в свои углы и пялятся оттуда жёлтыми кошачьими глазами, которые слегка мерцают в полутьме.

Карпы

Стеклянный аквариум, заполненный мутной желтоватой жидкостью, взбиваемой потоком кислорода, бегущего из трубки. К боковой стенке льнут четыре, пять, снова четыре розовых рта, поочерёдно раскрывающиеся и закрывающиеся, словно исполняют некий беззвучный хорал. Им тесно в этом прозрачном кирпиче, их чешуи цепляются одна за другую, они жаждут выбраться наружу. К вечеру все рыбы выловлены, выпотрошены и распроданы, пустой аквариум отставлен в сторону. Всё его стекло зацеловано изнутри, точно саркофаг, охраняющий реликвию.

Тетрадка

Вы можете их разглядеть в клубах лиловатой пыли. Вот они вдруг поднимаются, как столбики внезапно взбесившейся ртути. Медленно поворачиваются вокруг своей оси. Сканируют серебристыми глазами- как-Круглая-Башня окружающий ландшафт, в который и вы включены. Потом вновь падают и возникают где-то в совершенно другом месте. Где один, там тут же и второй, иногда третий. А ещё через секунду ни второго, ни первого. Странное ощущение. Разумны ли? Даже слишком, если вы меня правильно понимаете. Скорее всего, неправильно. Это не существенно. Главное, чтобы они вас правильно поняли. Иначе, как бы это сказать, возможны эксцессы. Для них не существует такого понятия, как непроницаемость. Вы вот занимаете какое-то место в пространстве и полагаете, что уж его-то, во всяком случае, не может занять никакое другое физическое тело, за исключением вашего. А они так не считают. Но если это всё-таки произойдёт, не впадайте в панику, просто замрите на некоторое время. Тридцати-сорока секунд им будет достаточно, чтобы полностью переписать вашу память. Да-да, вот так вот, живёшь-живёшь, думаешь, что это бог весть как важно, а в итоге достаточно тридцати секунд. Главное, чтобы ваша душа в этот момент была чиста, как слеза младенца, да-да, как слеза

младенца. В противном случае они могут испугаться и — как бы это помягче выразить — дестабилизируют вас. Не думайте о. лучше всего, вообще ни о чём не думайте. Пусть ни одна низкая мысль не омрачит ваше сознание в этот момент. Попробуйте молиться. Верить не обязательно, просто молитесь. Выберите какую-нибудь красивую молитву, лучше на неизвестном вам языке. Это должно подействовать. Вот вам тетрадка, я тут выписал несколько на всякий случай. Повторяйте утром и вечером, пока не запомните. Им должно понравиться.

В темноте

Сидите и ждите. Говорите вполголоса. Лучше шёпотом. Лучше вообще не говорить. Пока вам не принесут. Не обязательно то, что вы заказали. Хотя возможно. Это стоит учитывать. И не курите. Во всяком случае, не зажигайте огня. Так положено. Когда принесут, съешьте то, что вам принесли. Этого требует этикет. Впрочем, можете и не делать этого. Можете встать и уйти. Можете вообще не приходить. Мы вас предупреждали.

Инсектицид с лимонной отдушкой

Холодно-синий цвет, как в мертвецкой. Для экономии энергии. Кстати, странный запах. Инсектицид, ничего из ряда вон выходящего. С лимонной отдушкой. Но несколько штук продолжают смотреть сверху вниз. Для вас, положим. С их сорока тысяч точек зрения это звучит довольно бессмысленно. Лимонная отдушка, кстати, не для них, лимонная отдушка для вас лично. Чтобы отвлечь, переключить внимание на что-то знакомое. Любое средство массового поражения, будь то даже инсектицид, влияет на свойства всей окружающей среды, включая того, кто его применяет, это общеизвестно. Некоторым образом он перенимает их свойства, не все. А какие? Об этом вы узнаете после, когда лимонная отдушка перестанет действовать. Что же касается этих нескольких штук, то они к этому времени успевают усвоить некоторые из ваших свойств. А какие? Об этом вы узнаете после, когда лимонная отдушка перестанет действовать.

Дождь снаружи

Снаружи дождь. Мелкого помола, почти неощутимый. Люди-полурыбы вдыхают растворённую в воздухе воду, она застревает в волосах, как общедоступное украшение, задарма раздаваемое небом. Кто бы просчитал принцип, согласно которому человеческие косяки то заполняют помещение, то вдруг перемещаются во двор и там распадаются, образуя комбинации разной степени причудливости, то вдруг один запоёт, другой подхватит, забудет слова, опять вспомнит, опять забудет. И снова какой-то не до конца прояснённый импульс тянет их в помещение, то полупустое, то забитое до отказа. Здесь произносят слова. Слушайте внимательно. Это поэзия. А это — нет.

Цветная карамель

Цветная карамель лежит на полу. Это полудрагоценные камни, способные растворяться в слюне без остатка и стекать по пищеводу, передавая телу свойство быть неразрушимым. Хорошо, полуразрушимым. Да, вы правы, это иллюзия. Но знание о том, что это иллюзия, никак не влияет на вкус карамели. Может быть, придаёт ей горьковатый оттенок. В соответствие с рецептурой, утверждённой Министерством Здравоохранения. Те, кто там работают, могут вам разъяснить, для чего так. Мы же ограничимся теперь простой констатацией того факта, что по полу разбросана цветная карамель и ребёнок, ползая на четвереньках, подбирает её языком, пользуясь тем, что остался без присмотра. Это мог быть ваш ребёнок или даже вы сами. Не все животные переставая расти, начинают стареть, есть такие виды, которые, дожив до определённого возраста, снова начинают уменьшаться до состояния эмбриона. Потом всё повторяется. Они не размножаются, их всегда одно и то же число. Странно, правда? Иногда хочется обратиться к природе с вопросом: зачем они? Природа редко отвечает на подобные вопросы, у неё на это нет времени. Она слишком занята, постоянно выдумывая новые виды и уничтожая старые. Мы с вами, в сущности, тоже непонятно зачем нужны. Берите конфетку.

Белка

— А знаете ли вы, что если изловчиться и ухватить обыкновенную лесную белку за хвост, то она дёрнется от испуга и шкурка, непрочно прилаженная к тушке, мигом слезет с неё и останется у вас в руках. Вы удивитесь, как мал на деле оказывается этот зверёк, едва больше домовой мыши, только чуть-чуть меха на кончиках лап и ресницы, которыми он — хлоп-хлоп — мельтешит, точно бабочка. Окровавленная тушка дёргается, точно марионетка, а в глазах стоит ужас и какое-то почти вещественное, осязаемое изумление. Да, именно изумление. В этот момент белка, так сказать, видит себя со стороны, почти как душа могла бы созерцать мёртвое тело, если бы обладала способностью существовать вне его. Какое-то ограниченное, но давно исчисленное время. Каково оно тогда, известное прежде лишь изнутри? А каким предстал бы перед нами наш собственный, овеществлённый и ограниченный ум? Отсюда, быть может, происходит это изумлённое выражение глаз умирающей белки. Но это лишь догадки, стрельба в тёмной комнате, игра ума, неспособного выйти из себя самого — и ничего сверх того.

IV

Улица Свободы

И воздух, как цемент, моментально схватывал их движения, и мир был создан для того, чтобы помнить о них.

Небо — огромное сухопутное брюхоногое, мерно вдыхающее и выдыхающее. Лёгкие его так велики, что, когда оно делает вдох, кажется, что дышать больше нечем, и охватывает сладковатое головокружение, и красное приливает к темени — и будто бы уже ничего никогда не нужно делать, потому что все движения этого мира уже совершены. Когда оно делает выдох, отпускает, и человек ходит оставленным, и плачет оставленным. Или не плачет, а берёт себе какую-нибудь работу и тупо, как камень, её работает. Растёт или крошится, как придётся.

Замер и весь стал одна боковая линия. Чуть пошевелится где-то сбоку, и вот уже все предметы переменили блюда, и ему, как всегда, осталось то, с которого уже ели, и следы гигиенической помады на краешке салфетки, людей стало слишком много, но количество предметов не увеличилось; в этой комнате, до того, как он въехал, жили какие-то другие люди, и один что-то хранил под половицами, другая пырнула квартирную хозяйку крестовой отвёрткой, прочие ничем себя не проявили, что и к лучшему. «Только бы ничем себя не проявить, — подумал, окунув голову в плечи, — выгонят. Рассчитают. Пустят по миру. Отнимут последнее. Догонят и ещё отнимут».

А Артемий Шварц на улице Свободы работает Артемием Шварцем. Отхватил себе завидную долю — говорят ему: ты будь собой, и мы дадим тебе денег. С двенадцати до двадцати тридцати Артемий Шварц бывает собой и получает за это какие-то деньги, после двадцати тридцати идёт домой и бывает — для развлечения! чтобы расслабиться! — кем-то другим. Домом или кактусом. Мало ли кем. Ты не смотри, не смотри на Артемия Шварца, вообще как можно меньше смотри по сторонам. Количество движений, отпущенных каждому позвонку, всякой хрящевой прокладке между позвонками, ограничено согласно вековой смете. Кто много башкой вертит, тот таки довертится — отваливается голова. Он и не смотрит, он и не смотрит. Так, бывает, нет-нет да и посмотрит, и почувствует к Артемию Шварцу непреодолимое отвращение. И отвернётся.

А было ведь по-другому? Было? Было? В летнем лагере собирали клубнику, немолодую и усатую, как еврейка, или как выдался урожайный год и повсюду абрикосы лежали и гнили, прямо на земле превращались в брагу.

По ночам прилетали бражники и бражничали. Кажется, в тот год всё уродилось, и частично съелось, частично выпилось, частично перебродило и ушло в землю, а больше никогда уже такого не было, да и не будет.

Бражник толст, мохнат, как мышь. Как хлопнет, схлопнется и потом валяется на полу ветошкой. Нарочно оставлял окно открытым, приманивал на лампочку, хотя, опять же, комары. Сосали-сосали кровь, оставляли со своей отравленной слюной частички других людей. В какой-то момент показалось, что кровь у всех давно перемешалась и её разливают теперь из одного чана большим медным уполовником. Как бы не так. Сидит и думает: какого цвета кровь у Артемия Шварца? Густая какая-нибудь, не как у людей, прозрачная, как эпоксидка. Пустить бы кровь Артемию Шварцу, посмотреть, какая она, — нет, нет, перестать думать, количество мыслей, отпущенное всякому мозгу согласно бюджету, ограничено, так что если мы теперь подумаем, а потом ещё подумаем, то завтра, может быть, нам и подумать уже не получится, да и что их думать, мысли эти, когда на них следы от чужой гигиенической помады, и герпес, и чёрт знает ещё что можно подцепить, думая эти непонятно чьи мысли.

Вот он, мозг. Лежит, приготовленный, смазанный, соблазнительный, как трюфель. Весь в каких-то жилочках, и ниточках, и изгибцах. Сам себя думает. А что ему ещё думать, когда рук нет, ног нет, головы, собственно, нет, и никаких чувствилищ, в которых могли бы зарождаться всякие чувства. Мозг лежит в трёхлитровой банке и думает. Скрывал от хозяйки — боялся. Был уже тут такой один — хранил под плинтусом чужие золотые зубы. Как-как вы говорите, Анна Леонидовна, чужие? Так, может быть, свои? Очень можно: когда куда-нибудь в гости собирается, то надевает, чтобы покрасоваться, а дома снимает. И хранит под плинтусом, чтобы не спёрли. Посмотрела косо: трезвый ли? Был уже тут такой один, нетрезвый, под шумок вынес стереоустановку и полное собрание сочинений Герцена. Крепко задумался: откуда у Анны Леонидовны стереоустановка? Она так же мало с ней вяжется, как вся эта нелепая история с чужими зубами со всеобщей историей. Скорее всего, склонный к нездоровым радостям жилец попросту решил исправить эту несостыковочку, восстановив изначальную гармонию. Откинул крышку и вставил мозг на место — сегодня предстояло обдумать одну вещь.

По улицам в то время гонял неопознанный вирус, вызывающий амнезию. Люди забывали всё — свои права, обязанности, планы на будущее и виды на прошлое. Всякий разумный человек старался задокументировать, запротоколировать, сфотографировать своё прошлое и сдать в архив до лучших времён, но квитанции терялись, номера в архиве забывались, всё перепуталось, и у одного вдруг оказывалась двойная жизнь, а у другого никакой. Все находились в панике, все напрягали боковую линию, все некоторое время ходили без имён и без лиц. Артемий Шварц переехал с улицы Свободы и, как рассказывали, удалился в какое-то загородное поместье в обществе приближенных лиц, где они замуровали все входы и выходы и круглые сутки предавались

оргиастическим бесчинствам и изящной словесности. Так, во всяком случае, хотелось думать. Он же завёл себе сейф и прятал мозг, зная, что лучших времён никаких не будет, но, может быть, удастся контрабандой протащить мозг в будущее, где им, на худой конец, смогут воспользоваться потомки. Ключ от сейфа зашил себе под крайнюю плоть.

Явились вдруг две девчушки-студентки, хихикающие и пьяненькие, Алина и Алина, как они утверждали, не могли поделить своё имя. Долго не хотел их впускать — могли занести инфекцию, потом всё-таки открыл, косясь хозяйки, выставил им пачку чёрного чая и хлеб «дарницкий», включил радиоприёмник. Одна, пострашнее и пообтрёпанней, сказала, растягивая слова: «онааа… всё время. всё делает как йа-а-а-а», другая, вращая белками, отговаривала: «не слу-у-ушайте её, не слу-у-у-шайте!». Девушки хотели большой и чистой любви и выяснить, кто из них настоящая Алина, он продемонстрировал им ключ от сейфа и предложил кинуть жребий. Стали искать монетку, но монетки не оказалось, только у одной в кармане джинсов обнаружились какие-то экзотические деньги с дыркой посредине и без существенных отличий аверса и реверса. Так прошли приблизительно сутки.

Небо, гигантское брюхоногое, шествующее по земле и по водам одинаково равнодушно, втянуло в себя тонны и тонны использованного, дышаного-переды- шанного инициированного воздуха, нагретого человечьими трахеями, — и замерло. Улицы, очумев, замерли,

как кролики, и только шевелили воспалёнными слезящимися носами. Всё угомонилось и заснуло, где играло, не прибравшись, потому что никто не следил за порядком. Утром он решился-таки выйти на улицу, разведать обстановку. Обстановка была та ещё. Случайный прохожий — с удочкой! С четырьмя блёклыми рыбками в цел- лофанчике! На мосту в четыре часа утра! — спешил к своей, должно быть, кошчёнке, живым побаловать. Он спросил прохожего:

Не подскажете, где находится улица Свободы?

Теперь уже везде, — равнодушно ответил прохожий и прохаживал себе мимо, потрясая мутным пузырём. Он подумал: «нужно будет переписать карту».

Возвращение

Но впоследствии оказалось, что адвокат был прав, а прокурор был неправ, хотя прокурор искренне верил в виновность обвиняемого и исполнял свою работу с неподдельным рвением, а адвокат не верил в невиновность своего подзащитного и выполнял свою работу добросовестно, однако не без отвращения, что не могло не сказаться на мнении присяжных, и с появлением новых доказательств они, хотя и вынуждены были вынести оправдательный приговор, сделали это скрепя сердце, давясь и отплёвываясь, словом, как говорится, «через не хочу». Подсудимый им не нравился.

Выйдя на улицу, подсудимый, который уже не был подсудимым, но, конечно, не был ещё окончательно неподсудным, немедленно почувствовал холод, прошивший его от темени до крестца быстрым машинным зигзагом, и, за неимением перчаток, закурил. Здания, прежде теснившиеся по краям площади на подобающем расстоянии, внезапно шагнули ему навстречу, словно движимые безотчётным порывом, но тут же опомнились и заняли прежние места: он очень давно не курил.

Серенькое навесное небце вяло покручивало кольцами, не двигаясь с места, и время от времени прыскало студенистой слюной, так что прохожие держали руку на спусковом крючке зонта, но не выстреливали чёрным и цветным, а лишь ускоряли шаг. Он тоже ускорил шаг, не потому что особенно торопился попасть домой, а для тепла. Ни чёрного, ни цветного у него не было.

За поворотом, между церковью и гастрономом, располагался небольшой книжный магазин, он подумал и зашёл в гастроном. Двери съехались за его спиной и снова разъехались, пропуская кого-то ещё. Он долго рассматривал затейливых моллюсков, поглядывающих из стеклянных банок непристойными глазастыми рюшами, взял бутылку «жигулёвского» и, поразмыслив, ещё одну. Банки проводили его долгими, долгими взглядами, неодобрительными, порицающими, какими умеют смотреть только маринады. Маринады-маринады, и вы туда же. На улице, озираясь, сковырнул пробку зубом.

В метрополитене тёплый резиновый ветер пыхнет из-под стеклянной двери, а если зазеваться, то и стеклянной дверью можно огрести. Машинально отметил, что за время его отсутствия надписи «выхода нет» заменили на более обходительные «выход рядом», а других свидетельств течения времени не обнаружил, разве только рекламные щиты сменили рисунок. В долгом и гулком переходе по-прежнему сухая-сухая старушонка торгует сушёными рыжиками, вздетыми на шнурок, женщина в пуховой куртке и с железным зубом всё так же качает грудного младенца, продавцы механических пёсиков пасут себе механических пёсиков, за несколько лет ничего не изменилось. Выходя на улицу, сковырнул пробку зубом.

Дома было темно и сыро, но из-под двери натекла лужица электрического света. Не разуваясь, он зашёл в ванную, сунул руки под горячую воду и так держал, пока они не покраснели и не сморщились. Вытер руки насухо мохнатым полотенцем и с удовлетворением подумал: «чистое». Когда вышел на кухню, его поджидала Наташа.

Что, вернулся? Рад?

Нет, — ответил он, включая электрический чайник. — Чему, собственно, я должен радоваться.

Учитель английского оказался в непривычной обстановке

На кровати, столе, паласе в расслабленных позах полулежали меховые игрушки — зайцы, собаки, коты, удивительно похожие на настоящих, и поглядывали внимательными стеклянными зенками. Приглядевшись, убедился, что это были не столько игрушки, сколько чучела — цельные, плотно набитые шкурки животных. За этим инфернальным великолепием сразу не заметил владельца комнаты, сосредоточенно изучавшего какую-то книжку, напечатанную мелким шрифтом, насколько можно было судить — без картинок. Владелец сам о себе напомнил, вежливо произнеся: «здравствуйте», причём чётко выговорил оба «в».

— Здравствуй, — сказал Ф., преодолевая некоторую неловкость: обращаться на «ты» к такому серьёзному существу представлялось ему не совсем естественным, да и вообще дети внушали ему некоторый страх. «Не дай бог такому понравиться», — подумал он, осторожно потрепав серебристую шкурку попавшегося под руку зверька. Зверёк внезапно отреагировал, мотнув головой и утробно заурчав. Ф. от неожиданности дёрнулся.

— Это Кася, — пришёл на помощь ребёнок, — Кася настоящая.

А эти, что ли, не настоящие?

Они неживые, — снисходительно пояснил ребёнок. — Неживые не бывают настоящие.

Это как сказать, — возразил Ф..

На лице ребёнка возникла гримаса вежливого любопытства. Ф. воодушевился — завязывалась почва для более основательного знакомства.

Понимаешь, быть неживым и быть не настоящим — это не совсем одно и то же.

А какая разница? — с простодушным видом поинтересовался ребёнок.

Ну. — вконец смешался Ф., — ведь когда твоя Кася умрёт, она от этого не перестанет быть настоящей.

Не умрёт, — твёрдо заявил ребёнок, — зачем ей умирать? Я о ней хорошо забочусь.

И, тем не менее, рано или поздно это случится, — воодушевился Ф., краем сознания ужасаясь «господи, что я несу? что за бредовый разговор?».

Тогда. — ребёнок задумался и с подозрением поглядел на кошку, как будто прикидывая, насколько ей можно доверять, — .тогда она тоже ненастоящая. Но я в ней вполне уверен. Я её давно знаю. А вас не знаю совсем. Кстати, вы кто?

Ах, да, — спохватился Ф., окончательно смутившись, — я Ф., твой учитель английского.

Так бы сразу и сказали, — с облегчением сказал ребёнок. Видимо, учителя английского и всего остального в его представлении были существами второстепенными и прислушиваться к их мнению по какому бы то ни было вопросу, выходящему за рамки предмета, не имело никакого смысла, — тогда начнём урок.

Зависть

В сердце одного человека жил Бог. По правде сказать, он там влачил довольно жалкое существование, находясь на положении приживальщика. С одной стороны, его присутствие доставляло человеку некоторое удовольствие, ведь предоставляя Богу место в своём сердце, он как бы оказывал ему благодеяние: в конце концов, куда Ему, Богу, ещё деваться? Если человек выгонит, кто Его вообще на порог пустит? С другой стороны, постоянное присутствие Бога раздражало. Создавалось ощущение, что Он всё время подглядывает. Нет, Он никогда не позволял Себе вмешиваться в частную жизнь человека или как-то её комментировать, это было бы уже слишком, — но всё равно было неприятно, что Он всё время тут, всё видит и понимает и, может быть, нет, не явно, а про себя, что-то о нём, человеке, думает. Ведь всегда есть моменты, когда необходимо просто побыть одному. Или, что существенней, не одному. Да просто элементарно помыться. Бог хотя и был тихий, непривередливый, но всё-таки Ему не доставало такта вовремя исчезнуть. Словом, так не могло продолжаться вечно.

Один раз к человеку в гости пришёл воинствующий атеист. Вообще-то это не было чем-то из ряда вон выходящим, большая часть его знакомых либо придерживалась атеистических воззрений, либо верила во что-то достаточно мутное и невразумительное, в переселение душ например, или в «что ни случись, всё к лучшему» или, наоборот, «к худшему», но этот был уж слишком какой-то воинственный. И вот опять — нет бы Богу как-нибудь стушеваться и исчезнуть, а он как будто нарочно тут как тут. Человек, точно извиняясь, развёл руками, мол, что поделать, живёт Он тут. Так уж исторически сложилось. Воинствующий атеист, изобразив на лице лёгкую брезгливость, выставил перед собой ладонь, дескать, это меня не касается и попрошу меня в это не вмешивать. Разбирайтесь сами. Человек вжал голову в плечи. Ему было неудобно перед воинствующим атеистом за свой слабый характер. Они провели вечер за приятной беседой и распили бутылку крымского портвейна, однако, проводив воинствующего атеиста, человек всё же ощутил некоторый неприятный осадок. Он чувствовал явное превосходство собеседника. Восхищался его силой и мужеством. Твёрдостью его духа. Способностью смело смотреть в лицо небытию. Засыпая, он поймал себя на одной мысли, которую особенно хотелось скрыть от Бога, поэтому он нарочно делал вид, что вовсе эту мысль не думает, а полностью поглощён исчислением овец с целью как можно скорей заснуть, потому что завтра на работу.

И он действительно сумел представить себе овцу. Почему-то совершенно невозможно как следует представить себе овцу и при этом не улыбнуться. Он и улыбнулся. Овца получилась что надо. Тогда он представил себе ещё и загородку, загородка тоже вышла вполне приемлемая. Он повелел овце: «Прыгай!» — и та послушно перепрыгнула через загородку. Он посчитал: «раз» и начал представлять себе ещё одну овцу, но та, первая, никуда не девалась. Он сказал овце: «теперь уходи!», но та не уходила. Он крепче сжал веки и опять велел овце убираться подобру-поздорову, но она и не подумала исчезнуть. Тогда он плюнул и решил не обращать на неё внимание, а представлять овец дальше. Но эти последующие овцы вели себя не лучше первой: появлялись, перепрыгивали через загородку, а исчезать не желали. В итоге в правой части условного пространства перед закрытыми веками человека скопилась целая пропасть овец, а левая оставалась пустой. Так он промучился с этими овцами полночи, разумеется, не выспался и на работе весь день клевал носом. А потом всё опять наладилось.

Числа

Всё самое главное случается года в четыре. Если очень не повезёт, то раньше.

Ему где-то столько и было. То есть в таком возрасте, который ещё не умеет себя назвать, вернее, не очень этим интересуется, потому что зачем?

Бабушка читает ему стихи из книжки. Она говорит, что пора бы ему уже научиться и читать самому. Но приятно слушать, когда читают голосом. Он думает: если читать самому, то какой должен быть голос? Получается, что никакой. Слова сами должны возникать в голове безо всякого звукового сопровождения. Это бесчеловечно.

Поэтому читает бабушка. Там встречается непонятное слово «гроб». Мать говорит непослушному сыну, что он её своими выходками вгонит в гроб. Он спрашивает: «что такое — гроб?», бабушка отвечает, что когда человек умирает, то его кладут в гроб. Всё становится ещё интересней — что значит «умирает»? Бабушка отвечает, что это когда тебя больше нет. Как это нет? А вот так: как раньше не было, так потом не будет. Эта мысль производит на него ошеломляющее впечатление.

А что тогда будет?

Будут другие люди. Я умру, а ты будешь жить дальше. А после тебя — твои дети и внуки.

Этого он не понимает совсем. Как это кто-то может жить вместо другого? Вместо другого можно делать много разных вещей. Например, бабушка может читать вместо него. Потом, рано или поздно, он, конечно, научится и будет читать сам. Но как он может жить вместо бабушки или кто-то вместо него самого? Получается какая-то чепуха.

Бабушка объясняет, что раньше люди верили в бога. Её мама и папа верили в бога. Что после смерти человек не исчезает, а отправляется к богу на небеса. Но потом учёные сделали ракету, полетели в космос и увидели, что никакого бога там нет. Там есть планеты, они вращаются вокруг солнца. И ещё много других солнц, до которых не долетишь, но имеются все основания предполагать, что там всё примерно в том же духе.

Тогда он начинает думать об этом — как всё устроено. Представляет себе, как после него люди будут рождаться, жить и умирать. А его не будет. Как они поживут- поживут и умирают. Это совершенно бессмысленно. Потому что непонятно, зачем.

Бабушка не может как следует ответить на этот вопрос. Она идёт на кухню, потому что нужно варить борщ. Но если всё именно так, то зачем варить борщ? Потому что человек должен есть, чтобы жить,

отвечает бабушка. Она рассказывает, как во время войны в Ленинграде была блокада. Тогда людям совсем нечего было есть и они умирали от голода. Некоторые отдирали обои, чтобы варить суп из клейстера. Или ещё можно было варить кожаную обувь. Всё это было не очень питательно и совсем не вкусно. А ещё люди ели бродячих кошек и собак. Некоторые люди ели других людей, которые уже умерли от голода. Или даже убивали их, чтобы потом съесть. Бабушка в блокаду не умерла, потому что работала воспитательницей в детском саду и их со всеми детьми вывезли на дачу в деревню, там можно было достать еду.

Но всё равно получается, что человек умирает, есть у него еда или нет. А живёт и ест только из упрямства. Самые упрямые доживают до старости, потому что варят борщ и другие кушанья, как бабушка. Она говорит, что пятьдесят лет простояла у плиты. Это очень глупо — пятьдесят лет стоять у плиты и варить борщ, когда знаешь, что всё равно умрёшь. Лучше уж отказаться от борща и умереть сразу.

Когда обед готов, он решает не есть борщ, хотя тот выглядит очень соблазнительно и очень хорошо пахнет. В нём сметана и куски чистейшей говядины, которая, если чуть-чуть надавить ложкой, расслаивается на тонкие коричневые волокна. Сметана жирная и почти не расходится в горячем бульоне, а бульон красный, как кровь. Бабушка сыплет в борщ нарубленную петрушкуи укроп. Но он говорит, что не голоден, хотя это не правда. Ещё как голоден. Но ему интересно посмотреть, как

это — когда человек умирает? Приятно ли это, больно, или вообще никак? И что чувствует человек, когда он уже умер? Совсем-совсем ничего — или всё-таки что- нибудь? Бабушка сердится и говорит: что же, она зря готовила? Ну, разумеется, зря. Если нет никакой разницы, то непонятно, зачем вообще готовить. Он уходит в комнату, ложится на кровать, закрывает глаза и ждёт, когда наступит смерть.

Проходит час, другой, но смерть не наступает. К тому же лежать на кровати с закрытыми глазами очень скучно. Чтобы хоть чем-нибудь себя занять, он начинает считать: один, два, три, добирается до ста, а потом опять становится скучно, потому что всё то же самое. Он переходит на сотни: двести, триста, четыреста, но и эти быстро заканчиваются. Он спрашивает бабушку, что дальше, бабушка сперва не отвечает, потому что всё ещё сердится из-за его каприза, потом снисходит и говорит, что дальше тысячи. А потом? Потом сотни тысяч. А тысяча тысяч бывает? Нет, тысяча тысяч уже назывется миллион. После миллионов идут миллиарды, биллионы и ещё большие числа. Они никогда не заканчиваются.

Стало быть, понимает он, заканчивается не всё. Числа, например, не заканчиваются. Они уходят в бесконечность. Он пытается представить себе эту бесконечность, но это у него плохо получается, так что начинает болеть голова. «От голода», говорит бабушка. Но он знает, что не от голода, просто числа, в отличие от людей, бесконечны и не любят, когда смертные люди их думают почём зря. Но если всё-таки исхитриться и их подумать,

тогда станешь одним из них и никогда не умрёшь. Это, по крайней мере, гораздо более вероятно, чем если есть борщ.

Так он думает числа до самого вечера. Он намерен подумать их все до одного, во всю их бесконечность. Тогда он будет всегда и везде. До вечера он их думает, и это уже не так скучно, как поначалу, потому что цена очень уж велика. Но подлые числа сбиваются в кучи, становятся похожими до неразличимости, он путается в них и начинает сначала. Числа надо победить. К тому же к вечеру от голода предательски начинает кружиться голова. Ей становится трудно думать так много чисел сразу.

Всё заканчивается тем, что он решает всё-таки съесть разогретый борщ. Теперь ведь всё изменилось и перестало быть таким бессмысленным: еда поможет ему лучше и качественней думать числа. Он принимается за еду с уверенностью, что рано или поздно он передумает их, все до одного передумает, даже такие, до которых ещё никто не додумывался. Это внушает уверенность и спокойствие.

Визит

пригнув шею и выставив апоплексическое полнокровное лицо, за которым будто бы скрывался невидимый тореадор, он дышал так быстро и глубоко, словно поставил себе задачей за десять минут прокачать сквозь себя весь воздух, что имелся в этом небольшом помещении. Потом, широко расставляя слова, произнёс:

Что — тут — происходит?

Все как-то съёжились, даже Ф. стал на пару миллиметров ниже ростом, но, поскольку он сидел, это было не очень заметно. Присутствующие сами не были до конца уверены в своей уместности, поэтому вопрос вошедшего застал их в расплох. В конце концов Р. очухался от неожиданного гипноза и ответил: