Калигула. Тень величия

Калигула откинулся на подушки.

– Я славно попутешествовал в компании старых друзей. Увидел, как живет моя империя, побывал в южных городах, даже на Сицилии видел, как извергается Этна. Я принял это как знак, что Юпитер гневается на меня, что я оставил Рим, и поспешил повернуть обратно.

– Ты слышал, цезарь, что недавно убили Пираллиду? – спросил Ирод, опуская темные глаза.

– Убили? Но префект города доложил, что она покончила с собой, повесилась, – Калигула даже привстал с ложа. – Он посмел обмануть меня?

– Откуда мне знать подробности, мой император? – заюлил Агриппа. – Сама повесилась, или кто-то повесил? Не думаю, что префект Рима осмелился бы доложить тебе заведомую ложь.

Про себя Ирод обратился с мольбой к Меркурию, чтобы Калигула успокоился. И бог, похоже, не оставил его мольбу без внимания.

– Наверное, она не перенесла того, что ей пришлось покинуть мой дворец. Вероятно, питала ко мне страсть, – напыщенно заметил Калигула, – поэтому и наложила на себя руки.

«Да уж, – мысленно ответил ему Ирод. – А перед тем заодно утопила и служанку. Какое счастье, что тупой и ленивый римский префект решил представить все, как самоубийство!»

– Чудесный праздник ты устроил сегодня для Рима, цезарь! Его надолго запомнят квириты и будут возносить за тебя благодарственные молитвы богам!

– Скоро они будут возносить молитвы в моем храме моему божеству! – ответил Калигула. – Курить фимиам и приносить в жертву самых диковинных животных! Я не удовольствуюсь простым домашним скотом.

– Почту за честь, мой бог, вступить в жреческую коллегию, – воодушевился Агриппа, но увидев, как удивленно посмотрел на него, иноверца, Калигула, понял, что сказал глупость. – А не позвать ли к нам моего друга испить вина? Ты еще не знаком с ним.

Он указал на сидевшего вдалеке от них Германика. Около миловидного юноши вились гетеры, и одна из девушек уже уютно устроилась у него на коленях.

– А мне есть до него дело? Я впервые вижу этого юнца в Риме. Если не ты привел его с собой, то, ручаюсь, приглашения он не мог получить, – ответил Гай.

– Мой цезарь, я уверен, ты захочешь познакомиться с ним поближе, – сказал Ирод. – Да, он пришел вместе со мной. По приезде я столкнулся с ним в доме твоего дяди Клавдия. Он приютил его и пообещал выхлопотать хорошую должность. Это Фабий Астурик, племянник твоего друга Фабия Персика.

Гай опять привстал, на этот раз от удивления.

– Я думал, у Персика не осталось в живых ни одного родственника.

– Сестра двоюродная, не родная. Она долгое время не общалась с семьей, потому что вышла замуж против воли отца, сбежала с мужем. Оба уже давно умерли от какой-то болезни, а юноша, когда вырос, решил отыскать родню, но опоздал и пришел к другу своего дяди Клавдию Тиберию, – выкрутился Ирод, посчитав, что Калигула не станет морочить себе голову таким вопросом, откуда молодой человек знает друзей Фабия, если не застал того в живых.

Агриппа замахал рукой, призывая Астурика присоединиться к ним. Юноша приблизился, почтительно склонился перед императором, приложил губы к его сандалии, и, наконец, ему дозволили подняться.

– Садись рядом! – сказал Калигула. – Я сразу подумал, глядя на тебя, что ты кого-то мне напоминаешь. Я рад, что у моего дорогого друга остался племянник. Ты можешь занять место Персика в жреческой коллегии авральских братьев. Он не назначил преемника, к тому же мы лишись еще двух наших братьев, моего дорогого тестя и Тиберия Гемелла. Коллегия не может исполнять свои обязанности, пока не возместит все утраты.

Ирод чуть не поперхнулся от изумления. Этой чести удостаивался далеко не каждый знатный и богатый патриций. Калигула продолжал развивать свою мысль:

– А сейчас подойди к Тавру Статилию Корвину и передай ему мое распоряжение завтра же приступить к твоему обучению.

Лицо Астурика озарила улыбка, и он пал к ногам повелителя. Гай Цезарь милостиво позволил ему встать и дал знак, что аудиенция закончена. Авл Вителлий недоуменно смотрел юноше вслед.

– О, мой господин! Ты дал малознакомому юнцу наивысшую награду, ту, о которой я не смел и просить у тебя, – обратился он к Гаю.

Калигула уловил в его голосе нотки упрека.

– А надо было осмелиться, мой дорогой друг! Только вот ты слышал, что свободны еще два жреческих места, но я уже назначил кандидатов: твоего отца и Эмилия Лепида. Так что тебе придется ждать, когда твой отец перед смертью назначит тебя своим преемником.

Обиженный Авл молча поклонился и пересел в конец стола. Калигула усмехнулся.

– Ты и впрямь, мой цезарь, чересчур был милостив по отношению к Астурику, – позволил себе заметить Агриппа, жующий ножку куропатки в сливовом соусе.

Гай беспечно махнул рукой:

– Фабий был другом моего отца, а затем и моим. К тому же он завещал мне все, что имел. Благодаря его завещанию, я расплатился с долгами. Я полностью растратил его наследство, зато кредиторы перестали меня преследовать. Знал бы я тогда, как близка власть, может, и придержал бы его недвижимость в Тарраконской Испании, серебряные рудники и дворец в Риме. Поздно теперь сокрушаться. Что сделано, то сделано.

Агриппа про себя подумал: знал бы цезарь, как поживился на этом его тесть. По поддельному завещанию Калигула получил только треть имущества Фабия Персика.

Но сейчас не время ворошить прошлое. Если уж цезарь так милостиво настроен к родственнику лучшего друга, то следует этим воспользоваться, чтобы влиться в его окружение. Оставалось только загадкой присутствие Эмилия Лепида у дома Пираллиды – требовалось скорейшее разрешение этого вопроса. Он мог стать опасным для осуществления заговора, общие черты которого еще только вырисовывались в изобретательном уме Ирода Агриппы.

В разгар праздника номенклатор доложил о приезде сестер цезаря. Они, ослепительные в своей красе и блеске драгоценностей, точно молнии, ворвались в пиршественный зал. Смолкла музыка и остановились танцовщицы, настолько прекрасны были эти две женщины, одна из которых, по обыкновению, брызгала ядом, а другая ее мелодично успокаивала.

Причина опоздания и, собственно, недовольства была весьма прозаична. Едва открылись все римские ворота после окончания траура, в город и из города хлынул поток людей. Дороги были забиты повозками, телегами со снедью, экипажами знати, их поклажей, множеством рабов, легионеров, сбродом попрошаек и воришек. Яблоку негде было упасть на подступах к воротам, вигилы сходили с ума от шума, визга и сплошного потока ругани.

С давкой не в силах были разобраться даже боги. Поэтому после многих часов бесплодного ожидания сестрам императора пришлось пешком проделать путь до дворца! Рабы плотным кольцом окружали их, но вонь немытых тел простолюдинов била в нос почище общественной клоаки, к которой, правда, сестры в течение всей своей жизни ни разу не приближались. Это стало для них страшным потрясением, как и то, что им пришлось нанимать носильщиков, а все их вещи на повозках остались брошены на дороге посреди людской толпы.

Взбешенный Калигула вскочил на ноги и приказал позвать к нему Кассия Херею. Едва префект претория оказался перед ним, как тут же получил приказ разогнать палками или, если понадобится, мечами толпу скопившихся голодранцев и крестьян, обеспечить проезд знати, а также привезти вещи сестер в целости и сохранности. До единой бусинки!

Между тем, слуги выкатили еще несколько амфор, кравчие переменили блюда, а в зал впорхнула стайка новых девушек, одетых как испанки и галлийки, груди их были обнажены.

Едва широкая спина Кассия Хереи скрылась в проеме, как вновь возобновилась музыка, и нежные голоса стали воспевать хвалу доброму и мудрому императору. Довольный Калигула вновь лег на ложе, качая головой в такт мелодии. Агриппина тут же подсела к нему и принялась что-то шептать ему на ухо, но он лишь досадливо от нее отмахивался, продолжая говорить колкости Авлу Вителлию, слишком нежно обнявшему какого-то юношу, и лишь раз бросил сестре несколько слов, после чего Агриппина вспыхнула ярким румянцем и отошла к ложу сестры и ее мужа.

– О чем вы говорили с братом? – спросила Ливилла, заметив, что сестра сильно раздосадована.

– Я просила о разводе Пассиена Криспа и его супруги! Сапожок мне отказал! Представляешь, отказал! Сказал, чтобы я вышла замуж за свободного мужчину, а не лезла в чужую семью! А мне нужен только Крисп!

Агриппина, точно ребенок, обиженно надула губы.

– Ты еще захныкай, сестра, и потопай ножкой! – с укором сказала ей Ливилла. – В Риме много знатных и богатых мужчин. Посмотри, вон сидит Луций Ливий [5] , красивый патриций, стройный, высокий, мечта любой женщины. Его жена смертельно больна и тает с каждым днем. Дети их давно умерли. У него нет наследника и мала вероятность, что он появится на свет, ибо дни его жены уже сочтены. Говорят, что весь дом уже готовится к похоронам, Лепида не встает уже год с кровати, ее мучат сильные боли, и она все время кричит и плачет. Ручаюсь, он будет рад избавиться от этой обузы.

– Чего ж тогда он не развелся раньше и не отправил ее к родителям? – прошипела Агриппина, но ее заинтересованный взгляд метнулся от Криспа на Луция Ливия.

– Вероятно, доброе сердце не позволяет ему это сделать. Но, ручаюсь, женская ласка ему очень нужна. От умирающей и вечно стонущей от боли жены мало толку. Но Оцелла очень добр. Его еще в детстве усыновила его мачеха, поэтому он принял ее фамилию Ливий Оцелла, хотя род его знаменит и знатен: Сульпиции Гальбы у всех на слуху. Оцелла пока еще скромничает из-за любви к своей мачехе.

– Нос крючком, – ехидно заметила Агриппина. Ливилла вздохнула.

– Он очень красив, хватит придираться, сестра! Я попрошу Виниция вас познакомить. Пойдите, прогуляйтесь вместе по Палатинскому саду.

Агриппина презрительно фыркнула в ответ на это предложение и поднялась с ложа.

– Я – сестра цезаря и не нуждаюсь в своднях.

Решительным шагом она направилась к Луцию Оцелле и, проходя мимо его ложа, вдруг споткнулась. Высокий молодой человек сразу же вскочил и предложил ей свою руку. Агриппина что-то с улыбкой сказала ему, и они вместе вышли из триклиния. Причем Агриппина слегка прихрамывала. Сидевшая на ложе мать Лепиды, его жены, со злостью посмотрела им вослед. От ее бдительных глаз не укрылось, что Агриппина нарочно была неловка. А уж кому, как не ей, уметь распознавать женские уловки.

Эмилий Лепид наблюдал, как разговаривают меж собой Ирод Агриппа и император, также стараясь не упустить из вида Макрона и Клавдия, их ложа располагались рядом, они, склонившись друг к другу, о чем-то тихо говорили. С чего бы вдруг связала их такая дружба? Прежде они едва словечком перебрасывались. К тому же Лепид уже навел справки о том, что Ирод вместе с другом недавно поселились в доме Клавдия, хотя Агриппа в Риме уже довольно давно. Где же он жил все это время? Вероятно, в доме Пираллиды? Эмилий всмотрелся в лицо молодого друга Ирода. Юноша очень красив, особенно когда улыбка озаряет его лицо. Кто же он такой? Со своего места Эмилий не мог слышать, о чем они говорят, но от его пристального взора не укрылось, как вдруг помрачнел Авл Вителлий и обрадовался светловолосый юноша.

Лепиду надоело оставаться в неведении, и он поднялся со своего места с намерением приблизиться к Гаю Цезарю, как вдруг громкие крики со стороны выхода в сад привлекли его внимание. Ругались женщины, Эмилий поспешил туда и застал уже финал ссоры. Теща Оцеллы наотмашь била по щекам Агриппину, а та безуспешно пыталась защититься. При этом пожилая женщина кричала, что никто не имеет права хоронить ее дочь раньше времени и, уж тем более, метить на ее законное место. Сам Оцелла с глуповатым видом стоял поодаль, даже не пытаясь разнять женщин.

Эмилий схватил старуху за руку, когда та намеревалась в очередной раз ударить Агриппину, и оттолкнул.

– Убирайся из дворца, злобная фурия! – крикнул он. – Ты осмелилась поднять руку на сестру цезаря! Смотри, как бы не пришлось остаток дней провести в Мамертинуме!

– Никто не смеет вешаться на чужих мужей! – зашипела теща Оцеллы. – Да будь эта бесстыжая сестрой самого Юпитера, я бы и тогда надавала ей пощечин, чтобы не пыталась увести мужа от законной жены!

Агриппина, прижавшись к Эмилию, плакала от стыда, тем более, что на звуки ссоры сбежались зеваки. Лепид нежно обнял ее и принялся утирать слезы.

– Если ты не уйдешь сейчас со своим зятем – слабаком, – твердо сказал Эмилий, – то, клянусь Марсом, вы оба пожалеете об этом. Или мне позвать Кассия Херею? Молитесь, чтобы Калигула узнал об этом, когда вас здесь уже не будет! Пошли прочь!

Старуха, скривив губы, вцепилась в руку Оцеллы и потащила его за собой, точно собачку.

– Мы еще дома поговорим… – донеслось до всех ее ворчание.

– Расходитесь! – крикнул всем Лепид и, продолжая обнимать Агриппину, вывел ее в сад подальше от любопытных глаз.

Они ушли по тропинке меж цветущих кустов и присели на скамейку, где Агриппина наконец смогла дать волю слезам.

– Проклятая старая карга! Так опозорила меня перед всеми!

– Тебе не следовало пытаться соблазнить Луция. Всем в Риме известно, как он зависим от своей тещи и жены, и шагу не ступит без их совета. Прежде им так же руководила мачеха. Об Оцелле даже песенки распевают на улицах, потешаясь над его страхом перед жениной родней.

– Так, значит, и Ливилла знала об этом, когда советовала окрутить Ливия? – возмутилась Агриппина. – Ненавижу ее! Это она выставила меня на позор перед всеми! Клянусь Юноной, больше ни словом не перемолвлюсь с этой негодной дрянью! Будь свидетелем, Ганимед!

– Я предпочитаю, чтобы ныне меня так не называли, – сказал Лепид. – Во мне мало что осталось с той поры, когда ко мне так обращались.

Агриппина в ответ рассеянно махнула рукой, лелея свою обиду и продолжая лить слезы. Эмилий ласково погладил ее по рыжим локонам, поправляя прическу, как вдруг она обернулась к нему и посмотрела прямо ему в лицо. Лучи солнца в тот миг пробились сквозь облака, слезы в ее зеленых глазах заискрились, и она стала такой прекрасной в своей печали, что сердце у Лепида сорвалось куда-то вниз, и, не в силах удержаться, он порывисто привлек к себе девушку, осыпая поцелуями ее мокрое лицо.

Удивленная Агриппина попыталась оттолкнуть его, но неожиданно ее пальцы наткнулись на крепкую сталь мускулов под туникой, и ее попытка вырваться не удалась. Она возмущенно запротестовала, но Лепид поцелуем заглушил ее крик, и девушка растаяла под натиском этой грубой силы, сдаваясь на волю победителя. Сила страсти охватила и ее, она почувствовала, как пульсирует под туникой его мощная плоть и, стосковавшись по мужской ласке, сама скинула свои одеяния и предстала перед Лепидом во всем великолепии наготы своего роскошного тела. Он остолбенел, пожирая глазами эту красоту, потом застонав, привлек девушку к себе и овладел ею прямо на скамье, не сдержав победного крика.

Передышка была недолгой, а затем их разгоряченные тела вновь слились воедино. Они ненасытно ласкали друг друга, заглушая страстные стоны поцелуями, что даже не заметили, как взволнованно блестят в глубине цветущего куста глаза другой девушки, Ливиллы.

Ливилла не могла не услышать шум ссоры, и устремилась вслед за сестрой, которую повел утешать Эмилий, она потеряла их из виду, а, когда обнаружила, то была удивлена не столько их близостью, сколько тем, как прекрасен Лепид в своей наготе. Куда только подевалась его худоба и женоподобие? Тело атлета и размер его плоти поразили Ливиллу до глубины души, и незаметно для себя она позавидовала сестре, которая наслаждалась близостью с этим подобным богу красивым мужчиной.

В смятении Ливилла побежала в свои покои, бросилась на ложе и разрыдалась. Ей, как капризной маленькой девочке, захотелось обладать недоступным.

Она любила и ценила своего мужа, мало у кого в Риме брак складывался так удачно и безмятежно, но сейчас Ливилла поймала себя на мысли, что Виниций ей наскучил. Она до мелочей могла предсказать его мысли, слова, поступки и даже последовательность любовных ласк. Виниций в финале всегда откидывался на спину, урча, как кот, напившийся молока, затем ласково гладил ее живот, спрашивал, понравилось ли ей, и засыпал, раскинувшись в истоме. Это повторялось каждый раз. Они никогда не переживали яркие моменты страсти, их любовь была, как теперь казалось Ливилле, пресной и однообразной. Сцена в саду всколыхнула в ее душе жажду запретного, и она горько плакала теперь в подушку, сознавая, что никогда не решится на подобное безумство с другим мужчиной. Ведь все редкие измены Виницию, о которых она доверительно рассказывала распутным сестрам, были ею придуманы, чтобы ее не осмеивали за добронравие и робость.

Ливилла наконец успокоилась, утерла слезы и вернулась в триклиний, где продолжался праздник. К ее изумлению, Агриппина и Лепид уже возлежали там напротив друг друга, потягивали вино и обменивались страстными взорами. Сколько же времени она проплакала? Ливилла подсела к сестре на ложе. Но та неожиданно пнула ее ногой, обутой в сандалию.

– Пошла прочь, предательница! Не смей на глаза мне показываться! По твоей милости эта злобная тварь надавала мне пощечин! Если б Эмилий не спас меня из лап этой фурии, позора было б не избежать. Хорошо, хоть брат ничего не заметил.

– Но, Агриппина… – попыталась возразить ей Ливилла.

– Я уже поклялась, что не скажу тебе больше ни слова. Убирайся! Ливилла разрыдалась и отошла. Несколько пар удивленных глаз проводили сестру цезаря.

– Зря ты так резко с сестрой! – сделал ей замечание Лепид. – Ливилла добра и вряд ли держала камень в душе. Скорее всего, это вышло случайно.

Агриппина стиснула зубы, чтобы удержаться от резкого ответа и через силу улыбнулась.

– Давай не будем омрачать этой мелочью то, что было меж нами, – сказала она, протягивая руку. Эмилий ласково пожал узкую ладошку. – Скажи лучше, когда мы поженимся?

Лепид закашлялся. Да, Агриппина напориста и даже чересчур!

– Только что закончился траур по моей жене, которая, между прочим, была и твоей сестрой! Прояви хоть каплю уважения к ее памяти! – сердито ответил он.

– Ой, какие мелочи! – разочарованно протянула Агриппина. – Мой брат с радостью закроет на это глаза, если узнает, что я стала невестой.

Эмилий подсел к девушке и неожиданно больно стиснул ей колено.

– Послушай, красавица! – и глядя ей прямо в глаза, четко произнес он. – Здесь я буду решать, когда и на ком мне жениться. Теперь я понимаю, почему все свободные мужчины Рима бегут от тебя, как от заразной болезни. А если ты хочешь, чтобы я и впредь посещал твои одинокие покои, то не пытайся изображать из себя центуриона. Я предпочитаю ласковых и покорных женщин.

С этими словами Лепид возлег на свое ложе, отвернувшись от Агриппины, и принялся потягивать из золотой чаши вино. Обида и изумление от такой резкости со стороны любовника сбили девушку с толку. Она еще продолжала ощущать в своем лоне пульсацию его плоти, и вдруг поняла, что больше всего на свете ей хотелось бы повторить это вновь, почувствовать его сильные руки на своей груди и на устах его обжигающие поцелуи. Такого умелого любовника еще поискать, а в том, что мужчины ее боятся, он прав. Ведь только Агенобарб мог обуздать порывы ее ярости и неукротимый нрав. И вот опять на ее жизненном пути встретился мужчина, способный подмять ее под себя и покорить. Она интуитивно это почувствовала, и сердце ее часто – часто забилось в груди, вмещая в себя новое чувство.

Агриппина умоляюще посмотрела на Лепида:

– Прости, Эмилий! Прости! Я буду слушаться тебя! И делать все, что ты пожелаешь.

Он с усмешкой посмотрел на нее:

– Ну так докажи сейчас перед всеми, как сильно ты вожделеешь ко мне, и, ручаюсь, сегодняшняя ночь станет для тебя незабываемой.

Испуганная Агриппина сложила на груди руки.

– Или ты не достойна меня? Ведь ты же сестра того, кто провозгласил себя богом среди живых! Твой брат всегда делает, что хочет, и Юния, твоя подруга, поступала так же. Ничто и никто не могло стоять на пути их желаниям. Мне нужна такая же любовница рядом! Докажи!

Агриппина зло сузила зеленые глаза, метнув из-под густых ресниц взгляд по сторонам. Празднество подходило к концу, пьяные гости уже или разъехались, или спали на ложах, или ласкали танцовщиц. Сам Калигула с пьяной ухмылкой на лице обнимал двух девушек, бесстыдно шаря руками под тонкими их одеяниями. Его друзья Авл и Агриппа храпели, перебивая звуки музыки. Чем она рискует?

– Твой вызов принят, мой господин, – шепнула девушка и, изогнувшись так, чтобы туника обнажила ее совершенные бедра, скользнула на колени перед Лепидом. Ее ловкая рука ухватила его плоть и высвободила из-под синфесиса. Глядя в его темные глаза, она обхватила плоть влажным ртом и провела язычком вверх – вниз, а затем вобрала всю мощь внутрь и сильно сжала губами. Эмилий откинулся и громко застонал. Затем его сильные руки рывком поставили ее на ноги.

– Ты доказала, – хрипло прошептал он и увлек Агриппину за собой в темный коридор.

Застыв, подобно дочерям Ниобы, Ливилла смотрела на них со своего ложа. Ее лоно пылало, ей тоже хотелось натворить безумств, как и отвергнувшая ее сестра. Она умоляюще посмотрела на Виниция, мужской ласки ей хотелось сейчас больше всего на свете. Но Марк мирно дремал, откинув голову на подушки. Ливилла приникла к нему, целуя в губы и гладя дрожащей рукой его голову, но Виниций лишь невнятно простонал что-то и решительно толкнул ее. Ливилла выбежала из триклиния. Черствый чурбан!

XVIII

Германик вне себя от радости теребил спящего Агриппу. Тот недовольно ворчал, пробуждаясь от очередного тычка, затем опять впадал в пьяное беспамятство. Уже светало, а их носилки едва продвигались по переполненному повозками торговцев викусу, ведущему к Велабру. Бездельники рабы свернули не туда, и теперь приходилось, сделав большой крюк, растаскивать телеги, чтобы пробиться к дому.

Ирод продолжал пребывать в блаженном состоянии пьяного сна, зато Германика чувства просто переполняли. Он соскользнул с носилок на мостовую и пошел куда глаза глядят, ловко огибая препятствия на своем пути, состоявшие из корзин с овощами, ослов, повозок и их хозяев. Пару раз его остановили ночные вигилы, чья служба уже близилась со скорым рассветом к концу, но всякий раз отпускали, убедившись, что он – не ночной воришка и добычи при нем нет. Его последними сестерциями поживились грабители в первой же темной подворотне, он сам со смехом кинул им свой тощий кошель, когда в его живот уперся нож. И так же весело смеясь, ушел, оставив их подсчитывать добычу.

Окрыленный мечтами, он шел куда глаза глядят, вдыхая с наслаждением вонь сточных канав ночного Рима, и ноги сами собой привели его в знакомые викусы Субуры. Говорят, убийц всегда тянет на место преступления, так же и Германик, ничего не замечавший вокруг, вдруг уперся в ворота дома Пираллиды.

Неприятно удивленный этим открытием, он огляделся вокруг. Все было тихо и спокойно, никаких стражников, дежуривших в надежде поймать убийцу, никаких зевак, готовых поднять тревогу. Калитка была приоткрыта, и юноша ужом скользнул внутрь. Усталость уже начала одолевать его после бессонной ночи и пешей прогулки. Что плохого, если он немного поспит в доме, где он провел немало времени? Явно же, что дом еще не нашел новых владельцев, если стоит нараспашку.

Германик прошел внутрь. Атриум был пуст и остальные покои тоже, ни привычной мебели, ни занавесей. Либо поживились соседи, либо случайные грабители. Фонтан в перистиле пересох. Германик отвернулся от него, проходя мимо, ему вспомнились крики служанки, которая до последнего боролась за жизнь, когда ее настиг Агриппа. Юноша усмехнулся. Убийство Пираллиды все еще будоражило его кровь.

Все произошло как будто только вчера. Он зашел к ней в кубикулу с совершенно невинным намерением. Ему просто захотелось овладеть этой красивой и доступной женщиной, с которой его друг проводил каждую ночь, а потом расхваливал ее прелести. Германику было стыдно признаться Агриппе, что он до сих пор девственник и слушать рассказы о любовных утехах уже выше его сил. Поэтому, едва Ирод уехал к Клавдию, Германик решил воспользоваться этой возможностью.

Пираллида в темной столе и накинутом на плечи дорожном плаще сидела перед зеркалом, расчесывая медное золото ниспадающих волос, невыразимо прекрасная и такая желанная. Смущаясь, Германик переступил порог.

– Я хотел бы… – запнулся он, – купить твои услуги.

Пираллида, о чувствах которой в тот момент он не мог догадываться, промолчала. К тому времени она уже не могла без отвращения смотреть не только на Агриппу, но и этого скользкого юношу, и именно в ту ночь собиралась бежать, собрав драгоценности и деньги. Ей оставалось только встретиться с Эмилием Лепидом у портика Ливии, чтобы затем устремиться прочь из Рима навстречу новой жизни. Она уже отослала служанку за наемными носилками и ждала лишь ее возвращения.

Пираллида была уверена, что дома никого нет, что Агриппа увез с собой противного юнца. И вдруг… Смысл сказанного им дошел до нее не сразу.

И, в мыслях уже свободная, она рассмеялась ему в лицо. Весело и задорно, как будто он сказал какую-то хорошую шутку.

Этот смех оглушил его точно пощечина. В замешательстве Германик даже попятился. Пираллида подскочила к нему и толкнула руками в грудь так сильно, что он едва не упал, зацепившись за порог.

– Убрайся прочь, проклятый выродок мужеубийцы! – крикнула она и попыталась закрыть перед ним дверь, но оскорбление придало ему сил, а захлестнувший гнев ввел в исступление. Мощным ударом кулака он опрокинул Пираллиду на пол, и, подскочив, принялся избивать ее ногами. Но она продолжала смеяться, даже не делая попыток защититься.

– Бей меня, гнусное отродье! Может, так ты станешь мужчиной! Покажи, какой ты сильный с женщинами! – выкрикивала она, глумливо насмехаясь. Германик рывком поднял ее, бросил на кровать и разорвал на ней одежду. От роскоши ее тела он задрожал, плоть его вздыбилась, он резко развел ее ноги и вошел внутрь ее лона. Гетера закричала от боли и унижения.

А он мощными толчками продолжал вгонять в ее лоно свою разгоряченную плоть. В какой-то момент Пираллида попыталась освободиться, но Германик не дал сделать ей этого, обхватив руками ее шею, и принялся душить.

– Ненавижу! Я всех вас ненавижу, – хрипела она. Он усилил хватку, пробиваясь к долгожданному мигу блаженства, и, когда, наконец, мощный оргазм выгнул его дугой, заставив крепко сжать пальцы, он, уже успокаиваясь, вдруг заметил, что девушка затихла, глаза ее вылезли из орбит, а язык свисает из открытого рта.

В ужасе он вскочил и только тогда встретился глазами с Иродом Агриппой, стоявшим на пороге.

– Ты… Ты что наделал?! – в ужасе вскричал иудей.

– Я. Я не виноват. Она сама, – залепетал Германик, оправляя тунику.

– Сама что? Удушила себя?! – завопил Ирод. – Ты хоть понимаешь, что ты натворил? Ты же убил ее! Она мертва!

Германик склонил голову, но ярость еще продолжала клокотать в нем, а воспоминания о пережитом оргазме захлестывали душу волнами блаженства. В растерянности они стояли над телом убитой. И вдруг дикий крик заставил их резко обернуться. В дверном проеме стояла вернувшаяся служанка.

– Держи ее! – первым опомнился Агриппа и ринулся вслед за женщиной. Крики в коридоре скоро утихли, но Германик даже не обратил на это внимания, точно изваяние, он не мог пошевелиться и смотрел в лицо мертвой Пираллиды. Гнев улетучился, и на смену ему в душу просачивалось отчаяние. Прекрасное при жизни лицо превратилось в жуткую маску смерти, оно притягивало взор, пугая своей неподвижностью и уродством выпученных налитых кровью глаз и вывалившимся распухшим языком. Юноша зябко передернул плечами, молясь подземным богам, чтобы ее Лар не стал преследовать его по ночам. Агриппа тронул его за плечо.

– Уходим! На крики служанки могут сбежаться соседи.

– Что ты сделал с глупой бабой?

– Пришлось слегка урезонить ее, окунув в фонтан. Будь ты проклят, Германик, из-за тебя я совершил убийство, – в сердцах сказал Ирод.

– Но не в первый же раз, – ответил ему юноша.

– Ладно, если Макрон или Клавдий будут спрашивать, за что были убиты женщины, скажем, что Пираллида пыталась шантажировать и хотела донести Калигуле…

Они были недалеки от правды, и им довольно ловко удалось убедить в этом сообщников, заставив поверить, что они пошли на убийство ради спасения заговора.

И вот сейчас Германик глядел на пустое ложе, покрытое запыленным покрывалом розового цвета, который так любила гетера, и видение мертвой Пираллиды таяло перед его взором. Пора было задуматься о ночлеге в пустом доме. Он развернулся и пошел в свою бывшую кубикулу. Угрызения совести уже не преследовали его.

Германик проснулся на рассвете от боли в спине. Спать на жестких досках оказалось не очень удобно, так как в его кубикуле тоже побывали грабители и вынесли оттуда все, а вернуться на ложе убитой он не рискнул. Юноша с трудом поднялся, проклиная свое легкомыслие. Лучше б он вернулся в дом Клавдия! Невыносимо болела голова и ныла поясница. Со вздохом он пошел к выходу, но вдруг замер, прислушавшись. Он мог поклясться, что расслышал чей-то голос.

Прокравшись по коридору и выглянув в атриум, Германик, к своему удивлению, увидел стоявших там юношу и девушку, державшихся за руки. Водопад черных вьющихся волос струился по тонкой спине девушки, фигура ее была стройна и изящна, будто у статуи Венеры, любимой богини римлян. Гемеллу захотелось разглядеть ее лицо, но он боялся пошевелиться в своем укрытии.

– Вот, Феликс, – услышал он, как сказала девушка своему спутнику, – это и есть дом Пираллиды. Прежде здесь было очень красиво!

– А как ты думаешь, сестра, – обратился к ней юноша, и Германик облегченно выдохнул. Они не жених и невеста! – родители позволят нам купить его?

– Фавст Корнелий Сулла Феликс, я всегда говорила тебе, что ты глупец! И ни капли не поумнеешь! Ты безнадежен! – сердито топнула ножкой черноволосая незнакомка. – Родители никогда не вложат деньги в дом проститутки, которая утопила свою служанку, а сама повесилась! Нам нужно украсть эти деньги! Это единственный выход.

Юноша почесал пятерней копну волос.

– Ты же знаешь, что отец держит свои сбережения в накрепко закрытом ларе в своей спальне, а когда уезжает, оставляет для охраны рабов. Это невозможно!

– Есть у меня одна мыслишка… – загадочно ответила девушка. – Так что пойдем домой, пока нас не хватились.

Они собрались уходить, но тут Германик неловко пошевелился и под его ногой хрустнул осколок вазы. Девушка испуганно обернулась, и Германик, увидев ее широко распахнутые агатовые глаза, почувствовал, что у него остановилось сердце, ибо никогда еще не встречал он никого прекрасней, чем эта незнакомка, залитая лучами утреннего солнца. Она уже скрылась за оградой, когда его сердце осмелилось сделать новый толчок, и Германик, глубоко вдохнув, лишь тогда осознал, что не дышал с того момента, когда его затянул агатовый омут. Он поспешил прочь от этого дома к своему покровителю Агриппе, шепча про себя имя Фавста Корнелия Суллы Феликса и надеясь, что вскоре ему станет известно, кто эта прекрасная незнакомка, в которую он влюбился с первого взгляда.

Мессалина и Феликс в ужасе забились в свои носилки и приказали рабам со всех ног мчаться к дому.

– Кто-то следил за нами, – шептала Валерия, прижимаясь к брату. – Я боюсь.

– Не волнуйся, сестричка, это мог быть случайный вор, – успокаивал ее Сулла. – Или.

– Или?

– Или лемур этой гетеры, не упокоившийся после смерти.

– Бред, – фыркнула Мессалина. – Лишь бы не соглядатай отца.

– А как ты собираешься украсть деньги? – спросил Феликс, продолжая обнимать сестру за плечи, но рука его уже сползала вниз по спине девушки, а дыхание становилось более прерывистым. Он уже не думал ни о чем, вдыхая аромат ее волос и наслаждаясь прикосновениями к гладкой коже. Желание захлестывало его. Мессалина, уловив настроение брата, с силой оттолкнула его.

– Ты с ума сошел, Феликс! Рабы донесут нашим родителям, и нас разлучат, а меня выдадут замуж за первого встречного. Немедленно перестань!

Сулла отдернул руки и спрятал их за спину.

– Малышка, ты сводишь меня с ума. Мы займемся любовью, едва вернемся, или моя плоть взорвется.

Валерия рассмеялась.

– Успокойся, я помогу тебе выпустить пар, если ты будешь вести себя благоразумно, – она наклонилась к его чреслам, и спустя недолгое время Феликс вздохнул с облегчением.

– У тебя волшебные губы, сестричка, но они не сравнятся с жаром и негой твоего лона.

– Ты обещал, – Мессалина прижала пальцы к его губам. – Нам надо многое обсудить, а ты думаешь о совершенно посторонних вещах. Если хочешь открыть собственный лупанар, ты должен стать серьезнее. Тем более нельзя упускать этот дом. Наследников у Пираллиды нет, а это значит, что дом перешел в собственность государственной казны, и его можно выкупить через подставное лицо. Я уже знаю, кого попросить об этом. Один из клиентов отца ко мне неровно дышит. Стоит только намекнуть.

– Я восхищаюсь тобой, моя муза! Ты такая умная! – сказал Феликс и против воли потянулся губами к точеной шейке девушки. – И такая соблазнительная…

Мессалина опять отпихнула его от себя, но без злобы, а с улыбкой.

– Потерпи же, ненасытный дурак, скоро приедем, – прошептала она ему на ухо.

Легче ветра мчался Германик по улицам Рима, перескакивая через сточные канавы и ловко уворачиваясь от льющихся помоев с верхних этажей нищих инсул. Его пару раз окликали разъезды вигилов, но он, не обращая на них внимания, бежал домой. Ему важно было узнать имя девушки, покорившей сердце с первого взгляда.

Разгневанные Агриппа и Клавдий уже ждали его в атриуме. Не внимая их упрекам, Германик сразу же спросил, кто такая сестра Фавста Корнелия Суллы Феликса, и услышал в ответ:

– Мессалина? Тебя интересует Мессалина? Но где ты встретил эту девушку в ночную пору? – это спросил Клавдий.

Германик хотел было прикусить язык, но Ирод тут же увел его в свои покои и выпытал все подробности.

– Итак, поздравляю! – язвительно сказал он. – Тебя угораздило влюбиться в одну из признанных красавиц Рима. Ее отчим намерен дать за ней огромное приданое, но метит уложить падчерицу в постель самого императора. Калигула пока о его планах не догадывается, но подозреваю, что эта семейка скоро начнет приводить их в исполнение. Но они не учли только одного.

– Чего? – с замиранием сердца спросил Германик.

– Того, что наш император без ума только от одной женщины в мире.

– Друзиллы? – наивно спросил юноша. Ирод погрустнел:

– Нет, от своей умершей жены. Юнии Клавдиллы. Я был знаком с ней. Ладно, ложись спать, – Агриппа хотел сменить тему, но юноша не отставал от него. – Ладно, в другой раз я расскажу тебе об этой роковой красавице. Ее смерть едва не ввергла Рим в пучину хаоса и безумия. А может, – добавил он еле слышно самому себе, – и ввергла.

Почти рассвело, когда в доме скрипнула потайная калитка на заднем дворе, и Мессалина с братом пробрались незамеченными в свое крыло дома. Слуги уже занимались утренней уборкой, из кухни запах аромат свежей выпечки, садовники поливали цветы, чтобы порадовать хозяйский глаз, и спешили на Велабр рабы за свежайшей снедью. Сегодня вечером ожидался торжественный обед в честь императора. И хотя готовиться к этому дню начали заранее, все равно дел было невпроворот.

Триклиний занавешивали драгоценными тканями, драили мозаичный пол. Искусные мастера закончили выкладывать его только неделю назад. Мозаика была гордостью главы дома, немалые деньги вложил он в этот заказ, но оно того стоило. Теперь пол в триклинии превратился в океан, где посредине на троне восседал грозный бородатый Нептун, а вокруг него резвились наяды, пышнотелые и грудастые, в кольце диковинных рыб и морских чудовищ. Хозяин дома, стоя посреди этого великолепия, мучительно раздумывал как бы так расставить столы и ложа, чтобы не закрыть эту красоту от взора приглашенных.

В суматохе никто не заметил, что хозяйские дети провели ночь вне дома и только что тайком пробрались обратно. Правда, одна из рабынь давно уже подсмотрела, как брат и сестра предаются разврату при каждом удобном случае, но из опаски быть отравленной молчала. Ей, как случайно посвященной, отныне вменялось охранять их покой и держать заднюю калитку открытой, когда они выбирались из дома по ночам.

Феликс и Мессалина, прежде презиравшие и не выносившие друг друга, теперь, к радости родителей, отлично ладили друг с другом… Домиция Лепида и Сулла Лукулл не могли не удивляться, почему дети так сблизились и не расстаются ни на миг. Знали б они, какие страсти кипят в их головках и какую бурю страстей скрывает невинное выражение красивых лиц.

Вот и этим утром мать, заглянувшая к дочери пожелать ей доброго утра, опять застала ее вместе с братом уплетающими вкусный завтрак. Лепида поцеловала курчавые макушки любимых детей и присела с ними перекусить.

– Ваш отец хлопочет спозаранку, встал с первыми петухами и лично всем распоряжается, – сказала матрона с улыбкой. – Но и вы что-то сегодня пораньше открыли глаза. Неужели суета в доме и вас разбудила?

Мессалина томно потянулась и зевнула, показав розовый язычок. Знала бы мать, что они еще и не ложились, а перед ее приходом едва успели остудить разгоряченные от любви тела.

– Я и забыла, что сегодня наш дом посетит Гай Цезарь, – промурлыкала девушка, откинувшись на подушки. – Надеюсь, нам позволят присутствовать на обеде как взрослым, а не заставят, как в прошлый раз, исполнять хвалебные песни в коротеньких туниках, чтобы гости умилялись хозяйским чадам. Это было ужасно, щеки мои до сих пор пунцовеют от пережитого стыда. Меня больше раздевали взглядами, нежели слушали.

– И меня, кстати, тоже, – ввернул Феликс. И они оба рассмеялись. Что правда, то правда!

– Нет же! Все было не так! – вскричала возмущенная мать, хотя не могла не признать правоту детей. – Но можете быть спокойны, больше этого не повторится.

– Слава Минерве, а то я уже позабыла все слова этих глупых песен! – ответила Мессалина.

Тая усмешку, Лепида вышла. А Валерия и Феликс вздохнули с облегчением и принялись обсуждать детали плана. Именно этот вечер казался им наиболее подходящим, оставалось лишь определить, кто в доме выступит козлом отпущения, когда пропажа денег будет обнаружена.

Отец и сын Вителлии прогуливались по Священной дороге, то и дело останавливаясь, чтобы поприветствовать знакомых или принять чье-либо прошение.

– Говорил же тебе, отец, – всякий раз замечал Авл, – что надо было ехать в Саллюстиевы сады. Там бы мы смогли побеседовать без помех.

– А куда торопиться, сынок? – добродушно отвечал Луций. – Мы – хозяева Рима благодаря дружбе с Калигулой. И мне льстит всеобщее поклонение. К тому же у меня дела в базилике Юлия. Там сегодня слушается дело нашего дальнего родственника, и он просил меня свидетельствовать в его пользу. Как я мог отказать, если он принес мне огромный мешок сестерциев? А ты знаешь, что нам скоро придется выступить эдилами игр Аполлона, и деньги за такую ничтожную малость никак не помешают, когда впереди столько приятных растрат. Не знаю, как ты, а я в свой день собираюсь поразить Рим.

– Поделился бы идеей, отец! – ворчливо сказал Авл.

– Ну уж нет! Я долгое время вынашивал ее в себе! А если тебе не хватает фантазии. Обратись к профессионалам, которые зарабатывают этим себе на жизнь. Но не экономь, как обычно. Наш император не любит скупцов и обожает роскошные праздники. Кстати, сын, я намедни договорился о твоей помолвке.

Авл резко остановился, будто запнулся о камень. Прохожие посмотрели на него с удивлением. А отец, как ни в чем не бывало, продолжал идти вперед. В несколько гигантских прыжков Авл догнал его и потянул за тогу.

– Ты сказал, что договорился о моей помолвке? Ты с ума сошел! Я не намерен жениться, когда тебе вздумается. Я сам выберу себе невесту, когда решу, что время пришло! – возмущенно кричал Авл, нимало не заботясь, что привлекает внимание праздношатающихся.

Луций с невозмутимым выражением лица делал вид, что выкрики сына его не касаются. Наконец он снизошел до ответа:

– Это не обсуждается, сын мой! Поверь мне, я сделал хороший выбор. Петрония – девушка достойная, ее отец – консуляр и дает за ней огромное придание.

Крики Авла переросли в визг к восторгу невольных слушателей.

– Петрония? Так вот, значит, кто станет моей женой? Самая уродливая невеста Рима! Кажется, так ее прозвали? Да о ней песенки распевают на улицах, что вот чуть – чуть подожди, милашка Петрония, и придет к тебе посвататься сам Силен! Какой позор! О Юпитер Громовержец! Почему ты не поразил меня молнией при рождении! Да лучше умереть, чем пережить этот стыд! Да я столько вина не выпью, чтобы разделить с ней ложе! И думать забудь об этом, отец!

Зеваки вокруг быстро смекнули, о чем идет речь, и почему так возмущен Вителлий – младший, и новая сплетня понеслась быстрее стрелы по Священной дороге. Громкий хохот сопровождал отца и сына на всем пути до Юлиевой базилики. Авлу издевательски желали счастья и умоляли не спускать глаз с красавицы невесты, чтобы другие женихи не украли ее перед свадьбой. Авл шел и плакал, как маленький мальчик, и с ненавистью смотрел на широкую спину отца, который невозмутимо шагал вперед, и старательно пряча улыбку. Что ему переживания сына, если такого приданого еще не видывал ни один жених! Отец Петронии с радостью закрыл глаза на запятнанную репутацию Авла, который долгое время был любимым спинтрием похотливого Тиберия на Капри.

Ливилла собирала в саду цветы. Она с детства любила составлять букеты, сочетая великолепие редких цветов и трогательную прелесть полевых. Никто не мог превзойти ее в изяществе, и она очень гордилась этим, с удовольствием украшая свой дом изысканными букетами. Подруги и сестры с радостью принимали из ее рук эти дары. Вот и сегодня Ливилла особенно тщательно отбирала каждый цветок, безжалостно отбрасывая ненужный и постоянно прикладывая все новые и новые. Она стремилась достичь идеала и тихонько шептала молитву Юноне, чтобы та помогла ей примириться с вредной сестрой. Ливилла очень дорожила их дружбой, особенно сейчас, ведь после смерти Юнии и Друзиллы у нее осталась одна Агриппина. Энния Невия уже была давно списана со счетов, когда Макрон впал в немилость у Калигулы. А навлечь на себя гнев брата Ливилла боялась больше всего на свете – наверное, только гроз она опасалась сильнее.

Ненависть сестры ее угнетала, ведь прошло уже несколько дней, а упрямая Агриппина, обвинив Ливиллу в своем позоре, упорно не желала ее видеть. Все попытки примирения были безжалостно растоптаны грубостью и унижениями, сестра грозилась, что если Ливилла еще раз приблизится к ней, то она отхлестает ее по щекам так же, как поступила с ней теща Ливия Оцеллы. И девушка чувствовала, что на этот раз Агриппина сдержит свои угрозы.

Отбросив в сторону очередной цветок, Ливилла расплакалась. Она протянула руку к стоявшему на скамейке кувшину с вином и сделала большой глоток. Прохладное вино освежило. Новый глоток и новая уверенность, еще глоток, и краски вокруг засияли ярче, третий, и уже не так гложет тоска.

То, что ее жизнь внезапно дала трещину, Ливилла поняла совсем недавно. Тогда, когда Марк Виниций перестал проводить с ней ночи. Нет, он не изменял ей с гетерами, у него не появилась любовница, просто он охладел к ней. Было ли причиной отсутствие детей или еще что-нибудь, Ливилла не знала, но все ее старания вызвать мужа на откровенный разговор заканчивались тем, что он целовал ее мокрые от слез глаза, клятвенно уверял, что любит по – прежнему, а потом у Марка находились неотложные дела, и он оставлял ее одну, наедине со своими переживаниями. Все чаще Ливилла находила утешение в вине, легче было заснуть и не видеть сны. И грусть отступала.

Скандал с Агриппиной лишь прибавил ей душевных мук, и количество выпиваемых чаш удвоилось, хотя Ливилла понимала, что нужно искать выход из сложившейся ситуации. Если уж она теряет мужа и ничего не может с этим поделать, то сестру она должна вернуть любым способом. Со вздохом девушка подняла с травы букет, поправила ленту и пошла в покои Агриппины.

Около занавеса в ее спальню на страже стояла служанка.

– Прости, госпожа, – сказала она. – Агриппина не велела никого пускать к ней.

– Глупости! Я ее сестра, – возмутилась Ливилла, отталкивая рабыню с дороги. Служанка робко пискнула, но возражать не решилась.

Ливилла шагнула внутрь, задернув за собой тяжелый занавес. В кубикуле царила темнота, разгоняемая лишь тусклым огоньком светильника. Девушка замерла на пороге, выжидая, когда глаза привыкнут к полумраку. Неожиданно до нее донесся протяжный стон, и тут Ливилла наконец разглядела, почему ее сестра решила уединиться. Она и Эмилий Лепид страстно и самозабвенно занимались любовью. Ливилла застыла, боясь пошевелиться и не зная, как выбраться обратно незамеченной. Постепенно она залюбовалась красивым Лепидом, который плавно и ритмично двигался, а Агриппиной, вторившей его движениям, изгибая свое совершенное тело.

Ливиллу неожиданно захлестнула такая волна зависти к сестре, что даже дыхание перехватило, а когда она наконец смогла сделать вдох, то он получился более похожим на хрип. Влюбленные резко обернулись, и гримаса ярости исказила прекрасное лицо Агриппины.

– Опять ты, проклятая прилипала! Убирайся прочь!

Рука Лепида с силой зажала ей рот. Он с улыбкой поднялся с ложа. А у Ливиллы будто ноги приросли к полу. Она смотрела, как он, обнаженный и невыразимо прекрасный, идет к ней. Девушка задрожали, повернулась, чтобы убежать, но запуталась в плотном занавесе.

Эмилий взял ее за локоть, повернул к себе лицом: