Калигула. Тень величия

Мессалина покорно приложила губы к его уху и зашептала, подкрепляя слова ловкими движениями нежных рук, отчего Феликс вскоре застонал и выгнулся дугой на постели.

– Интересно, надолго наш император покинул Рим? – попросил он, как только перевел дух. – Мой отец серьезно намерен сделать тебя новой императрицей. Ты составила бы достойную партию Гаю Цезарю, наш род столь же древен и знатен, как и род Германика.

Мессалина мечтательно вздохнула.

– Да помогут ему в этом боги! Но Калигула ни разу не взглянул на меня с интересом. Не знаю, может, в том повинна ревнивая Друзилла, мечтавшая о свадьбе с ним.

– Нельзя жениться на собственных сестрах, – строго сказал Феликс.

– Да, конечно, – в тон ему ответила Мессалина. – С ними можно только делить ложе.

Они громко рассмеялись и тут же испуганно зажали рты ладонями. Траур!

Феликс и Мессалина вот уже два месяца наслаждались преступной связью, и постепенно их пыл начал угасать, плоть требовала новых наслаждений, им уже хотелось разнообразить любовные утехи, а Мессалина лишь подзадоривала брата, рассказывая о том, что проделывала с разными мужчинами в доме Пираллиды. Рассказом о том, как она потеряла девственность, Мессалина до сих пор могла довести Феликса до оргазма, но ее кипучей энергии тоже требовался выход, и она все чаще подумывала, не навестить ли Пираллиду. Вначале этому мешало то, что гетера обосновалась во дворце, затем объявленный траур. Ни один римлянин, ни один перегрин не переступал в эти дни пороги лупанаров. Огни на веселой Субуре были потушены, везде царила тишина, жизнь в Риме замерла.

Сам император накануне похорон сестры неожиданно покинул Рим и скрылся в неизвестном направлении. Ходили слухи, что его видели в Малой Азии, кто-то утверждал, что Гай сейчас в Египте, иные нагло врали, что наблюдали, как он в Афинах угрожал статуе Зевса, чтобы тот вернул к жизни Друзиллу. Но все они ошибались.

Калигула в сопровождении Авла Вителлия спускался верхом по Аппиевой дороге на юг. Известие о смерти Друзиллы потрясло его. Ведь до последнего дня он не верил в серьезность ее болезни, считая, что таким образом она пытается вернуть его расположение. Из-за своей чрезмерной наглости и настойчивых просьб жениться на ней она порядком успела ему надоесть, к тому же ее крашеные волосы пустили темные корешки, и сходство сестры с Юнией, и без того весьма призрачное, угадывалось все меньше. Масла в огонь подлила Мессалина, рассказавшая ужасные вещи, которые творила Друзилла за его спиной.

И вот теперь Калигула пребывал в смятении. Потеря еще одного члена семьи подействовала на него удручающе. Повинуясь внезапному желанию сменить обстановку, он попросту вскочил на коня и дал ему шпоры. Уже на выезде из Рима, у Капенских ворот, его догнал Авл Вителлий во главе небольшого отряда преторианцев. Императору была необходима охрана.

Калигул ехал впереди, не обращая ни на кого внимания. Они уже далеко отдалились от Рима, когда стемнело, и пришлось заночевать на постоялом дворе. Гай, желая оставаться неузнанным, велел подать ужин и кувшин вина в отдельную комнату. Когда Авл постучался к нему, цезарь и не подумал открыть. Он вылез через окно и спрятался в стогу сена на конюшне. Ему хотелось побыть в одиночестве, чтобы без помех предаться воспоминаниям и невеселым думам. Друзилла после смерти Юнии стала самым близким ему человеком. Вернее, близким ровно настолько, насколько он подпустил ее к себе. Ненависть сестры к его умершей жене помешала им сойтись, чтобы делить вместе мысли и планы. Друзилле непременно хотелось стать императрицей. Она не смогла преодолеть свою пагубную страсть, а он смеялся над ее чувствами. Калигуле не хотелось признаваться себе в том, что ему стыдно. Стыдно за неуместную шутку со свадьбой. Да, и почему он поверил Мессалине? Факты нужно было проверить, а он, разъяренный полученными сведениями и разозленный притворной, как ему показалось, болезнью Друзиллы, пожелал опозорить ее, выдав замуж за недалекого Ганимеда.

Гаю вспомнилось, как однажды их застала в саду бабка Антония. Той жаркой весной буйно цвела сирень, и воздух был пропитан ее ароматом. Уже тогда душа его была отравлена любовью к далекой девочке из Александрии, чьи глаза были подобны темной бездне. Гай с трудом переживал разлуку, еженощно ему виделась во сне Юния с каскадом белокурых волос, манящая вдаль и всегда исчезающая в первых лучах зари. Недостижимая возлюбленная, кому он в миг отдал безвозвратно свое сердце, она сводила его с ума и будоражила кровь. Гай перестал спать ночами, все глядел на луну и думал о Юнии. Его мечты с каждой ночью становились все смелее. Она возникала перед ним при лунном свете, скидывала тунику, и он видел ее округлые груди, стройные бедра и совершенное тело. Он стонал от вожделения и извивался на своем ложе, и как-то раз, когда девушка стала таять в лучах рассвета, выпрыгнул в окно и побежал вслед за ней в заросли густой сирени, преследуя призрак, и вдруг столкнулся с ней на садовой тропинке, она несла на плече полный кувшин ключевой воды. Гай, обезумев от страсти, заключил ее в объятия, и они вместе упали на мягкую траву. А сирень заботливо скрыла их от посторонних тяжелыми ветками в ароматных цветах. Утолив первую страсть, Гай точно проснулся и вдруг осознал, что сжимает в объятиях довольную Друзиллу. Ее темные волосы растрепались, цветки сирени запутались в длинных локонах. Припухшими от поцелуев губами она мечтательно жевала травинку и с вызовом смотрела на него. Он принялся извиняться, но было поздно, сестра с усмешкой указала на свои окровавленные бедра и спросила, не хочет ли он скандала по поводу содеянного. Гай испугался не на шутку, а Друзилла пожелала новых встреч. Эти тайные свидания под покровом ночи стали их тайной. Друзилла была ненасытна, она начала требовать, чтобы они встречались и днем, и вот тогда-то их тайна была раскрыта вездесущей бабкой. Антония застала их в тот момент, когда они, обессилевшие после любовной игры, обнаженные, лениво целовались. Старуха орала и размахивала суковатой палкой, а они, как испуганные воробьи, вспорхнули и сбежали, хохоча во все горло.

Но последовавший вслед за этим скандал стал роковым в их отношениях. Друзиллу поспешно выдали замуж, а Гая отправили жить к другой бабке, Ливии, во дворец. Они несколько лет не могли встретиться вновь, к тому же смерть матери и братьев еще более отдалила их друг от друга, Калигулу отправили на Капри, к Тиберию, чтобы он, как вероятный наследник, постигал азы управления государством.

Калигула вспомнил их встречу после долгой разлуки. Тиберий тогда назначил его великим понтификом, и Гай в храме Юпитера вместе с фламинами приносил жертву верховному божеству. Он держал нож, готовясь пустить кровь белоснежному быку, как вдруг услышал за спиной шелест столы и еле слышный смешок. Она! Гай резко обернулся и уронил тяжелый нож, который впился в ногу старому фламину. Жуткие крики огласили мраморный храм, но Калигула не слышал их, он выбежал навстречу сестре. Они двое суток провели вместе, сняв комнаты в какой-то инсуле на Авентине.

Они задержались в Риме надолго, пока слухи об этой порочной связи не достигли ушей мужа Друзиллы, и он не увез ее в Капую.

Калигула даже расстроиться не успел, как наконец-то пришло согласие Тиберия на прекращение ссылки Юния Силана. Его вечная любовь возвращалась к нему после долгой разлуки. Друзилла была в миг забыта и выброшена из сердца. В жизни Гая ей больше не было места. А ведь он был ее первой любовью, которую она сохранила к нему, несмотря на это предательство, и Друзилла всеми средствами, даже унизительными для нее пыталась вернуть себе его любовь.

И именно перед смертью он заставил сестру пережить наибольшее из всех испытанных ею унижений.

Но к чувству стыда примешивалось и легкое чувство облегчения. Все-таки эта свадьба состоялась не зря. Видимо, мудрые боги рассудили по – своему. Кто же мог предположить, что повзрослевший Эмилий Лепид позабудет увлечения юности и станет благоразумным и жадным до знаний молодым человеком. Несколько раз Калигула получал от него ценные советы, а Друзилла – любовь и утешение. Гай задумался, а не стоит ли приблизить Лепида к себе? Ему после смерти супруги нет смысла покидать дворец. И у Калигулы до сих пор нет наследника. Нет, есть, конечно, сын Агриппины, мальчишка Луций, в чьих жилах течет кровь неистового преступника, но слова Вителлия – старшего не выходили из головы. Лепид может стать наследником, если с Гаем случится что-то непоправимое. И Юния, и Друзилла умерли молодыми, ведь никому не дано знать промысел парок, в чьих руках нити жизней. Кто знает, может, именно сейчас остро заточенные ножницы вознеслись над нитью его судьбы?

Калигула вздрогнул. Несмотря на желание встретиться с любимой у врат Аида, ему еще предстоит заслужить место рядом с ней. Иначе ему придется испить из реки забвения, и он никогда не увидит свою вечную любовь.

Еще многое предстоит свершить. Он уже объявил себя новым римским богом, попрал храмы форума, оскорбил Кастора и Поллукса, принял на себя все мыслимые и немыслимые титулы, что даже старейшие и мудрейшие мужи отвергали в скромности. Достаточно ли этого? Нет, ответил Гай сам себе. Ему надо еще опустошить душу. Боль об утрате сестры сильна, чувство стыда мучит его с тех пор, когда ему сказали, что она умерла. А им должны владеть совсем другие чувства. Презрение и равнодушие, можно и так их назвать, но их нет, душа ноет и скорбит. Поэтому-то Гай и бежал из Рима, бежал от Юнии Клавдиллы, оставив ее мраморный бюст, с которым общался каждую ночь. Он не смог бы признаться ей в своем малодушии, в том, что не в силах отречься от семьи. Гибель матери и братьев наложила тяжелый отпечаток, и воспоминания о страхе, что преследовал его долгие годы подле Тиберия, еще живы. Его жизнь всегда висела на волоске. Юния, подобно комете, оставила ожог в его душе. Сколько опасностей пришлось пережить им вместе, но ему было легче, когда рядом была она, подобная богине – хранительнице, Гай всегда был уверен, что она найдет выход из любой ситуации, придет на помощь, не останавливаясь ни перед чем. После ее смерти он стал совсем беззащитным в этом мире, хотя, казалось бы, что может угрожать сыну любимого всеми Германика? Но ведь существуют болезни, и есть обстоятельства неодолимой силы, на которые люди не в силах повлиять.

Шуршание в сене отвлекло Гая от мрачных раздумий. Черная кошка, выгнув спину, потерлась о его босую ногу. Рука его погладила густой мех, и кошка, довольна урча, удалилась во тьму.

Неожиданно Калигула рассмеялся. Что за бред лезет в голову? Какие болезни? Какие обстоятельства? Он же всемогущ! Ну и что с того, что умерла Друзилла? Остались в живых еще две сестры. Причем красавицы! Римский бог может спать с сестрами, со всеми женщинами Рима, неважно, что скажут окружающие. А если скажут – отрежем языки. Мысль, пришедшая в голову, лишь усилила бурю истерического смеха. Он повелит обожествить Друзиллу! Построит храм в честь нее, назначит жрецов, воздвигнет ей статуи. Пусть Рим поклоняется бесстыжей шлюхе, что спала со своим братом и продавала свое тело за несколько ассов в дешевом лупанаре! Она даже не родила ребенка! Это будет чудовищное оскорбление не только небожителям, но и квиритам!

Гай скатился со стога сена, не переставая хохотать. Он наконец-то услышал, как зовет его Авл. Хватит изображать из себя убитого горем! Он пошел навстречу товарищу, громко требуя налить поскорей вина и продолжить путешествие. А потревожившая его кошка тихонько сидела в углу и смотрела ему вслед, ее желтые глаза довольно блестели. Когда белесая дымка утра начала таять в робких лучах зари, вместе с ней исчезла и она.

Авл не напрасно искал императора. Неожиданная встреча старых знакомых побудила его нарушить уединение Калигулы. Оказалось, что под одной крышей с ними ночевали сыновья фракийского царя Котиса, спешившие в Рим принести свои дары новому властителю и богу, чьим статуям уже воздавались почести в их храмах.

С Полемоном, Реметалком и Котисом Калигула сдружился еще в детстве, вскоре после возвращения из Сирии. Они вместе учились в школе, и не было конца их проделкам, выводившим из себя наставников. Поэтому друзья с радостью встретились после долгой разлуки. И вот в столь веселом сопровождении Калигула решился продолжить свое путешествие на юг, задумав посетить Сиракузы, прославленный город. Он торжественно поклялся над чашей вина на постоялом дворе, что в знак траура по любимой сестре не будет бриться и стричь волосы вплоть до возвращения в Рим.

А Рим продолжал жить в печали и безмолвии.

Приезд Клавдия в Рим совпал с днем похорон Друзиллы. Отсутствие Калигулы удивило его, но он благоразумно промолчал. Организацией занимались Эмилий Лепид и Виниций. Похороны были пышные, процессия прошла через весь город на Марсово поле, где тело и было сожжено. Многие плакали после прощального слова, что произнесенного Лепидом. Клавдий сильно удивился, насколько изменился тот, кого он считал недалеким и напыщенным.

Речь Лепида была долгой, но все слушали его с интересом, ибо народу Рима он открыл Друзиллу совершенно с другой стороны. Но лишь близкие понимали, что Эмилий идеализировал ее в своем неутешном горе. И совершенно искренне в это поверил.

Клавдий и сам от всего сердца скорбел об утрате еще одного ребенка своего драгоценного брата. Хоть Друзилла не походила ни на отца, великодушного и доброго, ни на мать, гордую и справедливую, все же она была потомком знатных семейств, которые так много сделали для славы и процветания Рима.

Ирод Агриппа совсем не появлялся в его доме. Клавдий виделся с ним на похоронах, они вместе с Макроном подошли его приветствовать и сразу же удалились, не дослушав прощальную речь. Встретиться в другом месте из-за траура совершенно не представлялось возможным, все званые обеды были отменены, общественные бани, цирки и театры закрыты. А сам Ирод не давал о себе знать. Клавдия это поначалу беспокоило, он чувствовал, что хитрый иудей затевает очередную интригу, но никак не мог понять, откуда повеял запах денег. Больших денег. На мелочи Ирод никогда не разменивался. А затем он успокоился – если Агриппа не намерен втягивать его в свои нечистые дела, то можно спокойно спать, не ожидая, что посреди ночи постучат в дверь.

Ливилла с мужем и Агриппина с сыном уехали в загородный дом на Аппиевой дороге.

Скука и бездействие изматывали всех, даже громкий смех был запрещен, ибо считался нарушением благочестия. Уже прокатилась по Риму волна арестов, вигилы волокли в тюрьму за малейшее невыполнение предписанного траура. Был схвачен и казнен продававший теплую воду кабатчик, родители детей, расшумевшихся при игре в тихом дворике инсулы, были брошены в Мамертинум, а бродяге, что громко закричал от боли, когда пес богатого всадника вцепился ему в ногу, вигилы без суда и следствия на месте перерезали горло.

Беспокоила и судьба уехавшего императора. Калигула точно в воду канул, ни одного известия о себе ни родным, ни сенату.

Лишь Мессалину и Феликса не коснулись зловещие изменения в жизни Рима. Мессалина ничего не страшилась и от души смеялась над трусливым Феликсом. Их родители уехали в загородное имение, а дети, несмотря на уговоры, предпочли остаться, чтобы без помех заниматься любовью. Ее ненасытность уже утомляла Феликса, ему с трудом удавалось не разочаровывать девушку. А Мессалине хотелось все новых и новых безумств, она мечтала о невиданных наслаждениях, без конца фантазировала и начала уже подумывать о том, чтобы открыть собственный лупанар. Феликс потакал ей во всем, даже пообещал, что, едва окончится траур, купить дом на Субуре на подставное лицо, и тогда у них появится новый источник дохода и удовольствия.

Никто не подозревал, что скоро Рим потрясет новая череда заговоров и смертей.

XIII

Палатинский дворец опустел, здесь остался лишь Эмилий Лепид. Он горевал об утрате любимой в безмолвии коридоров и кубикул, где лишь гулкое эхо плеск золотых рыбок в фонтане перистиля сопровождали его шаги во время одиноких прогулок. Лившие без остановки летние дожди преградили доступ в дивный сад, даже певчие птицы умолкли, спрятавшись в листве, и лишь мокрые понурые павлины пронзительно вскрикивали в тишине.

Шли дни, падали бесчисленные капли в водяной клепсидре, отсчитывая часы, проведенные в печали и раздумьях. Эмилий понемногу начал смиряться с тем, что Друзиллы больше нет рядом, ее образ постепенно меркнул и истончался, так бывает смотришь на кусочек льда под лучами солнца. Он вначале сверкает, как алмаз, затем затуманивается и начинает истекать влагой, а после пропадает совсем, оставляя мокрую лужицу, которое тоже исчезает постепенно.

Время – лучший лекарь, а тишина и одиночество – отличные ему помощники. Вскоре Ганимед уже не предавался грустным воспоминаниям, а размышлял о будущем. Еще недавно он был зятем императора, благоволившего и даже давшего право занять должность консула на пять лет раньше ценза; нельзя останавливаться на достигнутом, а важные сведения, что рассказала Друзилла, можно со временем обратить в свою пользу. Но ее смерть поколебала его устремления. Кто он теперь для Калигулы? Надежды улетучивались как сон в летнюю ночь.

Лепид так долго носил маску, что теперь боялся, что его по – прежнему продолжают видеть с ней на лице. Подобно актеру из грубой ателланы, что веселит простой люд, так и он смешил своим эксцентричным поведением знакомых. Ему было нужно, чтобы до поры до времени никто не принимал его всерьез, пока он пробирался к своей заветной цели.

Кем он был до женитьбы на сестре императора? Да, по крови и происхождению он равен гордым потомкам Германикам, ведь в его жилах течет кровь самого Августа, он рожден его внучкой Юлией Младшей, что подобно матери отправилась в ссылку за разврат. Но первый удар, разрушивший благополучие семьи, нанес его отец, затеявший заговор против божественного Августа. После позорного провала он был отправлен в ссылку, а спустя два года за ним последовала и мать Эмилия, когда она в тоске по любимому мужу, назло деду, решила позабыть про стыд и благочестие.

Усыновленный дядей, Марк Эмилий вырос, не зная нужды, но его приемный отец, уважаемый сенатор, консул, тоже стремился идти наперекор сильным мира сего. Популярности в семье Агриппины и ее сторонников ему не прибавило то обстоятельство, что он защищал Гнея Пизона, предполагаемого отравителя Германика, который, как подозревали, действовал по наущению Тиберия.

Затем у него случился конфликт со всемогущим Сеяном, из которого Эмилию удалось выйти сухим из воды, пожертвовав его дяде Блезу управление Африкой. Туча пронеслась над головой, так и не разразившись дождем. Сеян счел себя удовлетворенным. Но сенатор продолжал действовать наперекор тайным и явным желаниям Тиберия, стараясь уменьшить растущее количество дел об оскорблении величия. Его возражения против смертного приговора Клуторию Приску и замена на изгнание вызвали бурю сенаторского негодования. Уважение шло на спад среди напуганных заседателей курии. Во время суда над Созией Галлой, близкой подругой Агриппины, он добился того, что дети ее получили не четверть, а половину имущества осужденной. Отчим торжествовал победу и готовился к новой защите осужденных, как он справедливо полагал, по злобным наветам.

Но последовавшее затем назначение на должность проконсула Азии показало, что в Риме его присутствие нежелательно. Лепид постарался выслужиться перед своим императором, построив в Смирне храм Тиберия. После свержения Сеяна он вернулся в Рим, но вскоре умер от неизвестной болезни, которую привез с собой из дальних краев.

Марк Эмилий опять осиротел. Гонения на семью Германика, гибель братьев Калигулы и самой Агриппины заставили придерживаться роли безобидного дурака, которого не интересует ничего, кроме развлечений, изысканных украшений и новомодных веяний. На него и смотрели как на человека, над которым всегда можно посмеяться, и потому приглашали на обеды, в общественные бани, на состязания молодежи. Постепенно в компании Калигулы он стал незаменимым человеком и особенно сблизился с Виницием и Кассием Лонгиным, мужьями сестер будущего цезаря. Он едва поверил своей удаче, когда Друзилла возжелала сделать его своим любовником в стремлении уязвить Лонгина. Однако ветреная красавица оттолкнула его, едва ее бывший муж ступил за ворота Рима.

Удача, казалось, вновь покинула его. Но мановение руки всесильного Калигулы вновь вознесло к вершинам, куда он так давно стремился. Зять императора и. смертельно больная жена, которая так его ненавидит, будто он виновен в той шутке, что сыграл с ней брат.

Марк Эмилий растопил лед в истерзанном сердце Друзиллы, дав ей то, о чем она так давно мечтала: любовь и покой. Они все начали заново, как будто и не были знакомы прежде. Он снял перед ней маску глупца и щеголя, показав себя серьезным, заботливым и взрослым. И этого не мог не заметить Калигула, он стал больше ценить общество Эмилия, с интересом беседуя и порой слушая его советы. Ведь не зря Эмилий столько времени проводил за чтением книг, присутствовал на судебных заседаниях, а по вечерам занимался в гимнастической школе. Он многое познал в стремлении к знаниям.

Фигурка богини Фортуны в его домашнем ларарии неизменно получала дары. Но капризница вновь отвернула свой прекрасный лик, причем в самый неподходящий момент. Смерть Друзиллы, исчезновение Гая оставили его наедине с мрачными раздумьями. То, что рассказала жена перед смертью, требовало серьезного анализа. Охлаждение отношений Макрона и Калигулы после прихода последнего к власти и вследствие этого неудавшийся заговор, в котором были замешаны префект претория и Агенобарб, – какую выгоду можно было извлечь из тех знаний, что дала ему Друзилла? Она рассказала ему и о том, что друга Калигулы Фабия Персика устранил Макрон по приказу Тиберия. Факты роились в голове Эмилия Лепида точно пчелы, не желавшие строить четкие ряды сот. Исчезновение Ирода Агриппы, который затевал какую-то интригу, Друзилла вообще ни с чем не могла связать. Почему он так стремительно покинул Рим после того, как император сделал его тетрахом Башана? Ни торжественной церемонии, ни обильного пиршества. Точно в воду канул, оставив Друзиллу без драгоценностей, а Пираллиду без средств к существованию. Это было необъяснимо. Следовало бы встретиться и переговорить с Агриппой, который намедни вернулся так же неожиданно, как и уехал. Но будет ли откровенен с ним Ирод? Они ведь мало знакомы. К нему нужно подобраться, но как? Лепид сознавал, что чересчур узкий круг общения сыграл злую роль, ведь Макрон никогда не скрывал, что едва выносит его присутствие. Ему была заказана дорога к серьезным людям, в чьих руках были или есть нити управления государством. Требовалось что-то предпринять, но что? Его судьба в очередной раз повисла на волоске. Нужен ли он будет Гаю Цезарю, когда тот вернется в Рим? Вокруг Калигулы – пустота, которую разбавляли повесы отец и сын Вителлии. Ганимед грустно усмехнулся. А не носят ли и они маски?

Неожиданно имя Пираллиды всплыло в его разгоряченном уме. Гетера – одна из ключевых фигур. Она знакома с Агриппой, была подругой Друзиллы и пострадала больше всех в этой истории. Она должна что-то знать, к тому же теперь благодаря Калигуле она вне опасности. Ей нечего теперь бояться, а уж он-то, Эмилий, точно не вызовет у нее опасений. Нужны еще сведения. Всеобщий траур наверняка оставил ее без клиентов, скорее всего, она не покидает свой дом на Субуре.

Эмилий Лепид решительно подозвал раба и приказал подать носилки.

Субура в дни траура была необычно пуста. Редкие прохожие переговаривались шепотом, кабаки были закрыты, уличные проститутки не смели высунуть носа, за порядком следили вигилы, вышагивая молчаливыми шеренгами, растянувшимися на всю ширину узеньких викусов. Ни одного бездомного не было видно, всех выгнали за ворота, туда же выпроводили бродячих актеров и фокусников, у кого не нашлось денег на дешевые комнаты в инсулах. Рим опустел. Только дождь шуршал по крышам, и стекали на мостовые потоки воды, и лишь самые отчаянные хозяйки высовывались из окон верхних этажей с посудой в руках, чтобы набрать воды. К фонтану на Туррис Мамилия не ходил никто, страшась неосторожным громким словом или улыбкой нарушить приказ о трауре.

Калитка у дома Пираллиды была заперта изнутри. Эмилий долго колотил дверным молотком, наконец скрипнула дверь, и показалась служанка. Опасливо оглядевшись по сторонам, она приблизилась к незваному гостю.

– Уходи, господин, тебе нельзя сюда! Госпожа никого не принимает.

– Я по делу! – ответил Лепид и, чуть подумав, решительно добавил: – Именем Цезаря!

Служанка трясущимися руками начала двигать засов. Лепид прошел внутрь дворика, и тут на порог вышла сама Пираллида.

– Глупая гусыня! – гневно закричала она на служанку. – Я же велела никого не пускать! – Но, едва она узнала Эмилия, на лице ее появилась вымученная улыбка, едва она узнала Эмилия. – Господин, я не работаю в эти дни.

Пираллида постаралась не выказать презрение, опустив длинные ресницы и отведя взор. Надо же, едва похоронил жену – сразу же к гетере.

– Прости меня великодушно, почтенная Пираллида, – вежливо начал Эмилий, наблюдая как в недоумении вытягивается ее лицо. "Почтенная"! – Я не стремлюсь найти утешение в твоих объятиях, я лишь хочу поговорить. Моя Друзилла часто рассказывала мне, что прежде вы были подругами и пережили совместно немало интересного. Я хочу быть откровенным с тобой, и мне надо, чтобы ты отплатила мне тем же.

Удивленная Пираллида не сразу нашлась, что сказать.

– Послушай, Марк Эмилий, я готова увидеться с тобой в другое время. Друзилла всегда была мне дорога, – покривила она душой. – Признаюсь, для меня не было человека в Риме ближе ее. Но сейчас я очень занята. Давай встретимся завтра!

Лепид, видя ее непреклонность, настаивать не решился и условился приехать к ней, едва зажгут первые огни. Уходя, он бросил быстрый взгляд на дверь и обомлел. В щели занавеса, он мог поклясться, мелькнуло мужское лицо. Неужели Пираллида лгала ему, уверяя, что не обслуживает клиентов в дни траура? Что ж, это обстоятельство можно использовать против нее, если она откажется быть откровенной. Надо только узнать, кто был в ее доме.

Приказав рабам укрыть носилки в узком викусе, он стал ждать. Маленький дворик перед домом просматривался отлично. Ожидание было вознаграждено довольно нескоро, на улицы Рима спустилась ночь, но никто на Субуре не попытался прогнать ее огнем. Зловещая тишина таила в себе опасность. Эмилий уже начал нервничать, как вдруг калитка отворилась, и Лепид увидел мощную фигуру, закутанную в плащ. Раб, вынырнув из-за поворота, поспешно подвел коня, вынырнув из-за поворота, и зажег факел для своего господина. Свет выхватил из тьмы черты лица всадника, в котором Эмилий с ужасом узнал Макрона.

Но тут, к его удивлению, еще один человек вышел следом из калитки и пошел вдоль ограды в сторону, противоположную той, куда уехал бывший префект. Он немного прихрамывал на левую ногу. Неужели дядя Калигулы? Послышался характерный скрип, из которого Лепид заключил, что незнакомец уселся на носилки.

Лепид, озадаченный всем произошедшим, дал рабам приказ возвращаться во дворец. Завтра ему будет о чем поговорить с гетерой.

Наступил последний день Весталий. Никаких торжеств, обычных для Рима и пригорода. Агриппина и Ливилла сидели на скамье в саду и молчали. Скука разъедала их жизнь, они уже раз сто поругались меж собой, девяносто девять помирились, и теперь каждая ждала, кто заговорит первой.

Ливилла обрывала лепестки розы, небрежно бросая их себе под ноги, и время от времени томно вздыхала. Агриппина, зло сузив зеленые глаза, наблюдала за мельканием ее пальцев. Наконец, терпение ее лопнуло, и она ударила сестру по руке, выбив цветок.

– Хватит уже! Ты меня раздражаешь!

Ливилла молча потянулась за новым цветком. Агриппина вновь вырвала у нее бутон и закинула подальше.

– Это тебе хватит! – закричала Ливилла. – Я не виновата, что он не отвечает на твои письма! Мне надоело, что ты срываешь зло на мне из-за своей любовной неудачи! Влюбись в другого, сестра!

На глазах Агриппины выступили слезы. Она резко вытерла их рукавом столы.

– Это здесь совсем ни при чем! – кривя губы, сказала она. – Мне просто надоело здесь торчать и ждать, когда закончится этот дурацкий траур! Наш брат куда-то пропал, и теперь нет конца царству тоски! Ни за что не поверю, что он так переживает из-за смерти Друзиллы! Скорее его удручает то, что теперь не с кем обманываться на спальном ложе! Он совсем сошел с ума, когда допустил, что Друзилла ублажала его, а он при этом называл ее Юнией! Где он сейчас? Пьянствует? Плачет от горя? Странствует в одиночку по дорогам империи, покрыв голову плащом? Или молится в храме вместе со жрецами? Нам остается только гадать, куда завела его больная голова!

– А вот тебя твой злобный язык точно не доведет до добра! – нахмурилась Ливилла. – Если тебе не жаль нашу сестру, что, хотя бы, скрой это ото всех! Я уверена, что Гай Саллюстий Крисп даже приблизиться к тебе боится, чтобы не быть отравленным твоим ядовитым жалом! Ты плюешься ядом, точно египетская кобра! Я одна еще настолько терпелива, что нахожусь рядом с тобой, но и моей выдержке скоро настанет конец!

Агриппина расплакалась, уязвленная словами сестры. Ей и в голову никогда не приходило то, о чем только что сказала Ливилла.

Агриппина уже целый месяц страдала оттого, что ее избранник ею пренебрегает. Она давно обратила внимание на красивого Пассиена Криспа, богатого, энергичного, остроумного и красивого, как Аполлон. Еще до ее развода с Домицием она пыталась завоевать его расположение, когда бывала на семейных обедах в их доме. Ей казалось, что он не отвечает ей взаимностью, потому что опасается разбойника Агенобарба, она уже сталкивалась с подобной боязнью своих поклонников. Ее красотой восхищались, слагали стихи в ее честь, но не более. На долгую любовную связь не решился ни один. К тому же Пассиен был женат на родной сестре Домиция, и все могло открыться. Но и после развода и скорой смерти бывшего мужа все осталось по – прежнему. Домиция Лепида Старшая неизменно хвасталась знакомым матронам, как нежно и трепетно относится к ней муж, хотя Агриппина считала, что та значительно уступает ей в красоте, к тому же обладала столь внушительным бюстом, что над ней частенько подшучивали, мол, когда же она, наконец, приобретет раба, чтобы тот помогал ей носить такое солидное достоинство.

От этих мыслей Агриппина расплакалась еще горше, и добрая Ливилла сразу обняла ее и принялась утешать.

– Я же сестра самого императора! Любой должен пасть к моим ногам! Мне давно нужен муж! Ну что стоит Криспу дать развод толстой Лепиде? – рыдала Агриппина, а Ливилла утирала ей слезы. – Я попрошу Калигулу заставить их развестись и женить его на мне. Я не собираюсь сдаваться!

– Хороший же тебе достанется муж, – увещевала Ливилла, – добрый, любящий и верный. Особенно, когда жену ему навяжут насильно, разлучив с прежней.

– Но ведь у Друзиллы с Ганимедом получилось! Гай поженил их против воли, а Лепид стал хорошим мужем, и сестра умерла, улыбаясь. Он подарил ей любовь, заботу и тепло. Почему у меня не может быть так?

Ливилла вздыхала, гладила сестру по рыжим волосам и продолжала утирать ей слезы. Что можно было возразить на ее упрямство? Если Агриппина поставила себе цель, то будет идти к ней напролом, сметая все на своем пути. Может, стоит поговорить с Виницием и нанести визит к Пассиену Криспу. И там уже Ливилла с глазу на глаз попробует добиться от него ответа, испытывает ли он какие-нибудь чувства к ее сестре. Единственная проблема – придется ждать возвращения Калигулы и окончания траура, потому что все встречи, обеды и прогулки в общественных местах были запрещены. А Ливилла не хотела рисковать навлечь на себя немилость родного брата, надо было любой ценой уговорить Агриппину успокоиться и запастись терпением.

Клавдий выходил из дома гетеры Пираллиды на негнущихся ногах. Туда привела его в назначенный час записка от старого друга. Клавдий всегда избегал лупанаров, ему не нравилось, когда острые на язык проститутки подшучивали над его внешностью и хромотой. Да и большого влечения к женщинам он никогда не ощущал, к тому же за плечами было целых два брака. Первую свою жену он до смерти боялся и ненавидел, она была выше его на целую голову и гораздо шире в плечах, а во втором браке, так же заключенным влиятельной родней за его спиной, супруга ему досталась красивая, но с пронзительным голосом, непомерными требованиями и целым сонмом мелких придирок. Она была родственницей Сеяна, и развелся он с ней скорее из страха быть причастным к заговору, ведь Рим тогда наводнили доносчики, и по их наветам лишались голов многие. Свою дочку Клавдию Антонию, милую, симпатичную девочку, он очень любил, но суровая Антония вырастила ее в презрении к отцу, и они практически не общались. Да и кто, вообще, мог уважать и любить его, если даже собственная мать всегда говорила о нем, что он – человек, которого природа начала создавать, но бросила на четверти пути. Лишь очень узкий круг школьных друзей, в числе которых были любимый брат Германик и Ирод Агриппа, живший в их доме с детства, знал цену Тиберию Клавдию, как историку и мудрому политику.

За долгие годы дружбы с Агриппой Клавдий не раз сокрушался, что хитрому иудею известно, каков он на самом деле, ведь Ирод всегда умудрялся втягивать его в свои интриги. Но после встречи в доме Пираллиды Клавдий в первый раз пожалел, что не создан природой таким, каким всегда считала его родная мать. Его первым стремлением было бежать прочь из Рима в спокойную Капую. Но разве уйдешь от судьбы?

Тем же мучительным раздумьям предавалась и Пираллида. Оказавшейся втянутой помимо воли в очередной водоворот интриги, ей уже временами казалось, что рабская участь в доме Домиция была слаще, а иногда даже жалела, что тогда на ее пути встретилась Великая весталка, избавившая от смерти. После возвращения того, кого не чаяла увидеть, в душе ее вновь поселились ужас и боль. Любовь безвозвратно ушла из сердца, едва она осознала, что ее лишь используют то для любовных утех, то как источник наживы, то в качестве прибежища для того, кто хочет остаться незамеченным в Риме. Агриппу она возненавидела с такой силой, с какой прежде любила.

Увидев его после долгой разлуки, она вначале простила ему и кражу ее дома, и страдания, и страх перед смертью. Ей показалось, что он любит ее и готов извиниться за те страдания, что причинил. Хотелось поверить, и она поверила в то, что это получилось не нарочно. Но истина постепенно открылась ей. Ироду опять нужно было спрятаться, но не самому, а тому, кто приехал с ним в Вечный город.

Этот юноша не понравился Пираллиде с первого взгляда. Лицо его, не лишенное миловидности, было таким незапоминающимся, что после первого знакомства она даже позабыла его черты. И лишь потом составила для себя его портрет. Белокурые вьющиеся волосы, такие длинные, что закрывали лоб, падая на голубые, почти прозрачные, глаза, и мешающие разглядеть, что таится в их глубине. Он никогда не смотрел на собеседника, пряча взгляд, как будто затеял что-то нехорошее. Нос тонкий и прямой, лишенный характерной римской горбинки, и губы тонкие, сжатые в тревожную ровную линию, никогда не улыбающиеся. Только иногда кривит их насмешка, неприятная и хитрая. Казалось, этот молодой человек настолько привык быть в тени, что практически растворялся в компании и становился незаметным. Пираллида даже забывала время от времени, что он живет в ее доме, юноша никогда не выходил из своей кубикулы, только Ирод мог зайти к нему да еще служанка, приносившая еду. Ни разу они еще не собирались в триклинии за обедом.

Сам Агриппа каждую ночь повадился проводить с Пираллидой, хотя бы из-за тесноты жилища, и ей теперь приходилось отказывать постоянным клиентам. Подарки иссякли, денег становилось все меньше, Пираллида уже запустила руку в тот ларчик, что передал ей Калигула. Гости ели и пили за ее счет, даже не задумываясь, откуда она берет деньги. При этом Ирод без конца похвалялся своими владениями, дворцом, богатствами, но ни асса из его рук Пираллида так и не получила. Она уже подумывала бежать из Рима, пока еще были целы ее накопления, но после объявления всеобщего траура это стало невозможным. Никто не мог покинуть Рим. Оставалось стиснуть зубы и ждать неизвестно чего, но терпение ее с каждым днем таяло, как туман в предрассветные часы жаркого дня.

Как-то вечером Ирод приказал ей накрыть по возможности роскошный стол для важных гостей, но не зажигать огни, чтобы ненароком не привлечь внимание вигилов.

Возмущенная в глубине души, Пираллида не посмела ему перечить и тайком от знакомого лавочника купила продукты. Торговля также была под запретом. Кое-как со служанкой они приготовили несколько блюд и традиционные закуски. Готовкой Пираллида занималась настолько давно, что с отвычки изрезала себе все пальцы. И хотя Ирод остался недоволен качеством еды, сдержанной похвалы от него она все же дождалась. Гостей ожидалось двое. Их имена Пираллида узнала в последний момент и была ошеломлена. Меньше всего ей хотелось видеть под своей крышей именно Невия Сертория Макрона и Тиберия Клавдия, дядю императора.

В довершении всех унижений ее и служанку Ирод попросил покинуть на время дом, но тут уже Пираллида возмутилась и пролила море слез, и Агриппа разрешил ей остаться, хотя рабыню все-таки отослал.

Впоследствие Пираллида миллион раз пожалела, что не ушла в тот вечер из дома.

XIV

Эту ночь Макрон провел без сна. То, что его зовет Ирод Агриппа в дом гетеры, удивило. Нарушить траур он не боялся, поразило то, что друг был прекрасно осведомлен, насколько сильную неприязнь Макрон питает к Пираллиде. Но из-за скуки и ограниченности передвижений и свиданий Невий Серторий с радостью согласился. Что может быть лучше дружеской беседы за чашей вина с тем, кого так давно не видел?

Однако после этой встречи Макрон не мог найти себе места. Он ворочался на широком ложе, не в силах заснуть. Мысли, подобно растревоженным пчелам, роились в его голове. Всего ожидал он от Агриппы, но такого…

Пираллида встретила его на пороге, приветствовала, низко склонив голову, и провела в триклиний. Там его ожидало трое. Он узнал Ирода Агриппу, старого Клавдия, чье присутствие, мягко сказать, удивило, а третьего юношу Невий видел впервые.

– Как я рад этому свиданию, мой старинный друг! – Ирод расплылся в хитрой улыбке. – Тиберия Клавдия ты знаешь, а вот представление моего нового друга заслуживает особого рассказа. Этот юноша пришел ко мне с караваном в Башан и рассказал о себе интересные вещи. Ты ведь помнишь Фабия Персика?

Макрон поморщился, услышав это имя, и кивнул.

– Он воспитывал его, как родного сына, в своем испанском имении, – пояснил Ирод.

Вот почему он тогда писал о персиках и испанском вине, вдруг вспомнилось Макрону. Но зачем ему знакомство с этим юнцом?

– Агриппа, ты уж меня прости, – резко сказал Невий Серторий, – но компания какая-то подобралась скучная. Я ожидал от тебя более интересного времяпрепровождения.

– А ты не торопись, Макрон, присядь, – сузив выпуклые черные глаза, произнес Ирод. – Соверши с нами возлияние во славу нового римского бога Гая Цезаря.

Он поднялся из-за стола, взял под локоть Невия и настойчиво усадил на ложе. Макрон с недовольным видом принял протянутую Клавдием чашу. Посмотрел на старика и неожиданно заметил, как дрожат его руки.

– Кто-нибудь все-таки объяснится? – зло спросил Макрон, в упор глядя на Агриппу.

– Конечно, мой друг, – Ирод блеснул белозубой улыбкой. – Позволь представить тебе Германика Гемелла.

Юноша вежливо склонил голову, и длинная белокурая прядь упала ему на глаза.

– К…кого? – Макрон поперхнулся.

– Германика Гемелла, – терпеливо повторил Ирод, сделав вид, что не заметил удивления друга.

– Но он же мертв, и довольно давно, – едва вымолвил Макрон.

– Он был спрятан в Тарраконской Испании, где Фабию Персику принадлежали обширные угодья. Едва ему исполнилось четыре года, их разлучили с братом – близнецом Тиберием Гемеллом и отправили туда. А Рим оплакал его кончину, как и любящие родители. Хотя Ливилла, конечно же, притворялась. Она отлично это умела. Ведь правда, Клавдий?

Клавдий покраснел и кивнул. Он продолжал хранить молчание.

– Довольно дальновидный шаг, ведь сразу за мнимой смертью Германика умирает его отец. Ливилла дала отраву Друзу Младшему, даже и глазом не моргнув, хотя муж так доверял ей. Заговору Сеяна был дан ход, хотя. Все знают, насколько печален его конец.

– Что за бред вы тут несете? – взревел Макрон и вскочил, едва не опрокинув стол. – Я лично видел письма Ливиллы, подтверждающие, что близнецы – дети Сеяна. И к чему мне сейчас представлять этого обманщика? Ему жить надоело? И он приехал в Рим искать смерти?

– Не горячись, Невий Серторий, – впервые подал голос Клавдий. – Ты многого не знаешь. Да, письма Ливиллы подлинные, я недаром хранил их много лет, но ни в одном из них не упоминается имя Сеяна, как отца близнецов.

– Но я сам.

– Ты видел лишь записку врача Эвдема. Только она, приложенная к этим письмам, и дала объяснение тому, кто хотел это знать. И я теперь заявляю, что эта записка – фальсификация! Ее подделал мой секретарь для той, которой уже нет среди нас.

– О, боги! Юния Клавдилла!

– Ты помнишь, Макрон, сколько времени она провела под крышей моего дома в Капуе, вынашивая свой план спасения супруга. Я сам помог Юнии в этом. Но скрыл от нее, что настоящим отцом все-таки был Друз, сын Тиберия. Ей нужно было подтасовать факты, и мы это сделали ради того, чтобы Калигула стал наследником Тиберия. Моя сестра Ливилла была очень умна, несмотря на свою неразборчивость в мужчинах. Не в ее интересах было рожать от любовника, когда судьба его заговора была не решена. Но она искусно манипулировала им, заставляя думать, что близнецы – его сыновья. Я уверен, если бы Сеян добился своей цели и стал императором, то эти дети прожили бы недолго, Ливилла просто родила бы ему новых. Моя сестра была очень расчетлива и предусмотрительна.

Пораженный до глубины души, Макрон молчал, лихорадочно перебирая в уме события тех далеких дней.

– Но, – начал он свой вопрос, уже заранее боясь услышать ответ, – кольцо Фабия с драгоценной камеей… это ведь Юния положила его в капсу с этими письмами?

Клавдий вздохнул. Теперь настало время правды.

– Это я надоумил Клавдиллу положить туда этот перстень. Персик подарил его ей в знак своей любви. Она ведь обманула тебя, сказав, что они не были близки? – Макрон отрицательно качнул головой, боясь услышать продолжение, хотя и сам уже давно это подозревал. – Но мне Юния призналась, что он был ее любовником до тех пор, пока не предложил предать Калигулу. И именно от него она сбежала в Капую, лелея свои планы. Я был лишь послушным исполнителем в ее руках, как и ты, Невий Серторий.

Макрон устало опустился на ложе. Сердце гулко билось в груди, причиняя такую невыносимую боль, что казалось, вот – вот разорвется. Агриппа заметил, как побледнело его лицо, и кинулся протирать ему виски уксусом. Боль немного отступила, но сердцу теперь не суждено было оправиться от этого предательства никогда.

– Это мне Тиберий поручил убрать Фабия Персика. Мы перерезали ему вены в его собственном доме, выдав все за самоубийство. То обстоятельство, что в его спальне нашли золотую статуи девушки, дало всем основание думать, что виной тому была неразделенная любовь.

Изумленный Агриппа даже не нашелся, что ответить. Эту истину давно открыла ему Юния Клавдилла в доверительном разговоре, произошедшем меж ними в день его отъезда. Много времени Ирод размышлял над этим ее признанием, но, в конце концов, сделал вывод, что она могла обмануть его с целью настроить против друга, ведь она тогда ясно дала понять, что дни Макрона сочтены. Лишь смерть остановила ее злодеяния. Агриппе удалось убедить себя, что Невий Серторий никогда не смог бы хладнокровно перерезать вены Фабию, с которым был очень дружен. Сам Ирод любил Фабия, как брата, и с трудом перенес его потерю, но услышать сейчас об этом из уст самого Макрона, было уже слишком. Крупные слезы заблестели на его темных выпуклых глазах, и он поспешно утер их рукавом.

– Я думаю, нам еще многое нужно друг другу рассказать, – с усилием выговорил он. – Но сейчас пора расходиться. Ты, Невий Серторий, и ты, Клавдий Тиберий, должны дать согласие на новую встречу.

Слово «да» прозвучало одновременно, и гости удалились. Макрон шел, держась за сердце и едва переставляя ноги. Клавдий хромал следом и думал, что убийство Фабия Персика было не единственным, что совершил Макрон из-за происков Юнии. Он помнил, как та, вспылив, призналась, что они вместе с Невием Серторием задушили старого Тиберия. И ему было страшно.

Они даже не сказали друг другу слов прощания в этот вечер.

Макрон плохо помнил, как добрался до дома. К счастью, он не нарвался ни на один отряд вигилов, следивших за порядком. В дни траура ночью на улицах Рима не должно было быть ни одной живой души.

И сейчас мысли вихрем кружились в его голове. Особенно одна причиняла сильную боль. Он не мог не сознаться себе, что бешено ревнует Юнию к Фабию. И он, и она мертвы, но все равно, едва воображение начинало рисовать близость меж ними, как сердце норовило выскочить из груди, а кулаки сжимались от злости.

Даже сообщение о том, что один из близнецов Сеяна или Друза остался жив, не так затронуло, как мысль, что женщина, которую он любил больше жизни, была любовницей Фабия и в очередной раз солгала ему.

То, о чем сообщил Ирод, еще требовало доказательств. Пусть хитрый иудей предоставит их. Слов Клавдия недостаточно для полного подтверждения личности юноши, лица которого Макрон даже не смог запомнить.

Невий Серторий готов был биться об заклад, что этот лже – Германик – очередной проходимец. Когда-то Рим уже пережил попытку восстания лже – Постума против Тиберия, которого скоро разоблачили как Клемента, раба Агриппы Постума и с позором казнили. Макрону не хотелось быть причастным к такому сомнительному мероприятию, но выслушать Гемелла все-таки было любопытно. Поэтому-то он и дал тогда согласие на новую встречу. Да и Клавдий, он был уверен, не настолько глуп, как прикидывается, а весьма осторожен, и его присутствие только подогревало интерес Макрона к этому делу.

Пираллида ни жива, ни мертва стояла в потемках, прислонясь к косяку двери. Беседа, которую ей удалось подслушать, повергла ее в ужас. Страшными потрясениями грозил Риму сегодняшний разговор. Ей не хотелось быть причастной к заговору против императора. Должна ли она рассказать об этом Калигуле? Гетера не могла найти правильный ответ. Когда тела заговорщиков сбросят с Тарпейской скалы, едва ли она получит свое вознаграждение. Пираллида была не настолько наивна, чтобы надеяться выйти сухой из воды.

Ее главный враг, Агриппина, ухватится за любую возможность, чтобы сжить ее со свету. Пираллида очень хорошо помнила мрачные склепы Мамертинума и долгую дорогу на казнь. Ей ведь тогда была отведена роль Европы, похищаемой Зевсом – быком. Уж теперь-то Агриппина придумает что-нибудь поинтереснее.

Завтра придет этот юноша, муж Друзиллы. Она терялась в догадках, что ему от нее понадобилось. Надо дать ему знать, что в своем доме она не сможет его принять, потому что там она теперь не хозяйка, и из-за траура ее вынужденные гости практически никуда не выходят. Пираллида боялась предстоящего разговора, не без оснований подозревая, что ему нужен от нее не задушевный разговор о Друзилле, а нечто другое. Хитрый блеск его глаз испугал гетеру, она страшилась оказаться меж двух огней. За спиной Эмилия стоял Калигула, может, по его приказу действует Лепид? В любом случае, она ни в чем не признается. Может быть, ей стоит только намекнуть о том, что она знает что-то важное, и попросить много денег, а затем бежать? Куда угодно! В Грецию, на свою родину, в Галлию, Испанию, лишь бы подальше от Рима.

Гай Саллюстий Пассиен Крисп сидел в таблинии и, недовольно морщась, в очередной раз просматривал письмо от Агриппины. Безудержная страсть, сквозившая в каждой строчке, сражала наповал. Ему было ясно, что настроена она всерьез.

Ему очень хотелось пресечь все ее попытки добиться его расположения, но как это сделать, он не знал. Стать зятем самого императора было лестно и престижно, но Саллюстия вполне устраивало его нынешнее положение.

Консул – суффект Римской империи, богатый, влиятельный, внук знаменитого историка. К чему лезть в осиное гнездо?

Пассиен Крисп основательно изучал труды своего деда и вынес оттуда много хороших уроков. Едва император провозгласил себя новым римским богом, Саллюстий сразу же уехал в свое загородное имение. События в любой момент могли принять самый неожиданный оборот, к тому же он хорошо умел считать не только свои, но и чужие деньги. И догадаться, что скоро государственная казна испытает острую нехватку финансов, было нетрудно. А за этим соответственно начнется новая волна репрессий под предлогом обвинений в оскорблении величия с конфискацией имущества.

Пассиен Крисп с гордостью обвел взглядом полки со свитками, занимавшие все пространство таблиния. Сочинения его деда преподают в школах, его заслуженно называют лучшим историком современности. Саллюстий считал это более важным, чем созданный дедом прекрасный парк, излюбленное место для гуляний. Засуха, пожар, разные ненастья могут уничтожить редкие растения, погубить деревья, но ничто не властно над трудами, что созданы разумом и талантом.

Что же касается Агриппины, пусть даже такой красивой и желанной, то вступать с ней в отношения никак не входило в его планы, поэтому он по – прежнему продолжал сжигать ее письма и хранить молчание. В крайнем случае, он возьмет свою семью и переберется куда-нибудь подальше, в одну из провинций. К тому же Пассиен Крисп надеялся, что рано или поздно влюбленная девушка все-таки найдет себе другого друга сердца.

Эмилий Лепид ждал, когда рабы закончат драпировать его тогу. Близился час свидания с гетерой, и его все больше начинало трясти от волнения. Внезапно вбежал слуга и протянул ему навощенную табличку.

«Пираллида – Эмилию Лепиду.

В моем доме встречаться небезопасно. Буду ждать в то время, когда поют петухи, у портика Ливии».

Ганимед вздохнул и дал знак рабам снимать тогу. Предстояло провести бессонную ночь, полную тревог и томлений.

В назначенное время он нетерпеливо мерил шагами мостовую. Но Пираллида не пришла.

XV

Невий Серторий Макрон разбудил конюшего и велел седлать коня. Терзавшие его вопросы требовали немедленных ответов, и прояснить их мог только Тиберий Клавдий.

Макрону пришлось долго стучать в дверь, прежде чем ему отворил заспанный раб. Вороша пятерней спутанные волосы, он упрямо твердил, что хозяин почивает. Наконец, разозленный Макрон двинул его плечом так, что тот отлетел в сторону, и прошел в дом.

Даже несмотря на свое раздражение, он обратил внимание и был удивлен крайней бедностью жилища Клавдия. Странно, ведь Калигула вернул старику деньги по всем завещаниям, что удерживал Тиберий, хотя о скупости и аскетизме Антонии в Риме ходили легенды. Неудивительно, что Клавдий предпочитал жить в Капуе. Даже рабы в этом доме не были достойно вышколены, если смели перечить гостям хозяина.

Смущенный Клавдий вышел к нему в старой залатанной тунике и так долго извинялся за причиненные неудобства, что Макрону пришлось признать, что для визита им был выбран весьма неурочный час.

Они устроились в таблинии хозяина, где, судя по раскрытым в беспорядке свиткам, он и проводил большую часть свободного времени. Им подали завтрак, состоявший из оливок, засохшего козьего сыра, вареных яиц и кувшина с водой. Макрон взревел от ярости и потребовал у тупых бездельников свежих продуктов и вина. Клавдий посмеивался про себя, самто он отличался мягким нравом и не мог не признать, что челядь порядком распустилась после смерти супруги.

Неожиданно за занавес заглянула маленькая девочка с золотистыми кудряшками. Она сердито посмотрела на отца и вдруг застенчиво улыбнулась гостю.

– У тебя красивая дочка, – сказал Макрон. – Приветствую тебя, Клавдия Антония.

– Ты кто? – спросила она и с детской непосредственностью вскарабкалась к нему на колени, привлеченная золотыми фалерами кирасы.

– Меня зовут Невий Серторий Макрон. Я – друг твоего отца.

– Я не люблю его, – заявила она, – бабушка всегда говорила, что он – хромой и глупый. Мне стыдно, что он заикается.

Клавдий густо покраснел.

– Иди, Антония, в свою кубикулу. Ты должна еще спать в это время.

– Не пойду, – заупрямилась девочка и в знак протеста крепко ухватилась за руку Макрона.

– Нам с твоим отцом надо серьезно поговорить, – твердо сказал ей Макрон, видя, что отца она вряд ли послушается. – Хочешь, я подарю тебе эту красивую штучку, и ты прикрепишь ее к своему плащу?

Девочка закивала, ее глазенки радостно заблестели. Макрон отстегнул фалеру и протянул ей. Цепкая ручонка схватила фалеру и крепко сжала в маленьком кулачке.

– А ты точно не заберешь ее обратно? – спрятав руку за спину и аккуратно слезая с его колен, поинтересовалась Антония.

– Если ты не вернешься немедленно в свою кровать, то заберу, – ответил Макрон, сердито нахмурив брови.

– Прощайте! – маленькая Клавдия величественно махнула им рукой и гордо удалилась, прикрыв занавес.

– Тебе следует больше баловать ее подарками, – заметил Макрон. – Она поладит с тобой, если ты купишь ей новые серьги, бусы и красивых нарядов. Если б у нас с Эннией были дети, я бы не жалел на них сестерциев.

Клавдий искренне удивился.

– И она станет меня уважать? И даже сможет полюбить?

– О, Венера! Она же маленькая женщина! А женщины только и думают, что об украшениях и одеждах. И пусть хороший парикмахер острижет ее волосы и сделает прическу. Ты вмиг завоюешь ее сердце! Запомни, никогда не жалей денег на женщин, даже таких маленьких, как твоя дочка!

– Я благодарен тебе за совет! Давай же совершим возлияние Сенции [4] , чтобы она влила хоть каплю мудрости в мою голову! О, я столь неопытен в этих вопросах. Но теперь все изменится к лучшему!

Воодушевленный Клавдий засуетился, подливая гостю вина в опустевшую чашу.

– Настало время поговорить по душам, Тиберий Клавдий, – сказал Макрон, с недовольством оглядываясь на занавес. Вдруг еще кто-нибудь из детей зайдет? Тут он вспомнил, что Клавдия Антония – единственный ребенок, а маленький Друз умер очень давно, подавившись грушей.

Клавдий вздохнул.

– Меньше всего мне хочется бередить прошлые раны, – произнес он. – Моя семья испытала много горя в те далекие годы. Но они постоянно напоминают о себе. Я не сомневаюсь в истинности заявления молодого человека, который приехал в Рим вместе с Иродом. У него есть с собой письма. Первое письмо написано самой Ливиллой, я видел его своими глазами и могу поручиться, это почерк сестры и оттиск ее печати. В этом письме она полностью разоблачает своего любовника Сеяна и даже признается в том, что в ее руках яд, который он приказал дать ее мужу. Она подробно описывает свою связь с Сеяном, его планы по захвату власти. Она признается, что из страха за судьбу любимого сына Германика решает спрятать его от любовника, притворившись, что малыш умер от болезни. Хилого Тиберия Гемелла она любила меньше, чем крепенького красивого Германика, который был так похож на нее. Она согласилась пожертвовать одним из сыновей из-за страсти к Сеяну, ведь она знала, что им не жить, если он станет императором. Но увидеть гибель своего любимца от рук того, ради которого предала близких, было выше ее сил. А добрый, порядочный Фабий, втянутый в этот заговор, согласился помочь ей спасти малыша. Если бы Сеян одержал верх над Тиберием, то он и продолжал бы воспитывать его, усыновив и сделав своим наследником. И он действительно полюбил мальчика. И, может, поэтому упустил момент, когда нужно было вернуть его в Рим. А может, потому, что Тиберий превратился в похотливое чудовище, алчущее крови. Ведь император никогда не скрывал своей неприязни к внуку, полагая, что тот прижит Ливиллой от Сеяна, а не от его сына. Не знаю, почему Фабий так долго ждал. Он ничего не пишет об этом. Письмо лишь подтверждает наличие сговора с Ливиллой и свидетельствует о том, что это действительно Германик Гемелл, мой племянник. Мне кажется, что письмо написано им совсем недавно, перед возвращением в Рим, где он встретил свою смерть.

– Быть может, – ответил Макрон. – Фабий был всегда честен с друзьями и лукав с врагами. Он поклялся Ливилле сохранить мальчика живым и здоровым, и сдержал обещание. Ошибся он только раз, полюбив недостойную его женщину, и поплатился за это жизнью.

Невий Серторий поднялся и стал прощаться.

– То, что я хотел услышать, я услышал от тебя, мой друг. Теперь мне нужно самому увидеть эти письма и послушать, какую пользу хочет извлечь из всего этого Ирод Агриппа. Встретимся в доме Пираллиды, когда он призовет нас. Прощай!

Макрон покинул дом, где до сих пор, казалось, обитал ман суровой старухи, и вдохнул с облегчением свежий воздух. Единственное преимущество объявленного Калигулой траура, на его взгляд, заключалось в том, что запрещено было выливать отходы в сточные канавы. Как выходили из положения жители инсул и домов, его не заботило. Так что утренний воздух Рима был, как никогда, свеж и даже наполнен благоуханием цветов.

Негодование Эмилия Лепида достигло предела. Негодная гетера подло обманула его! Мало того, что перенесла встречу на столь неурочный час, так еще и не пришла. Ганимед зевал во весь рот и дрожал от утренней прохлады. Он уже подъезжал к подножию Палатина, как вдруг передумал и повелел поворачивать на Субуру.

Стучать в запертую калитку ему пришлось довольно долго, пока разбуженные шумом соседи не начали слать проклятия на его голову и громко хлопать ставнями. Кто-то стал призывать вигилов, но дом продолжал молчать, окутанный тайной, и Эмилий продолжал барабанить молотком в маленький гонг.

Оданко ему пришлось поумерить свой пыл, когда один из его носильщиков сказал, что сейчас в Мамертинум тащат всех без разбора и выясняют личность далеко не сразу. Этой угрозы Ганимед испугался, тем более, что призывы соседей к вигилам становились все более громкими. Он прыгнул в носилки и приказал бежать со всех ног во дворец. Он и сам чувствовал, что перегнул палку, пытаясь увидеть Пираллиду. Еще, чего доброго, обвинят в попытке взлома чужого жилища.

Им без приключений удалось добраться до дворца, но спать Лепид не собирался, он с нетерпением дождался утра и попросил Кассия Херею выделить ему отряд преторианцев для сопровождения на Субуру. Его подозрения, что готовится заговор против императора, крепли час от часу, он был готов поклясться, что именно Макрон и старый Клавдий были у гетеры в ту ночь. И, судя по их торопливости, с которой они покидали ее жилище, любовными утехами тут не пахло. К тому же гетера уже была ранее замешана в убийстве.

Инсула напротив гудела, переполненная утренним происшествием, но шум стих, едва отряд преторианцев подошел к дому.

– Именем императора! Приказываю открыть! – закричал Эмилий Лепид. Дом продолжал хранить зловещее молчание. Он еще раз и еще повторил грозный приказ, но без толку. Тогда Ганимед велел открыть калитку, один из преторианцев ловко перелез через забор и отодвинул засов. Эмилий с отрядом ворвались внутрь, и лишь тогда он заметил, что дверь в дом приоткрыта. Это показалось ему недобрым знаком.

Они вошли внутрь, и он поразился царившему там беспорядку: опрокинутые вазы, растоптанные цветы, разбитые статуи. Как будто мощный ураган разметал роскошное убранство дома. Он дал знак продолжить осмотр помещений, а сам засмотрелся на лежащую на полу голову Амура с пухлыми щечками. Рядом валялись отбитые ручонки, сжимающие лук. Статуэтку будто нарочно сбросили с постамента, чтобы побольней досадить хозяйке. Но где же она сама?

Тревожный окрик заставил его обернуться, и он увидел преторианцы столпились у входа в кубикулу. Ганимед протиснулся меж ними и закричал от ужаса. Посреди кубикулы, прямо над ложем, висело в петле из простыни тело женщины, медные пряди свисали на ее лицо.

Эмилий кинулся к ней, но тотчас попятился. Ему показалось, что она шевельнулась, но – нет, тело просто покачнулось.

– Снимите ее немедленно. Вдруг еще жива? – хриплым шепотом сказал Эмилий.

– Вряд ли, господин, – сказал один из преторианцев. – Похолодела уже. Не иначе, как несколько часов прошло.

Ганимед мысленно подсчитал время и зарыдал, поняв, что ее убивали в тот момент, когда он ломился в калитку, напрасно прождав у портика.

– Господин, – его тронули за плечо. – Ты должен это видеть.

В фонтане посреди перистиля головой вниз лежало тело служанки. Ее утопили, видимо, когда она пыталась сбежать. Эмилий зашатался, услужливые руки подхватили его.

– Не волнуйся, господин! Выйди во двор, глотни свежего воздуха!

Лепид отрицательно помотал головой. Надо было выяснить, имело ли место обычное ограбление или нечто другое. Он вернулся в кубикулу. Преторианцы уже вынули гетеру из петли, уложили на ложе. Один из них склонился, рассматривая ее руки. Эмилий приблизился и увидел, что так его заинтересовало. В судорожно сжатых пальцах Пираллиды были длинные волнистые белокурые пряди.

– Женские волосы? – спросил преторианец. Ганимед пожал плечами.

– Достань их и положи в этот ларец, – он поднял с пола маленькую шкатулку, инкрустация на крыше была отбита, видимо, ее в спешке отшвырнули, достав драгоценности. – Я заберу его с собой. Можно будет опознать убийцу.

Послышался хруст костей, преторианец пытался разжать пальцы покойной. Эмилий едва сдержал тошноту и поспешно выбежал из кубикулы. Смотреть на все это было выше его сил. Его самого удивляло, где он находит силы держать себя в руках и не упасть в обморок. Он вышел во дворик и присел у двери на скамеечку, которую обычно занимал раб, встречающий гостей этого прежде веселого дома.

– Господин, надо бы сообщить префекту вигилов, – сказал сопровождающий его преторианец.

– Сообщи, – устало ответил Лепид, но вдруг вскинул голову, озаренной мыслью. – Только вначале обыщите все помещения, все, что найдете – письма, записки, свитки принесете мне. Как тебя зовут?

– Юлий Луп, господин! – ответил преторианец и зашел в дом. Через некоторое время он вернулся.

– Ничего, – сказал он. – Мы обыскали все, перерыли все вещи. Кто-то хорошо поработал до нас. Везде следы взлома. Ни денег, ни драгоценностей, никаких записок и писем. Даже клочка пергамента мы не смогли найти. Только это!

Он протянул Эмилию темный сверток. Тот развернул его и увидел, что это длинный, до пола, плащ со странным капюшоном. Эмилий надел его, опустил капюшон, закрывший сразу все лицо, но, к его удивлению, там были прорези для глаз. Неожиданно Луп закричал он, указывая пальцем на переодетого Эмилия:

– Я видел этих людей! Они в ту ночь сожгли Авентин! Я до сих пор слышу во снах крики горящих заживо!

Эмилий брезгливо скинул плащ на землю.

– Это одеяние жрецов богини Гекаты! Сожгите его! Лучше никому не знать, что Пираллида была из их числа! – приказал он. – А потом сообщите обо всем префекту вигилов и префекту Рима! Я же поспешу во дворец! Надеюсь, к возвращению нашего императора они успеют во всем разобраться.

Сгорбившись, Лепид пошел к носилкам, он словно состарился за ночь. В руках он сжимал ларчик с прядями волос убийцы. Вопросы, мучившие его, не находили ответов. Причастен ли Макрон к убийству гетеры и ее служанки? Замешан ли Клавдий?

Поглощенный этими печальными мыслями, он не заметил, как выбежал из дома Юлий Луп, оставив товарищей, вскочил на коня и куда-то поскакал, сломя голову.

XVI

Макрон спал после бессонной ночи, раскинувшись на ложе. Он громко храпел, и недовольная Энния, расчесывавшая рядом густые волосы, толкала его кулачком в бок при каждом громовом раскате. Вдобавок ко всему, от мужа разило вином, что лишь усугубляло ее раздражение. Подозрения о его новых изменах терзали ее. Супруг уже вторую ночь проводил вне дома и возвращался нетрезвый.

Энния Фрассилла всерьез задумывалась о детях. Уже много лет она не могла подарить мужу наследника и справедливо опасалась, что может оказаться бесплодной. Пока еще Макрон не упрекал ее в этом, но она уже стала похаживать к знахаркам, пить сваренные и заговоренные ими травяные отвары, ходить в храмы для жертоприношений. Однако все было без толку. Ей не удавалось зачать ребенка, и призрак грядущего развода витал в воздухе, по крайней мере, ей так казалось. Энния всеми силами души стремилась поскорей покинуть Рим и уехать в Египет, ей казалось, что тамошний климат и близость моря изменят все к лучшему. Да и боги там тоже другие! Но Калигула продолжал держать ее мужа в Риме, и ей приходилось терпеть. Проблема заключалась еще и в том, что не было достойного родственника, кого можно было бы усыновить, родня Макрона не подходила, а у отца и матери Эннии не было племянников.

Она посмотрелась в зеркало. Все-таки она так красива и молода, и еще много времени впереди, и все обязательно получится. Боги не оставят ее мольбы без внимания! Главное, верить и ждать!

Она попыталась без помощи служанок распутать свои тяжелые пряди черепаховым гребнем, когда-то муж любил помогать ей в этом нелегком занятии, но сейчас он спит и даже на ласковые поглаживания и поцелуи не реагирует. В последнее время он стал очень беспокойным, эта тревога поселилась в нем после смерти Друзиллы. Не долгим ли отсутствием императора так обеспокоен он? От Калигулы давно нет вестей, и римляне уже начали обращаться к богам с мольбами вернуть их любимого Сапожка обратно живым и невредимым.

Макрон застонал, и Энния, обернувшись, увидела, что он положил руку на сердце. Неужели приступ повторится? Она уже хотела разбудить мужа, как вдруг громкие крики в атриуме привлекли ее внимание. Гул голосов нарастал, она слышала, как слуги с кем-то спорят. Эти клиенты совсем обнаглели, подумалось ей, не могут дождаться, когда господин проснется. Шум неожиданно раздался прямо за занавесом, который чуть было не слетел с петель, откинутый чьей-то сильной рукой, и в кубикулу ввалился преторианец, безуспешно сдерживаемый рабами.

Полуодетая Энния возмущенно закричала, но тот, даже не глянув на нее, кинулся к Макрону и принялся его тормошить.

– Беда! Беда, господин! Просыпайся! Макрон резко сел на ложе, открыв глаза.

– Луп? Ты с ума сошел!

Преторианец наклонился к его уху и что-то прошептал. До Эннии долетели слова «убита» и «гетера». Что могло произойти в дни траура, когда даже на улицах люди стараются не показываться?

– Неужели правда? – в ужасе спросил Невий Серторий.

Преторианец опять склонился к его уху. На этот раз Фрасилла расслышала «лично» и «ограбили».

Макрон тут же потребовал одежду и коня. Хмуро кивнув жене, он вышел. Видимо, в Риме случилось что-то ужасное!

Энния метнулась следом, как была, полуодетая, растрепанная, с гребнем в руках, но он в ответ на расспросы лишь молча отодвинул ее с дороги, и уехал, так и не сказав ни слова. Раздосадованная, она вернулась в спальню. Ладно, вернется, все расскажет, будет потом, что обсудить с подругами.

Макрон всю дорогу подробно расспрашивал Лупа. Тот умолял его ехать быстрее, пока вигилы не оцепили дом и еще можно было что-то увидеть на месте преступления.

– Но почему ты сразу примчался ко мне? – спросил его Макрон.

– Я нашел в ее спальне эту записку, – Юлий Луп достал из-под панциря навощенные табличку. – Она была спрятана в щель в стене. Когда Эмилий Лепид приказал обыскать все на предмет писем или каких-нибудь бумаг, я сразу же взял на себя эту обязанность. И не зря, мой господин!

Он подал Макрону табличку, поймал рукой повод его лошади, и бывший префект претория понял, из-за чего погибла Пираллида. Это было начало доноса. Доноса на него.

«Пираллида – Гаю Юлию Цезарю Августу Германику.

Ты в опасности, цезарь! Макрон и Ирод Агриппа готовят заговор против…»

На этом письмо обрывалось. Видимо, кто-то вошел, когда она его писала, и Пираллиде пришлось спрятать табличку в тайник. Но это были ее убийцы, те, кто подозревал, что она пытается их предать. Их имена Макрону были известны.

– Спасибо, Луп! Не забуду! – сказал Макрон. – Что еще было найдено?

– Одеяние жрицы Гекаты. И еще Эмилий Лепид унес с места преступления пряди волос, которые гетера сжимала в руках. Видимо, она до последнего сопротивлялась.

– Какого цвета были волосы?

– Я так понял, что женские. Длинные и белокурые, слегка вьются. Только вот странно, как могла женщина поднять ее тело и подвесить к потолку? А перед тем еще и задушить? На шее Пираллиды четко видны отпечатки пальцев.

– Значит, это была не женщина, – пробурчал Макрон себе под нос. И вдруг его осенило. – Подожди-ка, Луп! – он натянул поводья, резко остановив лошадь.

Когда преторианец подъехал, спросил его:

– А при чем здесь Эмилий Лепид? Луп пожал плечами:

– Не знаю, это Кассий Херея отдал приказ сопровождать его к дому гетеры. Мы долго ломились в запертую калитку, пришлось лезть через забор. Ворвались в дом и увидели это.

Макрон коротко кивнул и пришпорил лошадь. Надо будет разобраться. Они въехали на Субуру. Дом гетеры был оцеплен преторианцами, префекту вигилов еще не успели сообщить об убийстве, но следовало поторапливаться. Макрона бывшие подчиненные без слов пропустили внутрь. Луп показывал дорогу к кубикуле. Пираллида лежала на ложе, прикрытая покрывалом, расшитым розами. Макрон приподнял кончик, скрывающий лицо. Едва последний вздох слетел с ее губ, следом за ним улетучилась и дивная красота. Выпученные глаза, налитые кровью, синий язык, высовывающийся изо рта, черные от сурьмы щеки, – ничто уже не напоминало о той красавице, что сводила с ума мужчин. Даже медное золото волос потускнело и не искрилось как раньше. Макрон вздохнул, и вдруг его глазам предстала иная картина: Юния Клавдилла на погребальном одре. Она и в смерти была такой же прекрасной, и сердце сжалось у Макрона при этом непрошенном воспоминании. Он небрежно накинул покрывало на лицо гетеры и отошел. Беглым взглядом окинул кубикулу, но ничто уже не привлекло его внимания, вещи в беспорядке валялись на полу, обыск в этом доме делался уже дважды, вначале убийцами, затем преторианцами. Однако важный документ все-таки попал именно ему в руки.

Луп поманил его в перистиль. Макрон увидел лежащую головой в воде служанку, ему вдруг вспомнилось, что она была нерадива и хамовата. Он нагнулся, взял ее окоченевшую руку и увидел несколько черных волосков под ногтями. И здесь Ирод успел наследить, лишившись, по – видимому, части своей бородки. Макрон дал знак Лупу и велел вычистить ей ногти. Скорее всего, лица убийц располосованы женскими ногтями, и Невий Серторий едва сдерживал ухмылку, представляя, какими красавцами их увидит.

Видимо, Ирод говорил правду, и юноша – действительно сын Друза, иначе не стал бы он такими мерами защищать свою тайну. Бедная Пираллида! Она совсем запуталась в тенетах его интриг. Больше в ее доме делать было нечего, и пошел к выходу. Оставалось только разобраться, как Эмилий Лепид, зять императора, причастен к этому делу. Насколько Макрону было известно, с Пираллидой Ганимед не был знаком, и вряд ли успел бы настолько сдружиться с ней за время ее краткого пребывания во дворце на Палатине.

Друзилла говорила, что, предчувствуя скорую смерть, все рассказала ему. Может, он хотел видеть в ту ночь Пираллиду, когда они собрались под крышей ее дома. Неужели он следил за ними? Макрон отмахнулся от этой мысли. Неженка Ганимед? Вряд ли. Но все равно стоило проверить.

А пока путь его лежал в дом Клавдия, где, как он подозревал, и скрываются Ирод Агриппа и Германик Гемелл. Его расчеты оказались верны.

Старый Клавдий, заикаясь и хромая от волнения больше обычного, провел его в дальние покои, где пахло сыростью и застарелой плесенью, – казалось, эта половина дома вообще была нежилой. Намного позже Макрон догадался, почему эти покои не посещаются домочадцами: именно здесь суровая Антония уморила свою дочь голодом в наказание за предательство. А Клавдий в панике поместил в этих страшных покоях ее сына. Но никто тогда не обратил внимание на это зловещее предзнаменование.

Новые жильцы даже не догадывались о событиях, произошедших здесь много лет назад, хотя последняя свидетельница умерла совсем недавно. Клавдий спрятал заговорщиков здесь, когда рано утром они прибежали к нему, все в крови. Сейчас Ирод и Германик, пьяные, отсыпались прямо на полу в одной из кубикул. Макрону пришлось потрудиться, чтобы растормошить их. Не один кувшин холодной воды был вылит им на головы, пока они не разлепили сонные веки.

Агриппа кинулся ему на шею с мольбой спасти их. Макрон брезгливо оттолкнул его.

– Что вы наделали? Теперь все вигилы Рима будут искать вас! – он едва сдержался, чтобы не отвесить Ироду пощечину. Ограничился тем, что швырнул ему в лицо таблички с доносом. Агриппа развернул их, вчитался и обомлел от ужаса.

– Гадина! – зашипел он в гневе. – Я б ее не так! Она стала вымогать у нас деньги, угрожать. Мы с Германиком приняли решение обставить все так, как будто она сама…

Агриппа судорожно сглотнул, Макрон протянул ему кувшин с водой, и он жадно присосался к узкому горлу. Германик Младший сидел в углу, склонив голову так, что белокурые волосы полностью закрывали лицо. Он как будто спал, но Невий чувствовал, что он жадно ловит каждое его слово.

– Обставили? – зарычал Макрон. – И служанка решила утопиться с горя от потери любимой хозяйки? Идиоты!

– Со служанкой вышло случайно, я думал, эта дура ушла в лавку, но оказалось, там было закрыто в столь ранний час.

– Я хочу услышать все подробно о ваших геройских победах над беззащитными женщинами, – приказал Макрон.

– Так уж и беззащитными, она полщеки выхватила своими когтями у моего друга, – пожаловался Ирод, – а служанка лишила меня бороды. Они защищались, как пантеры, у которых отбирают детенышей. Служанка зашла в тот момент, когда мы вешали Пираллиду, и заорала от ужаса, я кинулся за ней и нагнал уже в перистиле, она оступилась и упала, а я лишь придержал под водой ее голову.

– Не ври, Агриппа! А как же твоя борода?

– Ну, она очнулась уже под водой и стала бороться. Но откуда у тебя этот донос, Макрон? Я думал, что Пираллида не успела осуществить свою угрозу.

– Скажи спасибо, что верный мне преторианец был на месте вашего преступления. Но ты не рассказал самого главного: почему вам пришлось пойти на это. Не из-за того ли, что гетера не захотела дать вам денег?

Ирод закатил глаза:

– Как ты мог подумать, мой друг, что я беру деньги у женщины? Тем более, у гетеры? Я же царь! Я богат!

– Заткнись, Агриппа! Я хочу услышать правду!

– Какую правду? Пираллида потребовала за молчание десять миллионов сестерциев. Она сказал, что кое-кто во дворце заинтересовался нашим пребыванием в ее доме и личностью юноши.

– И ты ей поверил? Как мог кто-то дознаться о сыне Друза или Сеяна? – вскричал Макрон.

– Я не знаю, она могла сама кому-нибудь разболтать. Ты же лично видел, как в ее дом ломился Эмилий Лепид. Позабыл, что он – зять нашего любимого императора? Я заподозрил, что она писала ему о чем-то, и решил действовать.

– Должен признать, ты вовремя избавился от ненужного свидетеля. Именно Ганимед привел этим утром в ее дом преторианцев. И унес с собой то, что может изобличить убийцу: белокурые пряди, запутавшиеся меж пальцев убитой. Но это заведет его в тупик, ведь твоего друга придется подстричь по римской моде, хватит ему уже прятать лицо под этими космами.

При этих словах Германик откинул волосы с глаз, встал и низко склонился перед Макроном:

– Я беспредельно тебе благодарен за помощь, Невий Серторий! Когда я стану принцепсом, ты вернешься к своим обязанностям префекта претория.

Макрон усмехнулся – юноша был слишком самоуверен.

– Знаешь, мой друг, – сказал Ирод, – Фабий Персик именно ему завещал свое состояние, а Калигула присвоил все себе. Поэтому у Германика с нашим императором еще и личные счеты, ведь Гай Цезарь оставил его без средств к существованию. Ему пришлось пешком проделать долгий путь в Башан.

– Калигула здесь ни при чем, – ответил Макрон. – Душеприказчик Фабия задолжал огромную сумму Марку Юнию Силану, отцу Клавдиллы, и тот простил ему долг, заставив подделать документ в пользу своего зятя. Силан опасался, что Гай Цезарь окажется не у дел, и решил таким образом обеспечить будущее своей дочери, если вдруг им придется бежать из Рима. Имение в Тарраконской Испании как раз подходило для пристанища на первое время.

– Подлый негодяй! – воскликнул Германик, в гневе ударив кулаком по стене. – Меня среди ночи выкинули на улицу, как безродного пса, в одной тунике и без единого асса, я полночи простоял на коленях у ворот, слезно умоляя дать мне хоть что-нибудь на память о том, кто заменил мне отца. Наконец, каменное сердце нового управляющего дрогнуло, он позволил мне войти, но следил за мной, как Аргус. Я взял из ларария какую-то статуэтку и изловчился достать из тайника эти свитки. Я знал, что они ценнее всех сокровищ мира. Макрон ударил себя кулаком в грудь:

– Ты станешь новым принцепсом Рима! Клянусь в этом! Но за это мне нужно лишь одно.

– Ты получишь все, что пожелаешь в обмен на свою помощь, – ответил Германик. Голос его звучал жестко и решительно.

– Я хочу всего лишь уехать из этого города к месту новой службы. Я хочу принять управление провинцией Египет, – ответил Макрон.

А про себя подумал: «Глупый петушок! Да ты и дня не продержишься, едва я прекращу поставки пшеницы в Рим и склоню на свою сторону легионы, стоящие в южных и восточных провинциях. Римский флот тоже перейдет на мою сторону. Кому, как не мне, управлять империей? Или он думает, что справится в одиночку? Агриппа – мастер мелких интриг, но как правитель бездарен и недальновиден».

– На том и порешим, – самодовольно ответил ему Гемелл и улыбнулся. Макрон поразился произошедшей переменой в его лице, оно словно осветилось изнутри и стало очень привлекательным. Смазанные прежде черты обрели четкость и красоту.

От Ирода тоже не укрылось это преображение.

– Ты должен чаще улыбаться, будущий правитель Рима! Людям это нравится, им кажется, что у улыбающегося собеседника нет камня за душой! А женщины будут просто без ума от тебя!

Германик неожиданно залился румянцем, и мужчины понимающе переглянулись, решив, что, скорее всего, юноша был девственником. А у Клавдия на глазах навернулись слезы. Именно с такой же лучезарной улыбкой обманывала всех красавица Ливилла, теперь сходство меж матерью и сыном проступило полностью.

– Что ж, на том и распрощаемся, – сказал Германик. – А пока не кончится траур, мы поживем у тебя, дядя Клавдий.

Он особо выделил «дядя», и Клавдий ласково обнял новобретенного племянника.

– Ты всегда можешь на меня рассчитывать, – ответил старик. – Мой дом – твой дом. Единственное, чего мы не продумали, это под каким именем представить его Риму. Детали заговора нам еще предстоит обсудить, но возвращение Калигулы не за горами, не будет же Германик отсиживаться здесь все время.

– Пусть он остается, кем был до сих пор, племянником Фабия Персика, которого тот не успел усыновить. И представляться ему стоит как Фабий Астурик. Если мне не изменяет память, так действительно звали его ближайшего родственника, скончавшегося недавно, но жил он не в Риме, а где-то в провинции. Кажется, возраст совпадает, – сказал Агриппа с таким многозначительным видом, что все поняли, что он все очень хорошо продумал.

Гай Цезарь Калигула вернулся так же неожиданно, как и пропал. Ранним утром пьяная компания стала стучаться в Капенские ворота. Охранники не хотели ее пускать, пока вперед не выступили преторианцы и не урезонили не узнавших своего императора стражей. Да и где уж тут было узнать его, в грязной преторианской тунике, с отросшими волосами и бородой. В Риме наступило время очередных перемен.

XVII

А через несколько дней после возвращения цезаря форум огласили громкие звуки труб, возвестившие о начале торжественной процессии. Эти звуки также знаменовали собой и долгожданное окончание траура по любимой сестре императора.

Римляне уже с утра толпились на форуме, занимая спозаранку лучшие места. Яркое солнце заливало лучами гомонящую толпу в белоснежных одеждах. Наконец, на Священной дороге показались колесницы, окруженные диковинной свитой. Впереди вышагивали слоны с задранными хоботами, трубящие и ревущие к восторгу толпы, рядом индусы вели на цепях пантер и тигров. Красивейшие девушки бросали на дорогу лепестки роз, сладострастно изгибаясь в танце. А на золоченых колесницах ехали цари, назначенные милостью Калигулы и утвержденные сенатом. Это шествие больше напоминало триумф полководца, только не было пленников, закованных в цепи, наоборот, рабы несли не завоеванные богатства, а дары новоиспеченных царей императору Рима. Подносы ломились от заморских фруктов, сияли в открытых ларцах драгоценные камни, блестело золото, благоухал сандал.

Калигула прекрасно развлекся со своими старыми друзьями во время отлучки, кочуя и пьянствуя по притонам и лишь изредка называясь местным городским властям, чтобы почтить присутствием игры в свою честь и торжественные обеды. В благодарность за приятную компанию он, вернувшись в Рим, передал сенату на утверждение указ о получении сыном фракийского царя Котиса Полемоном царства Понтии. Котис – младший стал властителем Малой Армении, Реметалку досталась Фракия, которую пришлось разделить пополам, чтобы не оставить без власти их отца.

Калигула всем хвастался, что окружил себя царями. С Ростральной трибуны также были зачитаны новости о том, что город Александрия в Египте присвоил месяцам своего календаря имена Калигулы, Германика и Друзиллы, а несколько греческих городов воздвигли статуи в его честь.

Торжественный день в Риме завершился к всеобщему удовольствию римлян пиром. На форум вынесли столы, ломившиеся дармовым угощением и выпивкой. Огромное количество амфор с вином было опустошено жадными глотками. Народ Рима ликовал, празднуя окончание надоевшего траура, распевая песни и танцуя на улицах под звуки рожков и свирелей. А уже в сумерках, когда на форуме не осталось ни одного трезвого римлянина, Калигула с Ростральной трибуны принялся горстями кидать в толпу сестерции, чтобы полюбоваться, как его подданные давят друг друга и калечат. Новоиспеченные цари, стоя рядом с ним, хохотали, глядя сверху вниз на беснующееся людское море. Затем, когда опустел ларец, Калигула отправился во дворец продолжать пиршество, где уже собрались лучшие танцовщицы и гетеры Рима.

Несмотря на присутствие продажных женщин, все сенаторы и близкие друзья получили приглашение и для своих жен, несколько недоумевая, когда полуобнаженные красавицы омывали им руки, провожали на предназначенные места, не стесняясь их супруг. Матроны с любопытством осматривались вокруг, восхищаясь тем, с каким бесстыдством ведут себя гетеры, и возбуждаясь, глядя, с каким сладострастием взирают на прелести красавиц их мужья. Чуть ли не каждой хотелось, чтобы и ей самой так же прилюдно восхищались. Вино, что так усердно подливали кравчие гостям, было приправлено, по наущению цезаря, возбуждающими травами. Калигула не уставал насмехаться, наблюдая, как все вокруг начинают испытывать вожделение.

Сидевшие по правую от него руку молодые цари без устали делали знаки красивым матронам, те стыдливо опускали глазки, густо обведенные сурьмой, но тут же кокетливо подмигивали, и вот уже одна выскользнула из-за стола, за ней другая, и парочки потянулись в сторону дворцовых спален и потаенных ниш, где без помех можно было предаться утехам.

На опустевшее ложе Реметалка присел Ирод Агриппа. Калигула радостно обнял друга.

– Я замучился ждать тебя, мой молодой бог! – сказал Агриппа, подобострастно целуя подол его тоги. – Для всех осталось загадкой, где ты провел все это время.