Калигула. Тень величия

Друзиллу разбудила суета около ее ложа. Она с трудом разлепила опухшие веки и увидела довольное личико Мессалины.

– Ой, тетя! Во дворце такое творится!

В глазах у Друзиллы все расплывалось, а разлившаяся по телу слабость не давала оторвать голову от подушки. Мессалина продолжала теребить ее и что-то говорить, но гул в ушах мешал расслышать возбужденную речь девушки.

– Свадьба! Свадьба! Здесь, во дворце!

– Чья свадьба? – еле ворочая распухшим языком, произнесла Друзилла. Во рту еще чувствовался солоноватый привкус крови. По – прежнему ныло в груди.

– Ой, даже не знаю! Но наш император лично освятит этот союз. Все фламины уже здесь, и море гостей! А какое угощение! Жертвенный фар очень красив! Давай же, Друзилла, вставай! Рабыни ждут тебя, чтобы одеть и проводить на пиршественное ложе. А я побежала, там мать меня уже заждалась.

Друзилле пришлось подняться. Из-за головной боли она даже не ощущала, как служанки наносили на лицо косметику, стараясь скрыть следы вчерашнего недомогания, одевали ее, что-то делали с прической, завязывали пояс. Когда Друзиллу повели в триклиний, у нее глазами точно пелена повисла, мешая видеть очертания предметов, и Друзилла шла, будто слепая, вцепившись в руку рабыни. Ноги едва держали ее, настолько сильна была слабость, вдобавок ко всему девушка чувствовала, что изнутри поднимается новая волна боли, грозя затопить сознание. Наконец, ее подвели к ложу по правую руку императора, и Друзилла без сил рухнула на подушки.

– Как здоровье, сестричка? – спросил Гай, изучающее смотря на ее бледное лицо и синие круги под глазами.

– Слава Эскулапу, мне немного лучше. Кашель, кажется, прекратился, – с усилием вымолвила она.

– Я волновался за тебя, – солгал Калигула. – Ты так страдала, что я решил сегодня утешить тебя, устроив торжество.

Друзилла, пытаясь открыть покрасневшие глаза, мысленно пожелала провалиться этому празднику в Тартар, но нашла в себе силы улыбнуться брату и взглянуть вокруг. Калигула, заботливо приподняв ей голову, дал отпить из чаши вина. Головная боль понемногу стала отпускать, хотя боль в груди уходить не спешила.

– Чья свадьба? Почему все узнали об этом только сейчас? – обратилась она к Гаю. – Неужели Агриппина нашла себе достойного мужа?

Он рассмеялся:

– Ты еще скажи, что наш дядя Клавдий решил жениться. Но подожди с вопросами, ко мне идет фламин Юпитера, значит, прибыл жених.

Фламин зашептал на ухо императору:

– Брачный договор уже подписан десятью свидетелями, но ауспиции дали не совсем благоприятный результат на будущее. Продолжать?

Калигула беззаботно махнул рукой и тут же расписался в протянутом документе.

– Вели, пусть в храмах пройдет двойное жертвоприношение и пусть молчат о случившемся. Это все мелочи!

В триклиний вошел Ганимед Лепид в своем обычном блеске драгоценностей. Его затейливая прическа и тога с множеством искусных складок, как всегда, были безупречны. Он подобострастно припал к ногам цезаря, рассыпаясь в извинениях за досадное опоздание.

– Приветствую тебя, мой будущий родственник! – вскричал Калигула, поднимая его с колен. – Лучше извинись перед своей невестой, что задержался.

Изумленный Ганимед не нашелся, что ответить цезарю. Какая невеста?

– Мои возлюбленные гости! Приветствуйте начало нового брачного союза, который я благословлю сейчас на ваших глазах! – провозгласил Гай Цезарь, продолжая крепко сжимать руку Лепида. – Наш дорогой друг Марк Эмилий Лепид женится сегодня на моей сестре Друзилле. Поздравим молодых!

Замешательство в глазах Ганимеда сменилось ликованием, его лицо озарила счастливая улыбка. Быть принятым в семью цезаря! Мог ли он мечтать об этом! Неожиданный гневный крик заставил умолкнуть гул поздравлений, раздававшихся со всех сторон.

Кричала Друзилла. Кричала так громко, что у гостей заложило уши.

– Я не выйду за него замуж! Что за глупая шутка, брат? Я не давала своего согласия! Мне противен Ганимед!

В гневе она соскочила с ложа, позабыв о головной боли, ярость придала ей сил. Размахнувшись, она отвесила пощечину глупо улыбающемуся Лепиду и схватила брата за тогу.

– Скажи, скажи всем, что ты пошутил, мой цезарь! – горячо зашептала она, приникнув к его груди. – Пожалуйста! Пожалуйста, не предавай меня, мы же заключили соглашение.

– А его никто и не отменял, – ответил ей Калигула на ухо. – Я и так в любой момент смогу послать за тобой, когда захочу. Но ты сама виновата, сестра, что перешла все границы, рассказывая, что скоро станешь моей женой. Отойди от меня и поцелуй мужа!

Друзилла отшатнулась. По ее лицу текли слезы отчаяния, отставляя темные дорожки сурьмы на щеках. Но она не замечала этого, продолжая взывать к благоразумию брата. Растерянный Лепид не знал, что ему делать, он так и продолжать стоять, приложив ладонь к покрасневшей щеке, а гости в этот момент вовсю забавлялись происходившим. Всем стало ясно, что император сыграл злую шутку над собственной сестрой и другом.

Наконец Эмилий Лепид решился и попытался взять за руку Друзиллу.

– Если ты сейчас не скажешь слова по обряду, – зловеще прошептал ей Калигула, – то сильно пожалеешь.

Его зеленые глаза полыхнули гневом, и он с силой сжал плечо сестры. Испуганная его яростью, она послушно вложила свою ладонь в руку Ганимеда и плачущим тонким голосом проговорила, стараясь не глядеть в лицо жениху:

– Где ты будешь, Гай…

– Громче! – зашипел Калигула. – Никто не слышит, что ты там бормочешь себе под нос. И улыбайся!

– Где ты будешь, Гай, там и я буду, Гайя! – нервно выкрикнула Друзилла обрядовую фразу.

Фламин Юпитера торжественно разломил над их головами фар, испеченный из полбовой муки, и бракосочетание состоялось. Девушка дрожащей рукой отломила от фара кусочек и, не выдержав, горько разрыдалась.

Но уже никто не обращал внимания на состояние новобрачной, со всех сторон раздавались непристойные фесцининны, а осмелевший Ганимед при всеобщем одобрении обнял свою жену и попытался поцеловать. Однако Друзилла вырвалась и выбежала из триклиния.

– Моя сестра в нетерпении! – глумливо закричал Калигула. – Я уверен, она уже уселась на колени Приапа и ждет у брачного ложа своего супруга. Поспешим же за ней, друзья, и проводим жениха исполнить свой долг.

Кружась в вихре дружеских тычков, все еще растерянный Ганимед устремился вслед за Калигулой. Цезарь знал, что по его приказу Друзилле не дали далеко убежать, а насильно препроводили в подготовленные покои.

Он вошел туда первым, попросив всех обождать за дверью.

Друзилла пала перед ним на колени.

– Гай, я прошу тебя, прошу! Возьми свое слово назад, не отдавай меня за Лепида. Мне противен мой жених, я ведь никого не люблю, кроме тебя.

Она в исступлении целовала его сандалии, устлав облаком волос мраморный пол.

– Любишь, говоришь? – Калигула нагнулся к ней. – А как же твои оргии в доме гетеры Пираллиды? Вся твоя любовь – это лишь гнусная похоть! Ты не умеешь любить! Я проклинаю тот день, когда наша мать зачала тебя в своем чреве! От тебя одни несчастья!

Друзилла рыдала у его ног, сломленная и униженная.

– Твоя подружка Мессалина нашептала мне, чем ты занимаешься у гетеры. Ты отдавала похоти свое тело, как гадкая дешевая шлюха, и все мужи Рима уже познали твои продажные ласки. Пора пресечь этот позор! Еще одна подобная выходка, и я сошлю тебя за разврат на самый дальний островок империи. Довольствуйся тем, что я дал тебе в мужья отпрыска достойной фамилии. Подозреваю, что он так же страстно любит мужчин, как и ты. И вы найдете общий язык друг с другом. И помни! Я буду присматривать за тобой!

Калигула резко развернулся и вышел, оставив Друзиллу лежать на полу. Она уже не просто плакала, а заходилась в припадке, воя, как нения [2] на похоронах. Но тут приступ кашля вновь скрутил ее, лишив голоса. Вбежавший Ганимед помог ей подняться и сесть на ложе. Друзилла кашляла, к ужасу Лепида, выплевывая темные сгустки крови. Он тщетно пытался помочь ей, подавая чашу с вином, но она отталкивала его руку, и тогда он послал за лекарем.

Наконец приступ утих, они остались одни и молча лежали рядом друг с другом, обессилевшие от пережитого, и безучастно слушая, как бушует в триклинии веселье в честь их бракосочетания.

– А я рад, что Друзилла наконец-то вышла замуж, – рассуждал с чашей вина в руках Марк Виниций, склонившись к своей жене.

– Временами ты бываешь непроходимо глуп, – вздохнула она. – Моей сестре навязали Эмилия в мужья, сама бы она никогда не дала на это согласия. Гай перегнул палку, чтобы избавиться от нее. Так нельзя.

– Почему нельзя? – вмешалась Агриппина. – Она совсем обнаглела, заняв место на его ложе и хвастаясь, что он сделает ее своей женой. А если б она понесла от него? Наследник империи, зачатый в инцесте. Позор на наш род!

– О, боги! Агриппина! Ты кричишь о позоре, которого не было и не будет! – укорила ее Ливилла. – До чего же злой у тебя язык. Сегодня надо было выдать замуж тебя!

– Еще чего! Я хочу наслаждаться дарованной мне богами свободой!

– Бедная Друзилла! – опять вздохнула добрая Ливилла. – Надо было ей уехать вслед за Кассием Лонгиным подальше от Рима, а не тешить себя бесплотными надеждами.

К их ложам приблизилась Домиция Лепида Младшая вместе с дочерью.

– Достопочтенные матроны не возражают, если мы ненадолго к вам присядем? – Домиция слегка поклонилась.

– Располагайтесь! – пригласила Ливилла, с неодобрением косясь на хрупкую Мессалину. В присутствии девушки ее неизменно охватывала какая-то брезгливость, Ливилле был неприятен хитрый блеск ее агатовых глаз и противная манера без конца облизывать губки розовым язычком. Если б она рассказала о своей неприязни Агриппине или Друзилле, души не чаявшим в молоденькой красотке, ей бы не поздоровилось. Малышку любили все, а особенно мужчины. В их дом часто наезжали сваты, но родители медлили, ее отчим, Фавст Корнелий Сулла Лукулл, бывший консул – суффект, из старинного патрицианского рода, втайне лелеял мечту о самой выгодной в империи партии для своей прекрасной приемной дочери. Поощряя дружбу Мессалины с Друзиллой, он надеялся, что сам император обратит внимание на девушку, но Калигула после смерти жены связывать себя новыми узами пока не торопился. Однако Корнелий Сулла продолжал внушать дочери, что лишь она одна в Риме достойна пурпурной мантии императрицы.

И умная Мессалина решила ускорить события. Зная, что Гай Цезарь прекрасно осведомлен об их дружбе с Друзиллой, она улучила момент и пожаловалась ему, что ее, девственницу, старшая подруга заставляет смотреть на оргии в доме гетеры Пираллиды и всячески уговаривает в них участвовать. Последней каплей стало ее заявление о том, что Друзилла не гнушается помогать гетере обслуживать клиентов за плату. Взбешенный Калигула уже готов был убить сестру, но ее спасло, что ночью с ней случился припадок. Тогда-то Гай и задумал это издевательство, ведь Мессалина к тому же, продолжая во время своего рассказа наивно хлопать ресницами, сообщила, что во время болезни императора и развода с мужем, у Друзиллы была связь с Ганимедом.

Домиция завела неторопливый разговор с бывшей невесткой о том, что ее старшая сестра, на чьем попечении находился в данное время мальчишка Луций, сейчас переживает крупный разлад с мужем Гаем Саллюстием Пассиеном Криспом. Агриппина, которой втайне нравился этот красивый и статный мужчина, вдруг оживилась и принялась выпытывать подробности.

Марк Виниций заскучал и отошел. Мессалине тоже стало неинтересно, к тому же торжество подходило к концу, и она отпросилась у матери уехать домой, хотя направила носилки к хорошо знакомому домику на Субуре.

IX

Довольный своей шуткой над зазнавшейся Друзиллой Гай даже не подозревал о том, что его сестре опять стало плохо. Болезнь, мучившая ее уже несколько месяцев, резко обострилась в эти дни, но Калигуле до этого не было дела. Когда в последний раз они занимались любовью, Друзилла, не сдержав кашель, обрызгала его кровью. После этого случая брезгливый Калигула велел поселить ее в другие покои. А сообщение Мессалины, разгневавшее его, лишь подтолкнуло императора быстрее избавиться от Друзиллы.

К нему подсел Луций Вителлий.

– Прими мои поздравления с удачным браком сестры, цезарь! Эмилий Лепид опередил моего сына, который тоже хотел свататься к прекрасной Друзилле.

– Я, смотрю, ты не очень огорчен этим опозданием, – ухмыльнулся Калигула. – У меня есть еще одна незамужняя сестра. Может, Авл возьмет ее в жены?

Опешивший Вителлий не сразу нашелся, что ответить.

– Нрав Агриппины крут и горяч, – наконец сказал он. – Но захочет ли она стать женой Авла?

– Мы можем спросить ее об этом, – ответил Калигула, но Вителлий поспешно удержал его за руку. – Я тут подумал, о цезарь, что мне пристало озаботиться твоим семейным счастьем, а лишь потом думать о своем сыне. Ты стоишь во главе империи, и мы все обеспокоены отсутствием наследника.

Лицо Калигулы помрачнело, и он наклонился к Луцию:

– Мой друг, скажи, разве я могу быть счастлив с другой? – в его зеленых глазах выступили слезы. – Ни одна женщина в мире не заменит мне ее. Ни одна! Тебе не понять этого, ведь ты не знал ее!

Вителлий отвел взгляд и вздохнул.

– Мой цезарь, я уверен, что твоя драгоценная Юния дождется тебя у врат Аида, – тихо сказал Луций. – Но империю должен наследовать твой сын, с твоей кровью, а не приемыш.

– Мальчишка Агенобарб мне племянник. Я смогу усыновить его, – возразил Гай.

– Но в нем течет плебейская кровь его отца. И удастся ли тебе счастливо дожить до глубокой старости, если твоим наследником станет сын бешеного Домиция? Ты не сможешь поручиться, что ребенок не унаследовал его нрав, и что рано или поздно мальчик не станет причиной твоей преждевременной кончины. Когда-нибудь маленький Агенобарб сочтет, что пора ему облачиться в пурпурную мантию императора, и тогда ничто его не остановит. Ты понимаешь, о чем я.

Удивленный Калигула откинулся на подушки.

– А ведь ты прав, мой дорогой друг! Став цезарем, я принял на себя обязательства, которые не могу игнорировать. Спасибо за совет! Надеюсь, ты оценишь этот подарок так же, как и я оценил твой.

С этими словами Калигула махнул руками, стряхивая с пальцев драгоценные перстни на колени Вителлия.

– Благодарю тебя, мой император, – Луций почтительно склонился перед Гаем.

– Благодарить ты будешь меня позже, когда найдешь мне в жены чрево, достойное выносить моего наследника, – улыбнулся Калигула.

Вителлий распростерся у ног повелителя, безмерно счастливый от порученной миссии. Его сын Авл приблизился с лирой в руке.

– Меня уговаривают спеть, мой господин. Хочешь ли ты послушать мое пение?

Калигула кивнул, и Авл с силой провел пальцами по струнам. Гаю вспомнилось, как Тиберий на Капри заставлял его петь до хрипоты, так что даже лира валилась из усталых рук. Каждый вечер Харикл смазывал Авлу пальцы целебными мазями, чтобы снять опухоли на суставах, а еще Авлу приходилось поглощать немереное количество сырых яиц для смягчения горла.

– Предлагаю завершить этот вечер в более приятной компании, – прошептал Луций на ухо императору. – Мнестер и Аппелес давно уже обсуждают слухи о прелестях молодой гетеры, которую взяла под свое крыло несравненная Пираллида.

Калигула поморщился. Имя Пираллиды будило в нем неприятные воспоминания, и ему не хотелось бередить старые раны. Он хотел было отказаться, но Вителлий продолжал уговаривать, обещая несказанные наслаждения. И Гай поддался на его увещевания, тем более, что он давно уже не посещал лупанары.

Знакомый домик на Субуре был ярко освещен и украшен цветами. Из окон лилась музыка и доносилось манящее пение сирен. Компания спешилась у ворот, и Гай послал вперед преторианца Лупа выгнать гостей, если таковые там находились. Мнестер и Аппелес тут же подхватили смолкнувшую песенку, в нетерпении меряя шагами мостовую.

Наконец сама Пираллида выбежала из ворот, чтобы поприветствовать новоприбывших.

– Добро пожаловать! О, цезарь! Я счастлива принять тебя и твоих друзей под сенью моей крыши. Проходите!

– Скажи, Пираллида, – спросил Аппелес, – где прославленная народом Рима Лициска? Наш император желает видеть ее.

Пираллида побледнела, и взгляд ее затравленно заметался по сторонам.

– Да простят меня почетные гости, но моя подруга сегодня покинула Рим, – она затрепетала, заметив, как недовольно нахмурил брови Калигула. – Я немедля пошлю в лупанар Лары Варус, она намедни приобрела отличных девушек, девственниц из Галлии, на невольничьих торгах.

Увлекаемый друзьями, Калигула, все еще хмурясь, переступил порог дома Пираллиды. Никто из вошедших не заметил, как из ворот выскользнула закутанная в темное тоненькая фигурка и прыгнула в ожидавшие ее носилки. Мессалине удалось сбежать. Покорять императора в образе Лициски не входило в ее планы.

Мессалина надеялась, что, как обычно, спокойно проберется в свои покои. Подкупленная служанка ожидала ее у двери каждую ночь и провожала в женскую половину дома. Вот и сегодня девушка, шелестя паллой по мраморным плитам пола, потихоньку шла к себе, как вдруг чьи-то сильные руки схватили ее, и она ощутила на щеке чужое дыхание. Сердце забилось в испуге с такой силой, что, казалось, вырвется из груди, но знакомый голос отчасти заглушил тревогу:

– Здравствуй, сестричка! Что-то ты сегодня рано.

– О, Феликс! Что ты тут делаешь?

– Жду, когда ты вернешься, – от младшего брата разило вином. Мальчишка был явно навеселе. – Я уже несколько ночей пытаюсь тебя дождаться здесь, но тщетно. А сегодня Фортуна наконец-то мне улыбнулась.

– Заткнись, цыпленок! Ты перебудишь весь дом. Что тебе надо?

– Поговорить. Ты же не откажешь мне в этой просьбе? Пойдем в твою кубикулу.

Разозленная Мессалина попыталась вырваться из его объятий, но юноша крепко держал ее.

– Постой, птичка, не пытайся упорхнуть на этот раз. Ты выслушаешь меня, иначе я позову отца.

– Ладно, – прошипела девушка, – следуй за мной.

Она еще раз попробовала от него сбежать, но руки брата с неожиданной силой уцепились за ее тунику, раздался треск ткани.

Феликс с силой кинул ее на кровать в кубикуле, сразу пресекая попытки к бегству.

– Что тебе надо, мелкое ничтожество? – сквозь зубы процедила Мессалина. Глаза ее метали молнии.

– У тебя появился любовник, сестричка? Я хочу знать, кто он. Если не сватается к отцу, значит, женат. Ты не боишься опозорить нашу семью?

– Нет, не боюсь! – с вызовом сказала Мессалина. – Не твоего ума дело, с кем я провожу ночи, несносный выродок!

– Ну, зачем так гневаться, сестра? И обзывать родного брата? Мы же дружили в детстве. Ты должна быть ласковой со мной и уступчивой.

Его рука будто невзначай коснулась груди девушки, соскользнула на округлое бедро, слегка сжала коленку. Мессалина не выдержала и вцепилась в руку брата когтями.

– Урод! Даже думать не смей! А еще мне лепетал о позоре семьи! Феликс отдернул руку.

– Ты такая смелая, сестра, – издевательски произнес он. – Но будешь ли ты так храбро держаться на семейном совете, когда я расскажу, что ты каждую ночь бегаешь на ложе к любовнику? Я думаю, отцу не составит труда выяснить, кто он.

Мессалина вздрогнула. Если б речь шла о любовнике, но дела-то обстояли намного хуже.

– А я расскажу отцу, что ты приставал ко мне, служанки подтвердят. А еще я пожалуюсь, что ты изнасиловал двух новых рабынь и воровал деньги у матери. Притон на Субуре стал твоим вторым домом, где ты бесконечно проигрываешься в пух и прах в кости. Так что лучше отсюда уходи, глупый петушок.

Феликс понял, что потерпел поражение и своего не добьется. Злые слезы навернулись у него на глазах, а Мессалина, издеваясь, стала медленно снимать тунику, выставив на обозрение налитые груди.

– Иди же, брат, иди вон! – с усмешкой она стала сталкивать его с кровати. – Мне надо принять ванну, натереть тело ароматным маслом, расчесать локоны и с наслаждением отдаться Морфею в стране грез.

Феликс упирался, не в силах оторвать взгляд от самой красивой в подлунном мире груди. Плоть его восстала, угрожающе топорща тунику, и юноша счел это еще большим для себя унижением. Он всхлипнул и уже сам рванулся к выходу, как вдруг Мессалина с силой развернула его к себе и рывком задрала на нем тунику.

– Идиот! – она судорожно вздохнула. – К чему запугивал? Мог бы просто показать.

И быстренько задула светильник.

Если Флора, богиня весны, в дни своих празднеств избаловала Рим ярким солнцем и теплом в этом году, то Капую она залила дождями. Мостовые превратились в непроходимые ручьи, среди вод которых плавал разнообразный мусор, сточные канавы вышли из берегов, наполнив нечистотами город. Школы и бани были закрыты, фонтаны затоплены, на площади форума разлилось грязное озеро. Из-за обильного паводка Волтурн смыл прибрежные дома с их обитателями и разорил роскошные виллы. Еду доставляли на лодках, цены на продукты взвились до небес, люди бросали затопленное имущество и уходили искать убежище в другие города или перебирались к деревенским родственникам. Толпы беглых рабов сбивались в шайки, грабили путников, разоряли брошенные дома. В Рим летели просьбы о помощи, император направил легионеров для поимки преступников, подводы с провизией и деньги для защиты города от прибывающей воды и последующего восстановления.

Клавдия мало касались проблемы Капуи. Он не спешил убегать от подступившей к воротам его имения воды, лишь приказал рабам возвести стену из мешков с песком и позаботиться о мебели, а сам бережно упаковывал бесценные свитки и свое творение – историю этрусков.

На глаза ему попалось письмо Ирода Агриппы. Клавдий со вздохом развернул его и вновь перечел.

«Ирод Агриппа – Тиберию Клавдию.

Мой друг! Наконец-то мы снова свидимся после долгой разлуки. Хвала нашему императору, что помог мне избежать позора в этой богами проклятой Александрии! Направленный из Рима центурион Басс арестовал префекта Флакка за ненадлежащее исполнение своих обязанностей. Сей непорядочный муж содержится под стражей и скоро будет препровожден в Рим для дальнейшего судебного разбирательства. Из-за его ненависти к иудеям и всяческого попустительства погромам и нападениям александрийских греков на мой народ могла возникнуть междоусобица, приведшая бы к пролитию крови. Я прибуду в Рим на том же корабле, что повезет в Рим опального наместника. Мне придется выступить в суде от имени нашей общины, разоблачая постыдные деяния Флакка.

Но все хорошо, что хорошо кончается. Мы скоро увидимся, если ты покинешь Капую и вернешься в безопасный для меня ныне Рим. А в том, что ты захочешь со мной встретиться, я уверен. Я привезу с собой то, что давно уже созрело, как дивный испанский персик, и само упало, подобно этому драгоценному плоду, к моим ногам. Я думаю, что и тебе будет полезно ощутить бесподобный аромат и оценить изысканный вкус даров с испанских земель.

Vale!

Твой Агриппа».

«Вот уж бред, так бред!» – подумал Клавдий. Уж не надышался ли мой друг ядовитыми испарениями нильских болот? Или боги совсем помутили его разум, заставляя нести чушь? Какой еще испанский персик?

Клавдий скомкал свиток и кинул его в мусорную корзину. Ему вдруг подумалось, что экономная мать не одобрила бы этого. Она всегда бережно относилась к бумаге. При воспоминании о матери на глаза навернулись слезы. Устыдившись, Клавдий смахнул их и раздраженно пнул корзину ногой. Он не станет доставать письмо, чтобы сберечь бумагу, как сделала бы Антония.

Агриппа что-то затевает. К гадалке не ходи, все и так ясно: где-то замаячила перспектива наживы, и Ирода манит к ней, как бабочку на огонь. Его враг, Юния Клавдилла, мертва и ничем не сможет помешать.

Клавдий в очередной раз вздохнул и решился ехать в Рим. К тому же есть благовидный предлог для возвращения. Дом матери пустует, рабы могут разбежаться, надо все привести в порядок.

X

Миновали дни Лемурий, погрузившие Рим в пучину ночной жизни традиционных обрядов. Сам император уединялся в родовой усыпальнице, куда никто не осмеливался зайти. Калигула терпеливо ждал у гробницы Юнии, когда ее призрак явится ему, но все было тщетно: ни одно заклинание, ни жертвы Гекате, совершенные в роще на Авентине с помощью Пираллиды и нескольких тайных жрецов, не смогли устроить свидание.

Сама гетера, которую император неотлучно держал теперь при себе, втайне считала, что, когда Юния покинула мир живых, Калигула сошел с ума. Между тем жизнь Пираллиды изменилась к лучшему. Она достигла того, к чему стремилась, и, в основном, благодаря не своей красоте и любовному опыту, а тайным обрядам во славу темной богини. Она была осыпана золотом, каждую ночь делила ложе с императором и приобретала влияние при дворе, к ней уже начинали обращаться с прошениями клиенты.

Однако умная гетера не обольщалась, видя, в каком состоянии находится теперь позабытая императором Друзилла. Тяжело больная, она почти не вставала с кровати, зато ее муж блистал на пирах, сидя по правую руку от Калигулы. В жизни Ганимеда теперь тоже произошли изменения, он стал вести себя как зрелый муж, изменил былые привычки и внешний вид. Бывшего префекта претория не могло не насторожить возрастающее влияние Ганимеда на Калигулу, взявшего привычку теперь по любому поводу советоваться с новым другом. Макрона с женой император иногда приглашал к себе, но редко общался с ними. Вопрос о наместничестве в Египте Гаем нарочно замалчивался, хотя Макрон уже знал, что бывший наместник Флакк смещен с должности и на днях прибудет под конвоем в Рим для судебного разбирательства. Невий Серторий неоднократно и безуспешно подавал прошения о переводе его к месту службы. По неизвестным причинам Калигула предпочитал держать его в Риме, но и не снимал с фиктивной должности.

Тринадцатый день до июньских календ, праздник Кастора и Поллукса, взволновал Рим очередным скандалом. Многих квиритов это происшествие возмутило до глубины души, кого-то позабавило, кого-то преисполнило восхищением, а остальным дало повод лишний раз повеселиться на чужом празднике жизни.

Луций Кальпурний Пизон праздновал бракосочетание своего единственного сына с дочерью старинного друга, рано ушедшего из жизни, Публия Корнелия Сципиона Орестина. Две богатейшие семьи Рима решили объединиться этим браком во славу своих фамилий.

Молодой Кальпурний с детства любил свою невесту, всю жизнь они были неразлучны. Ливия Орестилла была так красива, что при взгляде на нее у каждого захватывало дух. Едва ей исполнилось четырнадцать, как ревнивый Кальпурний начал повсюду сопровождать свою невесту, куда бы она ни следовала со своей матерью. Он до смерти боялся, что отчим Ливии презрит старую клятву ее отца и отдаст девушку в жены другому. Но – нет, отчим любил падчерицу, как родную дочь, и с радостью принял сватов от Кальпурния Пизона, едва она вступила в возраст, благоприятный для бракосочетания, а тога мужчины легла на плечи жениха.

В честь этого события главы семейств получили разрешение императора занять под торжества Марсово поле. Несметное количество сестерциев, чтобы преобразить место для состязаний в городок из роскошных шатров, воздвигнуть статуи богов, благословлявших молодые семьи, и развесить гирлянды из благоухающих цветов. Диковинные птицы, лапки которых были надежны охвачены тонкими цепочками, услаждали гостей изысканным пением. Повсюду расхаживали павлины с распущенными хвостами, куда по преданию, поместила богиня Гера глаза убитого Гермесом Аргуса ради спасения прекрасной Ио, чтобы следили они за неверными супругами.

Сотни музыкантов, актеров и танцовщиц были наняты услаждать гостей, а отовсюду со всех концов римской империи свозились удивительные лакомства, чтобы поразить даже самых требовательных гурманов. Не пожалели денег даже на горный лед, чтобы ни в коем случае не испортились кулинарные редкости.

Торжество запланировали на несколько дней, и ни один гость не должен был уйти не одаренным золотой безделицей в память о столь замечательном событии. Ювелирам прибавилось работы в изготовлении памятных колец.

Сам великий понтифик император Гай Цезарь обещал благословить новобрачных в благородный праздник Кастора и Поллукса. Только позабыли главы семейств о том, что не чтит император священных близнецов и вознамерился сделать из их храма на форуме прихожую для своего нового дворца.

Утро началось с хлопот, пока отцы выслушивали результаты, к счастью, благоприятнейшие, традиционных ауспиций, а невесте в это время крепили к волосам огненный фламмеум и завязывали геркулесовым узлом прекрасный пояс, да пели во славу ее красы обрядовые песни. Гордая собой Ливия не могла оторвать глаз от зеркала и нетерпеливо вертелась, моля Пертунду [3] , чтобы поскорее приехал жених.

Влюбленный Кальпурний Пизон даже позабыл слова приветствия, когда его любимая вышла ему навстречу. Прекрасной невестой любовались все гости.

Наконец был подписан брачный контракт, Гай и Ливия обменялись кольцами, и новобрачный передал отцу невесты монетку в один асс, что символизировало, что свою жену он купил.

Под громкий гул одобрения они поцеловались, и вся процессия, сопровождаемая музыкой, отправилась на Марсово поле, куда уже съехались гости.

Шатер для новобрачных был огромным, богато инкрустированные ложа – расставлены так, чтобы вместить самых знатных и почетных гостей. Сам император должен был занять центральное ложе, напротив располагались места для новобрачных, ниже для родителей, родни и друзей.

Под торжественный гимн, исполняемый во славу Гименея, жених с невестой вступили в шатер. Император уже возлежал на почетном месте, он поднялся навстречу вместе с фламинами Марса, Юпитера и Квирина, под громкие овации преломил жертвенный фар над головами новобрачных, благословляя, затем дал знак начинать пиршество.

Засуетились кравчие, разливая вино в золотые чаши, появилась первая перемена блюд, фесциннины сыпались со всех сторон под громкий смех гостей. Ливия Орестилла краснела, и этот румянец так умилял супруга, что он то и дело наклонялся, чтобы поцеловать ее в лилейную щечку.

Вино текло рекой, плавно скользили танцовщицы, еда поражала изысканностью и изобилием, веселье гостей все усиливалось, без конца слышались выкрики «Таласса!», намекавшие, что пора бы отвести невесту на ложе, а жениху приступить к выполнению супружеских обязанностей.

Но вечер только начинался, и, несмотря на жажду остаться вдвоем, жених с невестой не торопились, желая насладиться праздником, устроенным в их честь.

За всеобщей радостью никто не замечал, что чело императора нахмурено, а брови сердито сдвинуты. Калигулу будто терзало что-то изнутри, заставляя недовольно морщиться и кривить губы. Он исподлобья посматривал на счастливых молодоженов, мрачно ухмылялся и опрокидывал в себя чашу за чашей.

Гроза грянула уже поздно вечером, когда молодые поднялись и принялись прощаться с теми, кто не собирался участвовать в церемонии введения невесты в дом жениха. А таковых, отягощенных обильной выпивкой и едой, было немало. Уже зажгли ритуальные факелы для сопровождения процессии, как Луций Кальпурний решил произнести речь.

– Счастливое событие соединило наши семьи, – начал он, разгоряченный вином и поддерживаемый благодушными выкриками гостей. – Сама богиня Юнона благословила союз двух любящих сердец. А их семейную жизнь будут оберегать божественные близнецы, в чей ежегодный праздник наши дети стали мужем и женой! Даже наш император Гай Цезарь избрал этот день для свершения своего собственного бракосочетания, а Ливия Орестилла по красоте не уступает Юнии Клавдилле, и любовь наших детей столь же крепка, как и их любовь. Воздадим хвалу нашему любимому властителю, чтобы он и дальше своими замечательными деяниями служил примером молодому поколению патрициев! Предлагаю совершить возлияние тому, кто равен богам!

Гости дружно подняли чаши во славу любимого Гая Цезаря. И отец невесты дал знак к началу торжественного шествия.

Калигула поднялся с ложа и подошел к жениху с невестой, которые рука об руку собирались выйти из шатра. Кружились в воздухе лепестки роз, сыпались со всех сторон фесциннины под смех присутствующих.

– Не лезь к моей жене! – отрывисто и четко сказал Гай, в упор глядя в глаза жениху. Затем он резко вырвал руку прекрасной Ливии из руки Кальпурния и шагнул из шатра, увлекая за собой ничего не понимающую Орестиллу.

– Шествие продолжается! – крикнул Гай встречающей толпе. – Приглашаю всех в мой дворец!

Зазвенела выпавшая из чьей-то руки чаша, послышались удивленные вскрики. Затем в наступившей тишине стало слышно лишь, как хлопают крыльями и тренькают певчие птички.

Кульпурний Пизон и вся его родня застыли в ужасе и недоумении. Зато остальные гости, посчитав случившееся кто шуткой, кто должным, с громкими возгласами одобрения последовали за императором.

Калигула усадил Ливия Орестиллу в свои носилки, которые медленно тронулись прочь.

– Что, красавица, не ожидала? – издевательски спросил Гай у испуганной девушки.

– Мой цезарь, если это шутка, то она несколько затянулась. Дозволь мне вернуться к моему мужу, – дрожащим голосом попросила Ливия. Она ничего не могла понять.

В ответ Калигула молча потянул край ее туники, оголяя округлое бедро девушки и грубо привлек ее к себе.

– Я решил, что ты – моя жена! Я взял тебя по примеру Ромула и Августа! Будь же послушна и покажи свои прелести, которые, как уверял отец твоего несостоявшегося жениха, ни в чем не уступают Юнии.

Ливия расплакалась, умоляя Гая прекратить, но тот продолжал дергать ее за фламмеум, путая волосы. Орестилла слабо отбивалась, но Калигула лишь хохотал в ответ на эти жалкие попытки.

Толпа, идущая за носилками, выкрикивала «Таласса!» и пела похабные песенки, заглушая горький плач новобрачной.

Калигуле не хотелось идти на эту помпезную церемонию, но фламин Юпитера еще с утра заручился его согласием как верховного понтифика. Настроение у цезаря было ужасное, так как после ухода фламина пришел распорядитель строительства императорского дворца с новой сметой расходов. Деньги в казне таяли, подобно снегу в лучах весеннего солнца. Немало средств ушло на постройку огромного корабля, ушедшего из Остии в Александрию, чтобы привезти египетский обелиск. Калигуле непременно хотелось иметь напоминание о городе, где родилась и росла его любимая. Несколько больших проигрышей на скачках, после которых Гай разбил в кровь лицо Евтиху, только подлили масло в огонь. А еще предстояли Секулярные игры, посвященные Прозерпине, где традиционно эдилом выступал сам император. Эйфория празднеств и зрелищ заканчивалась, и срочно нужны были новые средства для пополнения казны. Калигула уже втайне велел нескольким известным обвинителям готовить судебные процессы и передал им бумаги, о которых говорил Макрону на форуме. К тому же в сенат уже был подан список утвержденных им новых налогов.

Поэтому-то он и просидел всю церемонию злой и недовольный, мысленно оценивая затраты семей на организацию свадьбы. Он уже тогда придумал, что заведет себе список врагов, состояния которых после казни будут принадлежать ему. Главы семейств возглавили его именно в тот миг, когда на золотом блюде поднесли императору любимое им яство: жареные с овощами языки фламинго. Еще ему вдруг подумалось, что неплохо бы сделать фламинго одной из жертвенных птиц для своего божества. Эта мысль несколько подняла его настроение, он уже представил себе свое изваяние посреди атриума нового дворца, разодетое в пышные одежды, и жрецов, курящих фимиам и приносящих жертвы на его алтарь.

От всех этих приятных мыслей Гая отвлек громкий голос его друга Вителлия – старшего, расхваливавшего красоту новобрачной. Калигула с интересом окинул взглядом невесту и изумился, насколько она действительно хороша. Но особенно его поразило, какой невинностью веяло от ее нежного облика. Стыдливо опущенные длинные ресницы, легкий румянец и тонкие пальцы, робко пожимающие руку жениху в ответ на обычные римские свадебные непристойности.

Калигуле вдруг захотелось сорвать и безжалостно растоптать этот дивный, редкий цветок! А заодно проверить, действительно ли невинна юная невеста, не согрешила ли до свадьбы? Ведь отец без устали нахваливал ее добропорядочность и скромность. И рассудок молнией пронзила мысль: а ведь ему позволено все и по отношению ко всем!

Решение овладеть Ливией окончательно окрепло, стоило отцу жениха посметь напомнить ему о собственной свадьбе, ведь он так далеко в сердце спрятал эти воспоминания, жгущие огнем боли душу. Гай с трудом подавил желание вонзить кинжал в горло посмевшему равнять свою невестку с божественной Юнией! Никто вовек не сравнится с ней!

С каким наслаждением смотрел Гай на испуганные и удивленные лица окружающих, когда он заталкивал Орестиллу в свои носилки. Особенно глупо выглядел жених, растерянно открывший рот и молча наблюдающий, как другой, более сильный и могучий, уводит его единственную любовь.

Вести разносятся по Риму с необыкновенной быстротой, сама богиня Ирида, вестница богов, не сумела бы соперничать на своих радужных крыльях со скоростью римской сплетни. Огромная толпа уже встречала любимого императора у ворот палатинского дворца. Густой смрад чадивших факелов витал в воздухе, наполняя легкие дымом и заставляя кашлять. Восхищенные квириты напирали, грозя снести ворота и раздавить приближающуюся процессию, так всем хотелось поприветствовать любимого императора, похитившего невесту с брачного пира из-за великой силы любви, пронзившей сердце стрелой Амура. И никто не обратил внимания, что наряд новобрачной изрядно помят, а щеки залиты потоками слез, перемешанных с черной сурьмой, и что порван красивый фламмеум, который она вышивала с таким тщанием.

По обычаю, невесту следовало перенести через порог ее нового дома, но Калигула ограничился легким толчком в спину, и так Ливия Орестилла стала новой хозяйкой палатинского дворца. Им поднесли праздничный пирог, который полагалось разломить новобрачным, Гай по пути в свои покои наскоро отломил от него изрядный кусок и принялся на ходу жевать. Предложить угощение невесте он просто забыл.

Удивленная Ливилла робко поздравила брата, даже Друзилла, которую поддерживал под руку Лепид, вышла посмотреть на избранницу цезаря. Сильный кашель помог ей скрыть свою досаду, ей с каждым днем становилось хуже, и она почти не вставала с кровати, без конца выплевывая темные сгустки крови. Яд Клавдиллы пожирал легкие Друзиллы, причиняя мучительную боль.

В перистиле Гай вдруг заметил, как скользнула за колонну легкая тень. Пираллида! В последние недели гетера жила во дворце, теперь она, видно, сочла, что ее время закончилось.

– Подожди! – остановил ее Гай.

Пираллида робко приблизилась, низко поклонилась вначале императору, затем его невесте, не смея поднять глаз.

– Ты нам нужна, гетера! – Пираллида испуганно вскинула взор. – Моя невеста – девственница! Ты должна обучить ее искусству любви! Дашь ей несколько советов, прежде чем, я сорву этот цветок невинности! И горе ей, если она окажется уже попорченной!

Ливия Орестилла испуганно вздрогнула, и Пираллида поспешила участливо погладить девушку по плечу.

– Пойдем со мной, Ливия, – ласково произнесла она. – Гай должен набраться сил в компании своих друзей, прежде чем придет на брачное ложе.

Пираллида из всех сил постаралась, чтобы ее слова прозвучали не издевательски. Ей было жаль несчастную невесту. Калигула отошел к Мнестеру и Аппелесу, которые уже поднимали чаши с вином, подходили еще гости, явился слегка запыхавшийся Макрон, известие о женитьбе императора застало его на форуме.

А Пираллида тем временем увлекла девушку за собой.

– Перестань трястись, как осиновый лист! Чему быть – тому не миновать! Мы все здесь зависим от прихоти императора!

– Я хочу домой, – плакала Ливия. – Я хочу к своему жениху! Я боюсь!

– Что ты как малое дитя? Сейчас я тебя умою и наряжу в новые одежды, ты должна встретить мужа, улыбаясь. И показать, что тебе приятны его ласки! Сам император выбрал тебя в жены, чтобы ты, знатная девица, родила ему наследника! И молись Юноне, чтобы она помогла тебе зачать в первую ночь! Я покажу тебе, как правильно лечь, чтобы первая боль была менее сильной. Ты же и правда девственница?

Ливия молча кивнула. Она не могла поверить в случившееся, ей казалось, что это дурной сон. Надо только закрыть глаза, потом открыть, и она опять окажется с милым Пизоном. Но ничего не получалось, и девушка только хлопала ресницами и растерянно оглядывалась по сторонам.

А утром, когда гости пришли на традиционную репотию, их удивило, что император встретил их один, без молодой супруги. Гай, глумливо усмехаясь, сообщил, что молодая спит после бурной брачной ночи. К его удивлению, вместе с Вителлиями пришли и Луций Кальпурний Пизон с сыном, они усиленно делали вид, что счастливы оттого, что самому императору приглянулась невеста. Гай Цезарь тут же пожаловал Луцию место в арвальском братстве за заслуги перед отечеством. И всем было невдомек, что новобрачная, преданная своим любимым, лежит, вся истерзанная и избитая, в кубикуле, заливаясь слезами, а гетера утешает ее, протирая ссадины и укусы целебной настойкой. Калигула избил Ливию после того, как лишил ее девственности, сказав, что никогда еще на его ложе не попадало подобное бревно. Никто не догадывался о причинах его ярости, а виной тому было нелепое сравнение Ливии Орестиллы с Юнией Клавдиллой, и Калигуле захотелось растоптать и унизить свою новую жену, чтобы даже в мыслях она не смела равнять себя той, что красоте была равна богам. А когда Гай утром подошел к своей заветной нише, что хранила образ темноликой богини, ему показалось, что мраморные губы довольно усмехаются.

Через два дня на форуме был вывешен императорский эдикт о том, что Ливии Орестилле дан развод, и она отправлена к родителям. Рядом висел другой документ, содержавший указ, что ей запрещается под страхом ссылки вновь сближаться с Гаем Кальпурнием Пизоном. Народ римский недоумевал. А с началом роскошных и многодневных Секулярных игр эта история позабылась.

XI

Ранним утром праздника Беллоны громкие вопли разбудили обитателей палатинского дворца. Испуганные слуги со всех ног сбежались к месту шума, но не смели вмешиваться, а лишь беспомощно наблюдали со стороны.

В перистиле шла битва. Агриппина с разметавшимися волосами и в съехавшей набок тунике колотила распростертую на полу Пираллиду.

Они случайно столкнулись у фонтана, и сестра Гая не смогла сдержаться при виде бывшей соперницы. Она обрушила на ее голову страшные проклятия, приказывая убраться из дворца немедленно, на что гетера возразила, что она тут находится по приказу самого императора. В ответ на это наглое заявление Агриппина схватила Пираллиду за волосы и ударила кулаком под грудь. У гетеры от удара стеснило дыхание, она согнулась пополам, а Агриппина с силой опустила ей скрещенные руки на спину, уложив девушку ничком на мраморный пол. Годы жизни с Агенобарбом кое – чему ее научили. Сколько раз она вот так подметала полы в доме собственными волосами, воя и корчась от боли!

Прибежавшая на шум Ливилла пыталась оттащить сестру от Пираллиды. Пол вокруг был залит кровью, хлеставшей из разбитого носа гетеры, и усеян прядями ее густых волос.

На скамеечке у фонтана за этим действом, прижав руку к тяжело вздымающейся груди, с удовольствием наблюдала Друзилла, а рядом с ней покатывался со смеху Ганимед Лепид.

Марк Виниций привел сонного и потому злого Калигулу.

– А ну, глупые гусыни, прочь друг от друга! – закричал цезарь. Агриппина ослабила хватку и устало сползла с тела Пираллиды.

– Брат, – хрипло вымолвила она, – этой твари не место среди нас, в этом дворце. Пусть убирается на Субуру!

Калигула расхохотался. Конечно, Агриппина, вернувшись на днях из Анция, не знала, что он призвал гетеру в свои покои. Ей пришлось уехать из-за простуды сына, Луций подхватил сильный кашель, и ему был необходим морской воздух. Происходящее ее ошеломило: вначале свадьба с похищением невесты, затем ненавистная Пираллида, встреченная с букетом цветов в перистиле. Ливилла еще раньше рассказывала, что Калигула вступил с гетерой в связь, но лишь этим утром женщины впервые столкнулись.

– Я умоляю тебя, Гай! – Агриппина на коленях подползла к цезарю. – Заклинаю памятью моей подруги! Пожалуйста, убери эту тварь из нашего дома! Она причинила мне столько зла, из-за нее мой сын растет сиротой! Она опоила моего мужа отравой, которая вначале разрушила его мозг, а затем здоровье. Ты же был другом Агенобарба!

Калигула смутился. Еще никогда его не просили о чем-то, упоминая при этом Юнию. А ведь они с Агриппиной были так дружны.

– Ладно, быть посему. Считай, сестра, что Беллона приняла твою кровавую жертву.

Присутствующие заулыбались этой шутке, смотря на окровавленное лицо гетеры.

– Ты, Пираллида, сейчас же возвращайся в свой дом, – обратился Калигула к девушке и незаметно подмигнул ей. – Кто-нибудь! Помогите ей!

Довольная Агриппина поклонилась брату, взяла под руку Ливиллу и пошла с ней к выходу. Проходя мимо Пираллиды, которой слуги помогали подняться, она плюнула ей в лицо. Гетера зарыдала в голос от стыда и позора.

Однако, когда она вернулась в свой домик, ее ожидало утешение в виде ларчика, заботливо установленного в вестибуле, – приоткрыв крышку, она увидела золотые монеты и драгоценное кольцо сверху. Калигула отблагодарил ее более чем щедро за оказанные услуги, но Пираллида поняла, что этот дар был прощальным. И предназначался он ей не как гетере, а как жрице темной богини. Она взяла ларчик и прошла в атриум, окликая служанку.

– Ну, вот, я вижу, что моя красавица испытывает новые превратности судьбы.

От звуков этого голоса, до боли знакомого, любимого и ненавистного, руки гетеры разжались сами собой, ларчик упал, и монеты со звоном раскатились по полу.

Лепид проводил Друзиллу до кровати. Она шла, прижав руку к тяжело вздымающейся груди, с усилием делая каждый вздох ее изъеденными ядом легкими. Эмилий помог жене прилечь, поправил подушки, поймал дымчатую кошку, теревшуюся о его ноги, и положил под руку Друзилле, чтобы удобней было гладить мягкую шерсть зверька. Поцеловал жену в лоб и собрался уходить, но она окликнула его:

– Спасибо, Ганимед! Я была несправедлива к тебе! Ты оказался нежным и заботливым мужем. – Друзилла замолчала, восстанавливая дыхание. Эмилий терпеливо ждал, хотя знал, что вот – вот начнутся скачки, и цезарь, скорее всего, уже там, в Большом цирке. – Я чувствую, что жить мне осталось считанные дни…

Лепид протестующе вскинул руку:

– Ну, что ты, моя голубка, не терзайся понапрасну. У тебя впереди долгие годы жизни. Мы еще поедем в путешествие. Хочешь – в Грецию, а хочешь – в Египет? – он присел к ней и погладил ее разгоряченный лоб. Жар не спадал уже которую неделю. – Наша империя настолько велика, что порой мне кажется, что Рим – хозяин мира. А сколько диковинок в Азии? Ты же ничего не видела.

– Нет, не хочу в Азию, – надула губки Друзилла. – Там наместником мой бывший муж. Мне всегда хотелось увидеть Акрополь, полюбоваться его мощью и величием.

Эмилий турнул кошку и лег рядом с Друзиллой, обнял ее, а она положила голову ему на грудь. Лепид уже не думал о скачках и желал только одного: чтобы жена улыбнулась и продолжила мечтать о будущем, позабыв печальные мысли.

Он влюбился в свою насильно навязанную жену, едва узнал от врача, что она смертельно больна. Лекарь проговорился об этом в их первую брачную ночь, когда Друзилла испытала сильнейший приступ. Искренняя жалость быстро переросла в более сильное чувство, когда Эмилий увидел, как пренебрегает ею Гай, как сторонятся ее сестры. Никто не любил злую и гордую Друзиллу, и лишь Эмилий разглядел в ней ранимую и истосковавшуюся по ласке и любви душу. И он поклялся у алтаря в храме Венеры на Капитолии, что, если Друзилле предстоит скорая смерть, то умрет она счастливой и любимой. Богатое пожертвование храму и просьба жрецам каждое утро приносить в жертву богине белую телку с вызолоченными рогами должны были продлить дни и облегчить муки любимой жене.

Любовь изменила его и даже Калигулу заставила уважать и ценить этого прежде тщеславного и пустого римского щеголя.

– Я думаю, тебе не помешает прогулка по саду. Сегодня такой солнечный день, и аромат цветов поистине великолепен. Если хочешь, возьмем с собой твою кошку.

Друзилла благодарно улыбнулась.

– Я сам отнесу тебя в сад. Мы сможем там насладиться обедом и позвать музыкантов развлечь нас.

– А разве ты не спешишь в Большой цирк?

– Нет. Я буду счастлив провести с тобой этот славный денек. Ты и я! Что может быть лучше? Ну и еще твоя кошка!

Друзилла рассмеялась в голос, но тотчас осеклась, вспомнив о другой кошке, дикой пантере, которую когда-то подарил ей Макрон. Неужели она теперь похожа на ленивую мурлыкающую Дымку, а не на гневливую, громко рыкающую пантеру со смертельной угрозой в желтых глазах?

В саду Эмилий постелил мягкое покрывало на мраморную скамью, помог Друзилле лечь и уложил ее голову к себе на колени.

– Знаешь, Лепид, мне нужно многое тебе рассказать. Я не хочу унести с собой в могилу свои и чужие тайны. Чувствую, что мне просто необходимо тебе довериться, потому что вот уже которое утро я вижу, едва открываю глаза, пред собой ее лик.

– Чей лик? – перебил ее Ганимед.

– Юнии Клавдиллы, моего врага. Вначале она просто смотрела на меня, потом стала что-то говорить, но я не успевала разобрать, как она исчезала в дымке утра. Но вот уже второй день я слышу, что она говорит. И слова эти внушают мне ужас от нашей скорой встречи на берегу Стикса.

Напрягшийся Эмилий едва нашел в себе силы спросить:

– Что же она говорит?

– Лик ее темен, а волосы шевелятся, как змеи Медузы. И я слышу ее слова: «Это я! Это я!» Лишь два слова повторяет Юния и улыбается, а это означает, что именно она отравила меня. Она! – выкрикнула Друзилла. – И муки мои не закончатся в царстве теней. Она поджидает меня там, и мне страшно, и так не хочется умирать! Ты должен узнать все, Эмилий! Узнать, кем была она на самом деле! Я расскажу тебе всю правду!

– Тише, тише, моя малышка, – Ганимед испуганно прижал палец ко рту, – ты привлечешь ненужных свидетелей. Успокойся для начала, иначе кашель опять измучает тебя. Я принесу тебе целебный отвар, а ты подожди!

Помимо отвара, взволнованный Лепид принес и фрукты, предчувствуя, что разговор предстоит долгий, и не ошибся, ибо то, что, захлебываясь кашлем и сплевывая кровь, рассказала ему Друзилла, заставило его ужаснуться и взглянуть другими глазами на ту, которой когда-то поклонялся Рим и которую до сих пор не мог забыть император. Убийцу, клятвопреступницу, отравительницу Юнию Клавдиллу. Хотя и собственная жена предстала перед ним в ином свете, поскольку Друзилла не умолчала и о своем участии в заговоре, закончившемся так неудачно из-за смерти Агенобарба.

Всю ночь Эмилий провел без сна, обдумывая полученные сведения. И к утру кое – какие мысли зародились в его голове, но на осуществление этих идей, как он понимал, должны были уйти месяцы, а то и годы. Но… попробовать стоило!

Пройдет всего полтора года, и Эмилий проклянет день и час, которые он провел с Друзиллой в тенистом и благоухающем палатинском саду, а заодно и тот разговор, что посулил ему исполнение его неосуществимых желаний…

И перед смертью узрит он темный лик прекраснейшей из женщин.

Взволнованный Невий Серторий Макрон отдавал распоряжения. Рабы метались взад – вперед, стараясь как можно быстрее выполнить его сбивчивые приказы. Посланцы бежали на Велабр за свежими продуктами, на Бычий рынок за мясом, повара точили ножи, спешно начищали посуду, а готовили триклиний к пиршеству.

Энния стояла с Невием рядом и с мольбой в глазах теребила его за рукав туники.

– Отойди, жена! – без толку увещевал он ее, но она не отступала.

– Невий, мне нужен новый наряд! И новые украшения! Я не могу встретить гостей в старье, чтобы каждый потом обозвал тебя скупцом, а меня жалкой уродиной! Моя мастерица причесок заболела! Нужна новая! За ней надо послать носилки!

– Да от меня-то что требуется? – огрызался Макрон. – Чтобы я привез лично твою мастерицу? Или съездил за бусами в лавку?

Энния округляла глаза и кричала:

– Денег! Денег мне нужно!

Макрон уже в пятый раз безропотно шел в таблиний за очередным кошелем, но его вновь на полпути останавливал управляющий, брал этот кошель из его рук, и отдавал рабам, бегущим осуществлять новые идеи то по украшению дома, то по приготовлению изысканного блюда.

И Энния опять повисала на руке и плакалась. Наконец измученный Макрон, голова у которого уже раскалывалась на тысячу кусков, сунул ей в руки ключ от сундука со сбережениями, и Невия, крепко сжав добычу, ускользнула быстрее тени.

Вечером должен был состояться торжественный обед в честь прибытия иудейского царя Башана Ирода Агриппы, любимца Рима. Сам император ответил согласием на приглашение, оказывая великую честь этому дому, куда совсем позабыл дорогу.

Ирод приехал, как всегда, нежданно – негаданно, и радостно обнял выбежавшего навстречу хозяина.

– Пропал, провалиться тебе в Тартар! – ворчал Макрон, чуть ли сокрушая кости изящному Агриппе медвежьими объятиями. – Хоть бы объяснил, почему уехал! Но я рад, прокляни меня Юпитер, рад тебя видеть, мой старый друг! Как дети и Киприда? Что за странное письмо пришло от тебя?

Вывернувшись из медвежьих лап, Ирод поспешно прижал палец к губам.

– О самом важном после! – прошептал он. – Я неспроста писал об испанском вине. Все дело в Испании, мой Невий!

– Да не говори ты загадками, Агриппа!

– Потом! Нам нужно многое обсудить. Я привез сведения необычайной важности. И мне нужен твой совет, я растерян и не знаю, что делать. А тут еще эта дорога заняла столько времени! Ты ведь знаешь, что моими стараниями Флакк помещен в Мамертинскую тюрьму?

– Да, знаю. Теперь-то мне уже ничто не помешает отправиться к месту службы. А то два наместника в Египте – как-то чересчур много для одной провинции. Император давно назначил меня на эту должность, но без конца оттягивает мой отъезд из Рима.

– Слышал об этом! – перебил его Ирод. – Но, думаю, с отъездом тебе сейчас лучше не спешить. Назревают серьезные перемены. И без твоего участия им не произойти.

– О, нет! – вскричал Макрон. – Ты опять говоришь загадками!

– Все загадки скоро получат свой ответ. Как только закончится праздник в мою честь, мы отправимся туда, где сможем поговорить без риска быть услышанными.

– Да будет так! – ответил Невий Серторий. – Ты, как обычно, воспользуешься моим гостеприимством?

– О, друг мой! Я благодарен тебе безмерно, но вынужден ответить отказом. Я уже нашел временное пристанище у сарых друзей. Кстати, Клавдий на днях возвращается из Капуи. Ему пришлось там изрядно задержаться из-за плохой погоды и наводнения, которое размыло дороги и чуть не разрушило его дом.

Макрон отмахнулся от рассказа о бедствиях Капуи и возвращении Клавдия, ему не было дела до этого скудоумного родственника императора, но Ирод лишь усмехнулся, подумав, что все неожиданности еще впереди.

Приезд Ирода Агриппы обрадовал Макрона, наконец-то дом опять наполнится привычной суетой. В последние месяцы Невий Серторий совсем не принимал участия в делах государства, он понимал, что Калигула неспроста лишил его доверия, и ложное назначение на должность в далекую страну – это всего лишь затишье перед бурей. Прозвучавшая угроза в разговоре на форуме о возобновлении дел об оскорблении императорского величия – не пустой звук, а намек на то, что Макрон, скорее всего, будет раздавлен под колесами правосудия. К тому же император, как оказалось, прекрасно осведомлен о его злоупотреблениях властью при Тиберии. Богатство Макрона колоссально, но аппетиты Калигулы еще значительнее. Единственный выход, если начнется процесс, – самоубийство, Невий Серторий уже думал об этом. Но тогда придется склонить к уходу из жизни и Эннию, чтобы император не смог получить даже затертого асса из его сундуков. Но в ответ на эти мысли перед глазами вставало лицо Фабия Персика в наполненной кровью ванной. Нет! Он не хочет так умирать! Имеет смысл еще побороться за свою жизнь и счастье! Только бы доплыть до Египта и осуществить тайные планы!

Ему вспомнился заговор против цезаря, который они планировали с Друзиллой. Это был в своем роде идеальный заговор: всего двое посвященных и слепой исполнитель, так досадно умерший в шаге от победы. Тот кинжал до сих пор Макрон хранит в тайном месте, все еще надеясь применить по назначению. Невию вспомнились ночи, проведенные с пылкой и страстной Друзиллой, их слепая страсть, толкнувшая на предательство, из-за чего умерла та, которую он любил больше жизни и которая сама подло обманывала его. Счастливый соперник остался жить, правда, с искалеченной душой и поврежденным разумом. А затем испепеляющая ненависть Друзиллы, узнавшей, что он использовал ее не для того, чтобы, убрав с дороги Калигулу, стать императором, а для того, чтобы завладеть его женой.

По сути, они все использовали друг друга, пытались подменить истинные чувства грубой страстью, предавая всех и вся на своем пути. Макрон ведь тоже возненавидел Друзиллу, виня ее в смерти Клавдиллы. Они так больше и не разговаривали после того дня, когда поклялись отомстить друг другу, позабыв, что еще накануне сладостно предавались любовным утехам. А сейчас Друзилла умирает, до Макрона доходили слухи из дворца, что после злой шутки брата, устроившего ее свадьбу с Ганимедом, она почти не встает. Ему вдруг стало так жаль бывшую любовницу, которую он с нежностью и восхищением когда-то называл "моя пантера", что боль стиснула сердце. Калигула предал ее, как когда-то она предавала его. Что за мир, полный боли, отчаяния и недоверия? Ни разу еще в своей бурной жизни Макрон не ощущал чувства спокойствия и удовлетворенности. Вечная борьба за власть и влияние при Тиберии, когда приходилось идти по головам, сметая препятствия и ломая чужие жизни, губительная любовь, принесшая муки и сожаление. Будет ли он когда-нибудь счастлив и спокоен в этом подлунном мире? Когда и чем закончится этот путь, полный тревожных событий и преград?

Макрон вдруг испытал острое желание увидеться с Друзиллой. Ему так много захотелось сказать ей, извиниться, пока еще есть возможность. Ведь один раз он уже упустил свой шанс. «Я уже не люблю тебя», – эти страшные слова стали последней и единственной ложью, что услышала Юния из его уст. Если б он знал, чем обернется их заговор, если б он знал. Она должна была остаться жить! Должна была! Но ушла из этого мира, погубленная его неистовой любовью. Если б повернуть время вспять.

Поэтому, повинуясь внезапному порыву, он велел седлать коня, прошел в свои покои, облачился в ставшие привычными тунику и кирасу преторианца и поскакал на Палатин.

К счастью, дворец пустовал. Император уехал в сенат, сестры – в театр, лишь рабы суетились, занимаясь бесконечной уборкой. Кассия Херею удалось уговорить пропустить его к Друзилле без доклада.

Девушка полулежала среди множества расшитых подушек, все пространство кубикулы утопало в ароматных цветах, она увлеченно что-то перебирала в стоявшей перед ней дактилотеке. Мелькали тонкие пальцы, звенели золотые браслеты, мерцали драгоценные камни. Она явно упивалась владением своими бесценными украшениями.

– О, милый Эмилий! Я так рада, что и сегодня ты пришел скрасить мое одиночество, – проворковала она, не оборачиваясь. – Прогуляемся по саду? Так призывно поют птицы! А солнце уже пылает огнем при близком закате.

Изящный поворот головы, и ее темные глаза сузились от ненависти, а губы искривились, готовые выплюнуть яд. Макрон протестующе поднял руки и вдруг упал на колени.

– Подожди, Друзилла! Не говори ничего! Я хочу, чтобы ты выслушала меня. Ненависть погасла в глазах, зато вспыхнуло удивление. Но она молчала, покорная страстной просьбе, ждала.

– Мне так много нужно сказать тебе! – слова давались Макрону с трудом, и он резко поднялся. – Позволь проводить тебя в сад! Погуляем там вместе.

Друзилла поднялась и последовала за ним. Изумление сковало ей уста, а сердце сильно билось в груди от волнения. Она предчувствовала, что разговор предстоит серьезный.

Они присели на мраморную скамью, обвитую цветочными гирляндами, у статуи Психеи. Макрон молчал еще некоторое время, потом порывисто поднялся и встал напротив девушки.

– Мы нехорошо простились тогда! Я не должен был обвинять тебя в том, что умерла Юния. Я сам был тому причиной. Не ты.

Глаза Друзиллы заблестели от слез.

– Я был влюблен в тебя! Я искренне был влюблен в тебя, моя пантера. И хочу, чтобы ты всегда помнила об этом. Мы лгали сами себе, использовали друг друга в своих целях, но то, что было меж нами в моменты близости, не притворство. Ты несравненная любовница и потрясающая женщина! Я был недостоин тебя, потому что мое сердце было обмануто ложью той, кому я беззаветно верил.

Нежная рука Друзиллы потянулась к его огромной ладони.

– Я тоже виновата перед тобой. Больше не будем об этом. Я уже не твой враг. И знаю, почему ты пришел.

Макрон удивленно посмотрел на нее.

– Я умираю от яда. Он гложет мои легкие и заставляет испытывать страшные муки, у меня все чаще идет горлом кровь. До тебя, вероятно, дошли слухи о моей болезни, и ты решил облегчить свою совесть?

Макрон склонил седую голову, взял ее руки в свои.

– Я лишь повиновался внезапному порыву. Я столько лгал в этой жизни, заставлял страдать других, воровал, убивал, лжесвидетельствовал, вначале стремясь к власти, затем будучи игрушкой в руках Юнии Клавдиллы. А ведь у нас могло бы все получиться. Ты, потерявшая любовь, и я, разочаровавшийся в ней. Боги свели нас, чтобы дать нам покой и счастье, но мы слишком увлеклись недостижимыми целями. А надо было всего лишь решиться все бросить и уехать из Рима.

– Я не знаю, – устало вздохнула Друзилла, – могло ли быть так, как ты говоришь. Мы слеплены из другого теста, для нас невозможно быть последними в Риме. Мы созданы покорять высоты, недостижимые для простых смертных, и неважно, что иногда ставкой служит собственная жизнь. Ты ведь сам такой: или все, или ничего.

Макрон кивнул, признавая правоту девушки. Даже если б тогда и возникла у них мысль об отъезде, они б отмели ее решительно и беспрекословно, как нелепую попытку обмануть самих себя.

– А ты сможешь простить мне убийство Фабия? – спросил он, с мольбой глядя в ее темные глаза. – Эта смерть не дает мне покоя, я часто вижу пред собой его лицо. Ты ведь так любила его. А я не мог ослушаться приказа.

– Забудь. Фабия убил не ты, а та, ради которой он предал мои чувства. Из-за Клавдиллы моя жизнь дала трещину. Едва ее нога ступила на землю с корабля, что привез ее из Александрии, как участь моя была предрешена богами. Колесо Фортуны повернулось в другую сторону. Вначале я узнала о предательстве брата, потом Фабия Персика, клявшегося в вечной любви, даже мой недалекий муж поддался змеиным чарам Клавдиллы. Она украла у меня любовь, ведь даже ты в моих объятиях старался позабыть о ней. Не удалось, – печально молвила она.

– Прости, я столько ошибался в жизни, что теперь из всех чувств во мне осталось одно – сожаление, – ответил ей Макрон. – Этим разговором я так надеюсь перекинуть мостик через пропасть, которая разверзлась меж нами после тех жестоких обвинений.

Друзилла вздохнула, слезы текли по ее бледным щекам.

– Спасибо тебе за эту встречу. Слишком многое нам всем пришлось переосмыслить в последние дни. Может быть, все дело в том, что когда-то я сделала неверный выбор. А может. Лишь боги ведают ответ, могла ли сложиться моя жизнь по – другому. Я скоро умру, мне с каждым днем становится хуже, – Друзилла твердо посмотрела ему в глаза. – Но боги послали мне утешение у смертной черты. Мерзкая шутка моего брата обратилась мне во благо. Лепид – хороший, заботливый муж. Я понимаю, что прежде всего им двигают жалость и сострадание, но я благодарна богам за эту последнюю любовь в моей жизни. А теперь еще принесу им жертвы за то, что они привели тебя ко мне с этим разговором. Я рада, что ушла тяжесть с моего сердца, и мы смогли друг друга простить, понять. И ты, и я скоро заплатим за свой заговор, за смерть Клавдиллы. Я – раньше, ты – позже.

– Но почему ты сказала о яде? – спросил Макрон. – Твоя болезнь не столь редка, ей подвержены особенно те, кто работает в Лаутумии.

– Но я ведь никогда не приближалась к проклятой каменоломне, а легкие мои полыхают огнем. Я видела во сне лицо той, что поднесла мне в чаше отраву и предложила выпить в честь женской дружбы. Ее лик прекрасен, как и тогда, но темен нынче, и окружают ее девять черных псов с горящими глазами, а с клыков их течет желтая слюна. Она со своей страшной свитой уже поджидает меня у ворот Аида, чтобы поволочь на вечные муки.

Макрон содрогнулся, вспомнив бюст Юнии из темного мрамора в спальне Калигулы.

– Неужели? – выдохнул он, не замечая, как хрустят нежные пальцы девушки в его ладонях.

Друзилла поспешно высвободила руки и грустно улыбнулась.

– Мой медведь… – она придвинулась к нему ближе и лихорадочно зашептала, обдавая горячим дыханием его щеку: – Она ведь каждую ночь приходит к моему изголовью и смеется: «Я отравила тебя! Я отравила тебя!». Это невыносимо, но пытка эта ничто по сравнению с тем, что ждет меня на другом берегу Стикса.

Друзилла горестно зарыдала.

– Не бойся! Я буду молить богов, чтобы они избавили тебя от этого, – неуверенно произнес Макрон.

– Все предрешено, – уже спокойно возразила ему Друзилла. – Но Калигула должен умереть. После ее смерти он совсем обезумел. Свою дочь он счел виновной в гибели матери и повелел выбросить ее на улицу. Новый римский бог! Он утопит Рим в крови, уничтожит всех, кто ему близок. Неужели этого никто не понимает, кроме меня?

– Все понимают, но еще больше боятся.

– И ты боишься?

– И я, – тихо ответил он.

– А ты не бойся! Он смертен, его по – прежнему можно заколоть кинжалом, извести отравой. Ничто не изменилось! Ничто! Убей его, Макрон! Безумец не должен жить! Калигула и сам будет рад соединиться с той единственной, кого любил в этом мире. Ты принесешь облегчение всем!

Макрон испуганно отодвинулся от девушки, ему показалось, что она бредит, однако взгляд ее был вполне осмыслен.

– Один заговор уже провалился, – он беспомощно развел руками.

– Значит, создай новый. Я все рассказала своему мужу. Он может помочь.

– Ганимед? – Макрон презрительно скривил губы.

– Он изменился. Мы все изменились. Только ты стал трусливым зайцем, а не грозным медведем. Куда подевался твой боевой пыл?

– Быть может, я просто устал? Друзилла жестко рассмеялась.

– Отдохнул? Принимайся за дело! Спаси Рим!

Кашель прервал ее на полуслове. Макрон с ужасом увидел, как хлынула у нее изо рта кровь.

– Лекаря! – крикнул он. И с облегчением увидел, как щуплый человечек бежит к ним по дорожке. Это был лекарь, который сразу же принялся вливать девушке в рот целебный настой, но она нетерпеливо оттолкнула чашу и вцепилась в руку Макрона.

– Поклянись, Гней Невий Серторий Макрон, – твердо сказала она, брызгая кровью. – Поклянись мне!

– Клянусь! – Макрон торжественно вскинул руку, и кулак его гулко стукнул по кирасе в то место, где билось сердце. – Клянусь! – уже тише повторил он, бросил последний взгляд на угасающую красавицу и пошел прочь, чеканя шаг по старой солдатской привычке.

О ее смерти Макрон узнал в разгар праздника, который устроил в своем доме в честь Ирода Агриппы.

Эмилий нашел девушку на скамье в саду, Лепиду вначале показалось, что она мирно спит, пригревшись в лучах заходящего солнца, но Друзилла уже была холодна. Она улыбалась. А рядом, свернувшись клубочком, охраняла ее покой дымчатая кошка.

Калигула, узнав о смерти Друзиллы, потемнел лицом и, не прощаясь, вышел. За ним кинулись отец и сын Вителлии и приехавший Агриппа. Следом к выходу потянулись и другие гости. Агриппина и Ливилла рыдали в голос.

А Макрон был спокоен. Друзилла ушла с миром, теперь ей не страшна встреча с темной богиней, она знает, что клятва будет исполнена.

XII

Тенистый солярий на крыше дома, расположенного на склоне Целия, среди таких же богатых домов римской знати, укрывал от посторонних взглядов тайных влюбленных. Они занимались любовью несколько часов, пока невыносимая жара не заставила их разомкнуть объятия. Обнаженная Мессалина была чудо, как хороша, Феликс мог бесконечно гладить ее нежную кожу, ласкать грудь, но девушка решительно оттолкнула его руку.

– Я с ума сойду от этого зноя! Сейчас бы в прохладу бань! – мечтательно протянула она.

– Опомнись, Валерия, в Риме траур! Все бани закрыты до особого распоряжения императора, – возразил ей Феликс.

– А что мне этот траур? – возмутилась Мессалина. – Почему все должны горевать о смерти его сестры? Нельзя смеяться, купаться, встречаться с родственниками. Возбранены все развлечения, отменены игры, скачки, пьесы. Запрещена жизнь!

– Но ведь Друзилла была и твоей подругой, – сказал Феликс, удивленный таким равнодушием со стороны Мессалины.

Девушка досадливо отмахнулась. Ее агатовые глаза зло засверкали.

– Ну и что с того? Да и не дружили мы вовсе, она таскала меня за собой, будто ручного зверька. Я молода и красива, мужчины всегда обращали внимание лишь на меня. И, благодаря этому, она тоже заводила знакомства, находила новых любовников.

Феликс снова обнял сестру:

– Расскажи мне, каким утехам предавались вы вдвоем. Что проделывали с вами мужчины? Только подробно, ты ведь знаешь, как меня это заводит.