Калигула. Тень величия

Энния кинулась к нему, чтобы обнять, но он грубо оттолкнул ее, и она упала на ложе Макрона.

– Прочь поди, – хрипло молвил Гай. – Ты не заменишь ее.

И вышел, не прибавив ни слова. Гости молчали, глядя ему в спину, лишь один Силан невидящим взором продолжал смотреть на тонкую фигурку танцовщицы. А Макрон шепнул потрясенной и униженной Эннии:

– Поехали домой. Кончилась твоя жизнь императрицы.

Она зарыдала, не стесняясь соседей, и склонилась пред ним на колени.

Виниций тем временем взял на себя обязанности распорядителя, и пиршество возобновилось. Поначалу вялое, веселье наконец потекло рекой, музыка стала громче, выкрики смелей, а танцы актеров непристойней. Незамеченными ушли Макрон с Эннией и Марк Юний Силан.

Покинув триклиний, Калигула вернулся в спальню. Сердце неистово стучало, и в висках бешено пульсировала кровь. Холодная примочка остудила пылающий лоб. Вместе с волнением его переполняло и неистовое желание. Чресла пылали огнем похоти, перед глазами все еще плясала тонкая фигурка с белокурым облаком волос. Все сокровища мира отдал бы он за обладание любимой! Разве может кто-либо сравниться с ней? Выходка Друзиллы зажгла в нем огонь страсти. Энния просто удовлетворила позыв плоти, но утолить ту мучительную жажду, что мучила его в этот миг, не смогла бы ни одна женщина.

Он подошел к тайной нише и сорвал занавес. Мраморный лик бесстрастно смотрел на его перекошенное страданием лицо. В порыве отчаяния он сорвал с себя тогу и, оставшись обнаженным, приник поцелуем к холодным устам. Точно вспышка молнии пронзила темноту спальни, и знакомый голос спросил:

– Что ты целуешь мрамор, Гай? Он не зажжется огнем от твоей ласки. Калигула обернулся. Она, живая и невыразимо прекрасная, раскинувшись на ложе, манит тонкими руками, зовет. Красиво стекает ручей лунных волос. Юния!

Не помня себя, он вскочил к ней наверх и обнял, ощутив тепло тела. Слезы полились из его глаз, и она осушила их поцелуями, дразня и лаская его. Как сладок стал миг долгожданной близости, напоенный восхитительным блаженством! Он так боялся, что она вновь исчезнет, что еще долго не разжимал объятий, бесконечно целовал припухшие губы и играл лунными локонами, шепча нежности и слушая ее дыхание. Наконец, она, утомленная, отстранилась.

– Ты опять уйдешь? – спросил Гай, пытаясь удержать ее за тонкую руку.

– Нет, конечно, братик! Калигула застонал.

– Я так хотел верить в то, что ты – она. И мне это удалось, – печально сказал он.

– А что мешает тебе сейчас? Мы с ней похожи. Я даже волосы выкрасила в белокурый цвет, и, могу поклясться, сумела одурачить не только тебя одного. Все глазели на меня так, точно сама Юния явилась из царства Аида потанцевать для этих олухов, – рассмеялась Друзилла, укладывая гребнем непослушные пряди.

– Постой, сестра, помолчи, дай продлиться мгновенью. Я все еще любуюсь моей Юнией, – взмолился Гай, – она всегда так же расчесывала волосы после любовных игр, чтобы потом опять вспрыгнуть ко мне на ложе и растрепать заботливо уложенную прическу.

– Ты хочешь, чтобы я заменила ее для тебя? – вдруг повернулась к нему Друзилла. – Хочешь ли ты этого, брат? Я так сильно люблю тебя, что готова на все, лишь бы ты был со мной рядом. Ты можешь называть меня ее именем и думать, что ласкаешь ее тело, а не мое…

Калигула через силу кивнул, очарованный сладостным видением.

– Пусть будет так, – молвила она, и в глазах ее заплясали злые огоньки, – ночь принадлежит тебе и ей, но день – мой. Поклянись страшной клятвой, что сделаешь меня своей законной женой. Иначе я навсегда уеду из Рима, и ты больше не сможешь обманывать себя, тебе останется лишь темная мраморная голова, которая никогда не ответит на твои поцелуи.

Гай замолчал, обдумывая слова Друзиллы. Она – его сестра. Ради исполнения клятвы, которую она от него требует, ему придется попрать законы. Но что значат законы для бога? Они – ничто. Он перевел взгляд на темноликую Юнию и вдруг явственно увидел, как горят во тьме ниши ярким светом ее глаза. В тот миг он готов был поклясться, что она одобряла сказанное Друзиллой. Ведь она сама завещала ему то, о чем он думал в это мгновение. Взмах ресниц, и наваждение пропало.

– Я согласен, – сказал он и неожиданно добавил: – но достаточно будет того, что станешь моей любовницей. – Голос его дрогнул, и он опять посмотрел на статую. Глаза ее были темны. – Мне нужен наследник. А ребенок от кровосмешения никогда не будет им признан, даже если я изменю все законы. Боги не могут воздействовать на разум и чувства людей. Не искушай судьбу, соглашайся. Большего я не смогу тебе дать, сестра.

Друзилла кивнула, не в силах вымолвить слова от счастья. Пусть дорогой ценой далась ей эта победа, но что значит унижение притворяться той, кого она ненавидела, по сравнению с тем, что она будет повелевать Римом и блаженствовать в объятиях того, о ком мечтала с детства. Правда, глубокой ночью в ее душу закрались первые сомнения, а верно ли рассудила она, согласившись с братом, ведь, проснувшись, она увидела, как горько плачет Гай, стоя на коленях пред хладным мрамором своей мертвой возлюбленной.

Носилки Макрона и Эннии с трудом находили дорогу среди шумной толпы. Супруги молчали. Да и сказать что-либо друг другу не представлялось возможным из-за невообразимого шума, наполнявшего пьяный Рим.

Лишь дома, на Эсквилине, они смогли поговорить.

– Прости меня, Невий! – сказала Энния, прижавшись пылающим лбом к коленям Макрона, едва он опустился в катедру в таблинии. Глаза ее оставались сухи, все слезы она выплакала там, во дворце, устав от бесконечных унижений Калигулы.

Тело ее отозвалось тупой болью, когда Макрон поднял ее на руки и понес в спальню. Он бережно раздел ее и обомлел, увидев синяки на нежной коже.

– Он бил тебя, Энния? – испуганно спросил он и увидел, как она задрожала.

– Прости меня, Невий, – всхлипывая, повторила она. – Я была такой глупой. Ты и раньше прощал меня, но сейчас… Чем мне отплатить тебе за то добро, что ты сделал для меня? Брось ты меня во дворце…

– Я люблю тебя, Энния Невия! – солгал он, стараясь, чтобы истинные чувства не прорвались наружу. Ему было лишь бесконечно жаль ее, глупую и тщеславную, погнавшуюся за призрачной тенью величия. Она сочла достойной себя быть рядом с тем, кто всю оставшуюся жизнь обречен на безответную любовь к умершей. – Теперь мы будем вместе до самой смерти. И наши ошибки остались в прошлом. Их поскорей нужно забыть.

– Но я не знаю ничего о твоих ошибках, – произнесла Энния, прижимаясь к его мощной груди. – Ты всегда оставался мне верен…

Макрон усилием воли подавил нахлынувшую боль. Признайся он ей в своей любви к Клавдилле. Она не смогла бы этого пережить. Особенно сейчас.

– Да, да, конечно. Я всегда любил только тебя одну, мою красавицу. Ложись отдыхать. Этот дом рад, что ты вернулась.

– И я счастлива с тобой рядом, мой Невий. Скажи, ты простил меня? – Он кивнул. – Будь проклят этот Калигула, – добавила она, но без злобы, а лишь устало. – Хотела бы я отомстить ему.

– Все свершится и без твоего участия, – сказал Макрон. – Боги не допустят подобного кощунства. Он не имел права равнять себя с ними.

Едва Энния смежила усталые веки, как он быстро вышел, боясь спугнуть ее хрупкий сон. Вернувшись в таблиний, он в гневе смел со стола бумаги и застонал, обхватив голову руками. Все пропало! Силан своими необдуманными словами погубил их общее дело. Сознает ли сенатор, что дамоклов меч завис над его головой? Калигула не простит его. Лишение привилегии, дарованной Тиберием, самого знатного и влиятельного сенатора могло означать только одно – его скорую гибель. Макрон мысленно обратился к богам с мольбой, не осмеливаясь облечь ее в слова. Он просил их отвести угрозу от него самого, понимая, что Силана теперь не спасет даже вмешательство бессмертных.

Не один он молился в ту ночь. Марк Юний стоял на коленях перед ларарием, где курился тонкой струйкой фимиам, и тоже разговаривал с богами. Он просил у них совета, но боги равнодушно молчали, зная, что над нитью его жизни уже занесены острые ножницы неумолимых парок. Прошла неделя, прежде чем он вошел в курию на назначенное заседание, и сразу почувствовал, как стена молчания окружила его со всех сторон. Ни один из его друзей не сел рядом с ним на мраморную скамью. Обидные слова рвались наружу, хотелось заклеймить позором всех этих жалких трусов, пресмыкающихся перед тем, кого они сами сделали императором, предав волю Тиберия и вычеркнув из завещания Гемелла, как соправителя. Но Силан молчал. Молчал он и тогда, когда слово взял Луций Грецин из преторского сословия, которому он покровительствовал, и произнес в его адрес обвинительную речь, наспех составленную и изобилующую юридическими ошибками, прежде всего той, что все дела об оскорблении величия были запрещены самим императором. К счастью для Силана, не готового к неожиданной борьбе, принцепс отсутствовал на первом заседании в новом году, и Юний молча вышел, не сказав ни слова в свою защиту. Просто прервал на полуслове Грецина и ушел. Путь его лежал на Палатин, он должен был поспеть к позднему пробуждению своего зятя. Гордыня сенатора смиренно склонила голову перед силой.

Калигула, как ни странно, сразу принял его в своей спальне, раскинувшись на ложе, хмурый, с отекшим лицом.

– Говори, Марк Юний! – сказал он, делая вид, что не заметил приветствия Силана. Сенатор бухнулся на колени и пополз к ложу, приподнял и горячо поцеловал кончик простыни. В душе его бушевала буря, но он униженно продолжал глядеть в пол и целовать тонкую надушенную ткань. Сейчас он не осмелился даже прикоснуться ни к тоге, ни к сандалии того, кого ненавидел.

– Прости меня, божественный цезарь! – умолял он со слезами на глазах. – Клянусь Юпитером, я не хотел обидеть тебя моей речью на пиру. Я лишь пытался выразить восхищение твоими деяниями во славу Рима. Ты напрасно разгневался на меня!

– Боги никогда не гневаются понапрасну, – важно молвил Гай, натягивая до подбородка расшитую простыню. – Я умею читать в душах людей. И твои мысли открыты для меня. Ты с самого начала презирал меня, настраивая Юнию против нашего брака. Но, потерпев здесь поражение, ты уговорил Тиберия расторгнуть его. Ты один выступил в защиту Гемелла, несмотря на то, что все знали, что он поклоняется Гекате. Как ты мог желать для Рима такого правителя, если я один был достоин подобной чести?

– Прости меня, Гай Цезарь! Я выполнял посмертную волю Тиберия, – заплакал Силан, уже проклиная себя за прежнее упрямство и верность прежнему благодетелю.

– Ты знаешь, какие козни замышлял против меня этот мерзкий похотливый старик! – гневно вскричал Калигула. – Я обязан твоей дочери за то, что в завещании осталось мое имя. Но ты упорно продолжал настраивать Тиберия против меня, невзирая на то, что он пытался унизить мою Клавдиллу и выдать замуж за спинтрия. Ты подобной участи хотел для своей обожаемой дочери?

– Нет, мой цезарь! Будь милостив к глупому старику. Я принес тебе богатое пожертвование для нового дворца.

– Сколько? – неожиданно из-под простыней раздался девичий голос, и с возвышения склонилась белокурая головка лежащей рядом с Калигулой Друзиллы. Силан в ужасе вздрогнул, так сильно она напоминала Юнию.

Да, похоже, Калигула и вправду помешался. Пойти на открытое кровосмешение с сестрой лишь потому, что он похожа на Клавдиллу! И Друзилла тоже не в своем уме, если нарочно подстроила этот спектакль, чтобы принудить брата разделить с ней ложе. Ну и дети получились у Германика и Агриппины! Ни единой черты благородных родителей не унаследовали они.

– Я принес десять миллионов сестерциев.

– Отлично, – равнодушно ответила Друзилла и опять спряталась за подушками, а Калигула подумал, каким же огромным состоянием обладает его тесть, если способен на такой дар. Интересно, указан ли он в завещании этого богатея? И спросил об этом прямо в лоб, ссылаясь на преклонный возраст Силана и их несомненную родственную связь.

– Конечно, мой цезарь! Ты – мой главный наследник. Твоя доля больше, нежели доля Гемелла.

Калигула усмехнулся. Ну, конечно, проклятый выродок Сеяна тоже не забыт заботливым опекуном. А когда этот щенок отравит его, то, как наследник своего приемного отца, получит все деньги.

– Я отвечу тебе позже, Марк Юний, даровано тебе мое прощение или нет. Жди дома. Знаешь, тот факт, что ты отказался сопровождать меня и Юнию в плавании на Пандатерию за прахом моих близких, все еще тревожит меня. Вдруг ты молил богов, чтобы я утонул в бурных водах, сгинул в том страшном шторме?

Силан протестующе замахал руками. Долгая, однако, память у Гая!

– Что ты, мой господин! Даже малейшая качка на море вызывает у меня жесточайшую морскую болезнь! Как мог ты подумать такое о несчастном старике! Тогда я принес богам богатые жертвы, прося у них вашего благополучного возвращения.

– Иди, Силан. Я все сказал. Жди дома моего решения, – Калигула улыбнулся, и лицо Юния просияло. Конечно, он будет прощен императором! Сенатор облегченно утер пот со лба.

Но сразу после ухода Силана Калигула позвал Кассия Херею. Седовласый преторианец незамедлительно явился.

– Знаешь, Кассий, – задумчиво протянул Калигула, – я решил проявить к тебе особую милость. Ты спасешь мою жизнь.

Херея вытянулся в струнку и затрепетал. Неужели он проглядел опасность, угрожающую сыну любимого Германика?

– Мой сын Гемелл затеял заговор против меня. Только что мне доподлинно стало известно, что этот щенок намерен отравить меня, чтобы занять мое место. Иди и убей его! Я хочу видеть его голову! Потрясенный Кассий стукнул кулаком в грудь и, не сказав ни слова, вышел.

V

Еще один взмах тонкой кисти, и сложный рисунок закончен. Гемелл поднял за ручки изящный скифос. Он достойно украсит его обширную коллекцию ваз. Легкие, будто летящие, нимфы в развивающихся тонких туниках водят хоровод вокруг козлоногого сатира, тянущего к ним мохнатые уродливые руки. Юноша залюбовался грациозным полетом стремительных красавиц. Если император задумает лишить его всех привилегий, то он найдет способ прокормить себя, насмешливо подумал Гемелл, устанавливая скифос для просушки на заранее приготовленный постамент. Приступ кашля сотряс его хилую грудь, и, с трудом переводя дыхание, Тиберий отпил из чаши целебный настой. Стало легче дышать.

И зачем он тогда согласился на прогулку с наставником? Ведь с утра еще небо окуталось свинцовыми тучами, и едва они приехали в Саллюстиевы сады, как полил сильный дождь, вымочив до нитки. Простуда уже месяц не отпускает его, а горькие травяные настои до смерти надоели, пропитав своим резким запахом не только одежду, но и воздух в кубикуле. А новый врачеватель, сменивший казненного Харикла, запрещает проветривать помещение, боясь зимнего сквозняка. Гемелл вспомнил, как зло посмотрел на него Калигула, когда он на пиру достал свой флакон с настойкой. Гемелл боялся приемного отца, помня, как легко тот привлек на свою сторону сенаторов, обвинив его в поклонении Гекате. Юноша стиснул зубы, сдерживая горестный возглас. Если б он не поддался на уговоры Клавдиллы. Она ведь подстроила то страшное жертвоприношение темной ночи, что привело его в пучину кошмаров и долгого беспамятства.

Гемелл вздохнул и опять посмотрел на скифос, лицо его прояснилось. Он подошел к стене и отдернул занавес, скрывающий полки с его любимыми творениями. Восторженным взглядом обвел он многочисленные вазы разных форм и размеров, задержавшись на тех, что стояли внизу. Тех, на которых была изображена треглавая богиня в окружении черных псов. Гемелл до сих пор с ужасом вспоминал ее ночные визиты. Силану, мудрому наставнику, удалось вытащить его из бездны безумия, куда он едва не угодил, измотанный жуткими видениями. Гемелл привязался к старому сенатору, как к родному отцу. Его уже не смущало то, что Силан был отцом той, что ввергла его в вихрь бед и мрачных событий. Юноша чувствовал искреннюю любовь к нему Силана, любовь, которая заставляла старика идти наперекор воле цезаря. Это не оставило его сердце равнодушным, он старался во всем угодить наставнику, запоминая его мудрые поучения.

Скоро Силан придет к нему, и Гемелл порадует его новым шедевром. Он вновь окинул взглядом расписанные вазы на полках и с удовлетворением отметил, что ни одна из них не сравнится красотой с той, которую он закончил сегодня.

Чеканный шаг в коридоре вспугнул очарование. Гемелл испуганно прикрыл полки с вазами. Тревожное предчувствие сдавило грудь, и юноша судорожно задышал, стараясь подавить новый приступ удушливого кашля. Рука его непроизвольно потянулась к чаше с настоем, но так и замерла на полпути, когда занавес откинулся, и широкая фигура Кассия Хереи заняла весь проход. Некоторое время они молча смотрели друг другу в глаза, потом Гемелл, вздрогнув, опустил взгляд.

– Меня требует император? – едва слышно спросил юноша. Жуткое предчувствие обволакивало рассудок липким туманом страха. Ноги, будто не выдержав тяжести тела, подогнулись, и он опустился на кровать.

– Не тебя, Гемелл, а твою голову. Ты обвиняешься в заговоре против величия. Твой наставник Юний Силан сегодня во всем сознался императору. И у меня приказ…

Огромная ручища Кассия потянулась к ножнам. Гемелл испуганно отпрянул за постамент, все еще не веря в серьезность намерений Хереи. Взгляд юноши был прикован к рукояти меча в его руке.

– Но я ведь ни в чем не виновен, – прошептал Гемелл. – Меня оклеветали.

Разум отказывался воспринимать происходящее. Силан не мог так жестоко поступить с ним. Это какая-то ошибка! Кашель вдруг одолел его, скрутил дугой, и он, согнувшись над скифосом, пытался отдышаться, чтобы сказать хоть слово в свое оправдание. Последнее, что услышал он, это резкий свист меча, разрезавший душный воздух кубикулы, и тьма взорвалась, заполнив сознание.

Кассий поспешно отшатнулся, едва поток крови из обезглавленной шеи взметнулся фонтаном вверх. Голова отлетела куда-то в угол, а тело, слепо взмахнув руками, осело на пол и безвольно распласталось у постамента. Херея довольно усмехнулся, оглядев свою тунику. Ни капли не попало. Он брезгливо переступил через стремительно растекающуюся красную лужу на полу и поднял за волосы голову.

– Теперь наш император в безопасности, – произнес он, глядя в мертвое лицо с прилипшими ко лбу прядями потных волос.

Осмотревшись, Кассий задержался взглядом на скифосе с танцующими нимфами. Золотая краска их легких туник смешалась с брызгами алой крови. Херея бережно уложил голову в скифос, накрыл покрывалом и понес сосуд в покои Калигулы.

Раб Гемелла, выглянув из своего убежища, проводил взглядом удаляющегося преторианца и зашел в кубикулу. Приступ рвоты, вызванный жутким зрелищем, согнул его пополам, и он поспешно выбежал вон, разнося страшную весть по дворцу об убийстве хозяина. И вскоре жадные до добычи руки уже шарили на полках с вазами, пытаясь стащить хоть что-то ценное. Рабы шмыгали туда – сюда, перенося сосуды в свои грязные закопченные каморки, потому что, кроме красивых ваз, взять у убитого было нечего. Лишь заполночь поступил приказ убрать тело и сжечь на заднем дворе, где наскоро собрали кучу поленьев.

Белое солнце пустыни нестерпимо палило, зависнув в вечном зените прямо над головой уставшего путника. Ноги в прохудившихся сандалиях отказывались ступать по обжигающему песку, но странник упрямо шел к намеченной цели. Он достал флягу с остатками мутной протухшей воды, но, поколебавшись, вновь спрятал ее в котомку за спиной. «Еще не время, – подумалось ему. – Пусть только ниже опустится проклятое солнце». Но еще несколько трудных шагов вынудили его обессиленно опуститься на песок. И будто рой черных мушек заклубился перед воспаленным взором. Рука вновь потянулась к котомке, но черный рой вдруг разросся, заполняя все пространство вокруг, и путник, сраженный солнцем, откинулся безвольно на желтый песок. «Не дойти, все, конец», – мелькнула мысль прежде, чем наступило забвение.

Странник не слышал шума, поднятого караваном торговцев спустя несколько часов. Грубые руки подняли с земли худое бесчувственное тело, закинули на повозку и, лишь когда живительная влага коснулась распухших губ, веки его затрепетали, а чей-то голос, так и не дошедший до сознания, удовлетворенно произнес: «Жив! Еще чуть, и окочурился бы, бедняга! Видать, боги сжалились над ним, раз послали нас навстречу».

И караван продолжил свой путь в Башан, до которого оставалось несколько дней пути.

Бывший дом Ливии стоял темный и холодный. Рабы бесшумно сновали по опустевшему атриуму, подметая розовые лепестки, рассыпанные к приходу гостей, собирали в триклинии столы и драгоценную посуду, забегая по пути на кухню, что отправить в рот лакомый кусок от праздничного обеда и запить глотком изысканного вина. Повара сокрушались, что пропало зря столько труда, ведь никто не притронулся ни к одному блюду. Дорогие устрицы свалили в огромное ведро, смешав их душок с ароматами фиников, бананов и персиков; пришлось выбросить и почти полтуши огромного фаршированного кабана, молочных поросят же вместе с дичью за обе щеки уписывали многочисленные рабы, даваясь и чавкая, спеша, как бы не зашел на их половину хозяин. Огорченный Силан, разославший тьму приглашений по случаю примирения с Калигулой, напрасно велел приготовить роскошный пир. Все приглашения вернулись поздно вечером не распечатанными. Как издевка над ним. В гневе он приказал сбросить всю еду в сточную канаву, но рабы утаили ее часть, чтобы досыта наесться.

Музыкантам, танцорам и актерам раздали плату, и они побрели восвояси, также прихватив с собой чужое угощение с изобильного стола. Рабы в этом доме будто вновь праздновали Сатурналии, только без веселых криков и ярких огней.

За плотно задвинутыми занавесами таблиния Силан пил уже третий час одну чашу за другой. Он совершал возлияние перед стоящей напротив статуей Тиберия, даже забывая разбавлять вино водой. Руки его тряслись, седая голова временами клонилась на грудь в полудреме, пока очередной приступ рыданий не отрезвлял, заставляя вновь тянуться к кувшину и припадать жадными губами к узкому горлу.

Вечный город отвернулся от него! Он больше не нужен Риму! Силан видел лишь единственный выход – возвращение в Александрию, город, где прожитые годы казались ему совсем недавно безнадежно потерянными и скучными, но сейчас вспомнилась, как спокойные и счастливые. Он думал о дочери, представляя, как могла бы сложиться ее жизнь, если б она вышла замуж в Александрии, позабыв Калигулу. Но Юния, словно комета, озаряющая небосвод, вносящая смятение, предрекающая перемены и вызывающая восхищение, предпочла исчезнуть, прожив, пусть мало, но ярко и счастливо рядом с тем, кого любила больше жизни.

Силан медлил, не решаясь отдать приказ начать сборы к срочному отъезду. Он понимал, что, собираясь бежать, бросает на произвол судьбы Гемелла, но чувство того, что он уже ни на что не сможет повлиять, защитить воспитанника, заставляло его страдать и виниться перед статуей бывшего повелителя, заливая горе и страх очередной порцией вина.

Внезапный шум нарушил тишину дома. Силан поднял голову и прислушался. Глухой рокот голосов и торопливый топот донеслись из атриума. Опять эти проклятые рабы! Никак не угомонятся! А вдруг Макрон опять пожаловал? Он всегда предпочитает такое время для визитов. Силан с отвращением посмотрел на залитую вином парадную тогу, негоже встречать гостя в таком виде. Пошатываясь, он с трудом приподнялся и накинул на плечи плащ.

В прорези занавеса блеснул чей-то глаз, и робкий голос раба сказал, для господина доставили непонятный подарок. Силан недоуменно поморщился.

– Сюда несите, бездельники! Или посланец дожидается у входа?

– Нет, господин! Никого уже не было у порога.

Силан раздраженно повторил приказ, размышляя, что бы все это значило. Опять подумал на Макрона. Осторожничает теперь префект претория!

Два раба внесли большой сосуд, накрытый темной тканью. Силан недовольно смахнул со стола пустой кувшин и чашу, освобождая место для странного подарка. Едва занавес укрыл его от любопытных взглядов, сенатор резко сдернул ткань. То, что Силан увидел пред собой, заставило его закричать от ужаса, разбудив громкое эхо, и этот страшный вопль еще долго метался в пустых коридорах.

На него смотрела мертвыми глазами голова Тиберия Гемелла. Сердце ухнуло вниз, будто оборвалась тонкая нить, державшая его в груди. Подломились колени, и стиснуло дыхание. Раскрыв рот, точно вытащенная из воды на жаркий песок рыба, Силан рухнул почти в беспамятстве в катедру. Немигающий взгляд синих глаз уставился на него.

– Мальчик мой! – тихо произнес сенатор и осторожно коснулся рукой светлой пряди волос. – Мальчик мой! За что? За что он тебя убил?

И заплакал, продолжая гладить редкие слипшиеся пряди.

– Бедный мой сын, ты хотел показать мне этот скифос, я знаю, – продолжал говорить Силан, обращаясь к мертвой голове. – Он дивно красив, только вот брызги крови смазали краску, надо исправить. Ты еще сумеешь довести до совершенства эту работу! Твои нимфы прелестны, полны жизни и грации! И рука твоя стала рукой мастера. Он и дочь мою погубил, – продолжал бредить старик. – Его проклятое семя разрослось в ней, став причиной смерти. Дети мои! Почему боги позволили вам умереть молодыми, прекрасными и полными сил? Почему Юпитер не испепелил молнией вашего убийцу?

Ткань, сброшенная стариком, сползла на пол, и на столе остался лежать свиток. Силан развернул его, и буквы расплылись перед глазами. Он понял, что пришло и его время последовать за теми, кого он любил, в царство Гадеса. И узнал руку, начертавшую торопливые буквы. «Ты должен умереть!» Руку Калигулы, императора Рима, Отца Отчества, Цезаря Доброго, нового римского бога.

И, повинуясь тому, кто заставил неумолимых парок переписать его судьбу, Силан схватил остро отточенный стиль и, не колеблясь, вонзил его себе в шею.

VI

Макрон испуганно взглянул на Эннию. Она, уловив страх в его взгляде, заплакала.

– Что в этих письмах, Невий?! Что?! Какие беды еще уготовил мне император?

– Не бойся, моя Энния! Все хорошо, хорошо, – потерянно повторил он. – Марк Юний Силан покончил жизнь самоубийством сегодня ночью в своем доме. А… – он запнулся, не в силах говорить дальше. Спазм сдавил горло. Энния в тревоге смотрела на него и ждала. – А рядом. рядом была голова Тиберия Гемелла.

Энния вскрикнула и зажала рот рукой.

– Наш император убил своего приемного сына. В этом письме он сообщает мне, что недоумок Гемелл вынашивал заговор против него с его бывшим тестем.

– О боги! Ты – следующий, Невий! Ты – следующий, – дрожащим голосом проговорила Энния. – Ты хоть понимаешь это?

– Брось, жена! Смотри, как ты не права! – Макрон быстро пробежал глазами новый свиток и поднес к ее глазам один из пергаментов. Но Энния лишь невидяще смаргивала подступившие слезы.

– Калигула назначает меня на должность наместника Египта!

– Но…

– Какие «но»? Я стану еще более могущественным, чем сейчас. Кто я здесь? Префект претория, советник императора. А там я заставлю его признать меня равным себе! Египет – это житница Рима. Рядом иудеи, сирийцы, провинция Азия, куда назначен проконсулом Кассий Лонгин. Ты понимаешь, глупая, какие перспективы это назначение открывает предо мной? Вспомни историю Марка Антония и Клеопатры! Они объявили войну Риму, и Рим испугался! Их погубило неравное соотношение сил, а я же.

– Остановись! – сердито молвила Энния. – Еще несколько ударов сердца назад ты горевал о смерти друга и ужасался убийству Гемелла, а сейчас уже мнишь себя владыкой Рима! Стыдись, Невий Серторий!

Но Макрон лишь махнул рукой и велел рабам седлать коня. Ему не терпелось поблагодарить своего императора.

Калигула завтракал, когда префект претория прибыл во дворец. Макрона незамедлительно препроводили в триклиний. Сердце его болезненно сжалось при взгляде на довольную Друзиллу. На маленькой скамеечке у ее ног сидела веселая Мессалина. К ней нагнулся со своего ложа Авл Вителлий, он весь искрился драгоценностями. Видимо, его отец, второй после сына придворный льстец, много богатств вывез из подвластной ему Сирии. Сам он в белоснежной тоге стоял за ложем императора и что-то ему нашептывал. Калигула, поглаживая бедро лежащей рядом Друзиллы, благосклонно внимал. Его блуждающий взгляд остановился на вошедшем Макроне, и выражение лица Гая сразу изменилось. Неприязнь, вспыхнувшая в его глазах, тут же была потушена ресницами, губы раздвинулись в приветливой улыбке.

Макрон пал ниц и возложил себе на голову сандалию императора. Теперь все так приветствовали объявившего себя живым богом. Префекту претория показалось, что Гай нарочно промедлил убрать ногу с его головы. Но унизительный ритуал закончился, и Макрону указали на ложе по правую руку. Возлежавший там Ганимед Лепид подобострастно вскочил и пересел к Виницию.

– Макрон прибыл с благодарностью! – сказал Калигула присутствующим. – Он скоро уезжает, чтобы принять вверенную ему должность наместника Египта! На тебя возложена ответственная миссия, мой Невий Серторий! – его зеленые глаза пристально смотрели на Макрона. – Ты едешь кормить мой Рим, заботиться о его процветании, снабжая первосортным зерном квиритов, арены – новыми могучими гладиаторами из диких африканских племен, знать – послушными рабами и, наконец, мои роскошные дворцы – мрамором для постройки. Ты видишь, друг, сколько планов рождается в моей голове, и ты поможешь мне их воплотить.

Макрон опять попытался сказать что-либо цезарю, но, точно сговорившись, все принялись поздравлять его с назначением в Египет. И когда, наконец, Макрон освободился от дружеских объятий четы Вителлиев, Калигулы и след простыл. Его ложе занимала Друзилла, обнимавшая красивую Мессалину, причем рука молодой женщины недвусмысленно поглаживала грудь девушки. Обе они вызывающе смотрели на Макрона и смеялись.

Префект претория вышел из триклиния и прошел в покои императора. Ему необходимо было поговорить с Калигулой с глазу на глаз. Любой ценой.

Однако, к его удивлению, Калигула встретил его приветливо, запретил падать ниц, и дружески обняв. Макрон чуть не прослезился.

– Ох, как надоели мне эти прилипалы! – принялся жаловаться Гай. – Покоя от них нет, я уже забыл, когда оставался наедине сам с собой. Едва опускается полог, как с Олимпа ко мне спускается поболтать то сам Юпитер, то Марс, то, – он захихикал, – прекрасная Венера. Она влюблена в меня до безумия и грозится отравить мою Друзиллу из ревности. Но я пожаловался Юпитеру, и он усмирил свою дочку. Она теперь будет навещать меня в свой день и в день Селены [1] .

Макрон выслушал эту речь, отвесив челюсть. В голове его билась мысль о том, что Калигула сумасшедший, и неужели никто этого не замечает? В душу к нему вдруг закралось подозрение: а не проверка ли это?

– Мой цезарь, – осипшим голосом начал префект претория, – я приехал поблагодарить тебя за новую должность. Но скажи мне, не охладел ли ты ко мне в своей дружбе? Не отсылаешь ли с глаз долой?

Калигула ухмыльнулся:

– Нет, конечно, ну что за глупости ты говоришь? Это назначение – знак наивысшего доверия к тебе римского бога. Я вот только еще не подобрал тебе достойную замену на посту префекта претория. А сейчас нам пора проститься, Невий Серторий, новый наместник Египта, мне надо поговорить со своей женой.

– Же…женой? – запнулся Макрон.

– О да, мой друг! Ты, кстати, пока здесь, можешь сказать ей тоже несколько слов перед расставанием с Римом.

Калигула отошел в сторону и откинул узкий занавес, прикрывавший стенную нишу. Макрон не смог сдержать стон. На него смотрела темноликая Юния. Префект претория резко повернулся и выбежал вон, остановившись лишь на выходе перевести дух. Сердце колотилось так бешено, что грозило вырваться наружу, пробив ребра и кирасу.

«Нам не измерить глубину его горя», – подумалось ему, и он продолжил свой бег.

Ирод Агриппа уже который час сидел в раздумье. Вокруг роскошного ложа с тяжелым расшитым балдахином под легкую мелодию кружились танцовщицы. Но Ирод не замечал ни сладострастных движений, ни пышных форм девушек.

Пришедшая вместе с караваном нежданная забота ввергла его в невеселые думы. Погонщики сообщили страже, что подобрали в пути юношу, умиравшего от жажды посреди дороги, который, едва придя в себя, объявил, что к тетрарху у него важное дело. Если бы не сослался юноша на столь дорогое Ироду имя, он бы и слушать не стал неизвестного юнца. Но имя Павла Фабия Персика распахнуло перед путником массивные ворота дворца.

Вошла Киприда. Увидев, что муж ее чем-то озабочен, она присела к нему на ложе, взмахом руки прогнала прочь девушек и ласково коснулась нахмуренного чела Ирода.

– Что тревожит тебя, повелитель моего сердца?

– Наш нежданный гость рассказал мне невероятные вещи. Я и помыслить не мог, что мой друг Фабий столько лет хранил страшную и опасную тайну, – ответил Агриппа.

– А почему с этой тайной он прежде всего пришел к тебе? Ведь близкими друзьями Фабия, кроме тебя, были Клавдий, Макрон и наш император, которому Персик завещал все, как родному сыну.

– Не пытай меня, Киприда! Если б ты только знала.

– Доверься мне! Я – самый близкий человек. Если ты разделишь со мной свои тревоги, тебе станет легче, и мы вместе сможем что-нибудь придумать.

Агриппа пристально взглянул на нее и холодно ответил:

– Ты не знаешь, о чем просишь меня, Киприда! Вели рабам собираться к отъезду. Я еду в Рим.

Киприда покорно и радостно кивнула.

– О, да! Наши дочери будут счастливы туда возвратиться!

– Вы останетесь здесь! – гневно вскричал Ирод. – Не строй планов, жена! Я и сам не знаю, суждено ли мне будет увидеться с вами вновь, но если я вернусь, то мы возвысимся так высоко, как мой дед Ирод Великий! И жалкий титул тетрарха Башана я сменю на титул царя иудейского! Я пришлю весть о себе, и если она будет плоха, то ты должна будешь собрать все ценное и бежать немедля в Парфию. Я оставлю письмо к Артабану, надеюсь, он оправдает мои ожидания и приютит тебя с дочерьми.

Киприда задрожала, как осиновый лист, и расплакалась.

– Не плачь! Я обещаю, что будущее сложится для нас наилучшим образом. Иди же!

Киприда молча вышла, так и не решившись продолжить расспросы. Да и что толку, если муж никогда не был с ней откровенен.

Уже на выходе она столкнулась с юношей, пришедшим с караваном торговцев. Он низко склонился перед ней и ужом проскользнул мимо. Массивные двери плотно захлопнулись за его спиной.

Киприда еще долго смотрела на дверное массивное кольцо, то протягивая к нему руку, то отдергивая. Тревожные мысли одолевали ее. Что за тайну принес с собой этот юноша, чье лицо она так и не смогла разглядеть? Высокий, статный, но черты его лица ускользали из памяти, как струйка песка сквозь пальцы, а блеск хитрых глаз из-под почтительно опущенных ресниц не давал Киприде покоя. Она чувствовала, что благополучию их семьи настал конец. И женская интуиция ее не подвела.

В последние дни Ферий марта Туррис Мамилия, центральная площадь Субуры, где все это время квиритами обсуждались скачки и парады на Марсовом поле, вдруг забурлила новой сплетней.

Весть пришла с верхней части Кливус Субуранус и, подобно гигантскому морскому валу, докатилась вниз, к Фавнес Субурей, где, наконец, разбилась о склоны Виминала.

Римлянки, подходившие за водой к фонтану на Туррис Мамилия, охваченные праведным отвращением, спешили донести эту новость до своих знакомых. Зато мужское население пребывало в ажиотаже, граничившим с повальным возбуждением. Любые роскошные носилки останавливали и пытались рассмотреть едущего. Рабы хлестали бичами, толпа напирала, и на улицы начали спешно подтягиваться отряды вигилов. Присутствие вооруженных воинов отрезвило чересчур любопытных, и на Субуру постепенно возвращалось спокойствие.

Сплетня перекочевала в инсулы, внутренние дворики которых наполнялись желающими обсудить это событие.

Самая знаменитая куртизанка Рима Пираллида вернулась в свой дом! Подробности ее несостоявшейся казни, страшные обвинения в отравлении Агенобарба до сих пор будоражили римлян. И, если уж ей позволили покинуть храм Весты, долгое время служивший убежищем, это значило, что сам император изменил свое решение и оказал милость бывшей осужденной. Никто не знал, как, зачем и почему, поэтому домыслы и нелепые слухи заставили гадать всю Субуру не один день.

Скрестив руки на пышной груди, Лара Варус презрительно разглядывала стоящую перед ней девушку. Да, изменилась красавица Пираллида, изменилась! Потускнела яркая медь волос, огрубели нежные руки, неровно обломаны ногти, прежде тщательно отполированные, осунулось нежное личико и поблекли красивые синие глаза, поселилось в них испуганное выражение затравленной зверюшки, вздрагивающей от любого резкого звука. Лара вздохнула:

– Вот, Пираллида! Эти деньги оставили для тебя, – на стол упал толстый кошель. – Твой дом опять принадлежит тебе, ты вновь здесь полноправная хозяйка, и даже слуги у тебя прежние. Ты – свободная ныне римлянка, вольна делать все, что вздумается. Неизвестный благодетель велел мне оставить тебя в покое. Живи, как хочешь. Прощай!

– Но, Лара, подожди, – тихо сказала Пираллида, слова давались ей с трудом, будто она так давно не разговаривала, что вообще забыла, как это делается. Она силилась вникнуть в происходящее. Еще несколько часов назад она чистила светильники в храме Весты, одетая в рубище, под надзором строгих весталок. Они дали ей убежище, забрав свободу, но Пираллида была благодарна им за то, что еще продолжает жить на этом свете. А свободы ее лишали и раньше, и хуже всего было, когда страшный Агенобарб превратил девушку в свою рабыню. Лучше уж мыть полы у весталок… Когда Лара Варус зашла вместе со старшей весталкой в ее узкую мрачную кубикулу, Пираллида не поверила своим глазам. Неужели опять рабство в лупанаре? Но судьба оказалась к ней благосклонной. И вот сейчас она стоит в своем старом, таком любимом доме, где каждая деталь напоминает о тех счастливых временах, когда она, свободная и независимая, наслаждалась жизнью, объятиями мужчин, избранными лично ею, и любовью, своей первой и последней страстной любовью к тому, кто дал ей все это, а потом безжалостно отобрал, обманул и бросил в страшный омут рабства.

– Подожди, Лара, – повторила она. – Ты больше ничего не хочешь мне рассказать? Кто вернул мне все это?

– Нет, Пираллида, мне нечего прибавить к сказанному. Я лишь получила указания и свое вознаграждение. Думаю, ты и сама скоро все узнаешь, я лишь посоветую тебе привести себя в порядок, прежде чем зажечь вечером огонь у двери. Ты так изменилась.

Лара Варус вышла. Пираллида смотрела ей вслед и видела, как забрасывают известную на Субуре сводню вопросами любопытные, толпящиеся у дома. Затем девушка подошла к зеркалу, долго всматривалась в свое отражение, горько вздохнула, и, хлопнув в ладоши, подозвала служанку. Да, Лара была права, над собой следовало потрудиться. Началась новая жизнь.

Этрусская улица в этот погожий апрельский день на ежегодный Праздник Плеяд была полна народу. Невообразимый шум не смолкал ни миг. Пронзительные напевы торговцев слышались со всех сторон. Шныряли попрошайки и мелкие воришки, срезая заостренной монеткой кошели у засмотревшихся зевак. Уличные фокусники и бродячие актеры невольно помогали им в этом, отвлекая внимание праздношатающихся. Могучие спины рабов гнулись под тяжестью тюков с тканями, прокладывающих сквозь разношерстную толпу дорогу за хозяйским управляющим. Торговля процветала. Лавки с драгоценным шелком манили к себе богатых матрон, многие из которых лишь на словах расписывали свое состояние перед торговцами, умоляюще заглядывая в хитрые глаза с просьбой дать в кредит отрез редкой ткани на новую столу, и завистливо вздыхали, когда чья-нибудь тонкая ручка кидала на прилавок монеты и изящным жестом приказывала рабу следовать за собой с покупкой.

Друзилла велела остановить носилки около лавки, где на вывеске был изображен журавль, стоящий на рулоне с тканью. Прозвище торговца, долговязого и носатого, подсказало ему идею украсить свою лавку, известную дороговизной на весь Рим. Недаром он сегодня дальновидно заслал раба с образцами привезенного шелка во дворец к госпоже Друзилле.

Мессалина недовольно поморщилась, спускаясь вслед за подругой на мостовую. Жаль потерянного времени, а ведь Друзилла обещала заехать с ней в театр Помпея на репетицию новой пьесы. Сам Аппелес должен был танцевать перед ними, и Мессалина уже представляла себе, как она будет наслаждаться созерцанием его прекрасного тела.

Друзилла упивалась всеобщим поклонением, но всем своим видом выражала лишь скуку и высокомерие. Она с деланным равнодушием гладила переливчатый шелк и, не глядя, кивала в ответ на раздающиеся со всех сторон приветствия. Торговец подносил ей все новые и новые рулоны ткани, но Друзилла упорно продолжала молчать.

Мессалина же напротив искренне восторгалась красотой тканей из далекой страны, куда нужно два года добираться на лошадях и верблюдах опасными неизведанными путями. Попутно она продолжала толкать остреньким локотком подругу, напоминая ей о данном обещании.

Наконец Друзилла не выдержала:

– Мессалина, у меня уже синяк. Нельзя так несдержанно вести себя на людях. Все, едем!

Она наконец соизволила что-то выбрать из предложенного Журавлем, потиравшего руки в нетерпении, когда же на стол ляжет толстый кошель, на содержимое которого крестьянская семья смогла бы питаться в течение пяти лет.

– Ты совсем не умеешь держать себя в руках, – едва тронулись носилки, Друзилла гневно отчитала девушку. – Ты должна быть исполнена величия, сознания собственной красоты, никто не должен запросто подходить к тебе и вступать в разговор, пусть любуются и приветствуют издали. Учись, малышка! Тебе скоро замуж выходить, и муж не должен тебя стыдиться, как я сегодня. Ты вела себя как простолюдинка, впервые попавшая в город.

Мессалина потупила взор, чтобы скрыть набежавшие слезы. Ей было совестно, что она опозорилась в глазах сестры императора. Так, глядишь, и закончится их дружба!

– Ой, прости! Прости, тетя Друзилла! Я никогда больше не буду так вести себя! Но – Аппелес! Я сгораю от желания увидеть, как он танцует, а ты ведь сама обещала.

Друзилла рассмеялась над столь обезоруживающей наивностью Мессалины, а та, довольная таким поворотом событий, вдруг встрепенулась, увидев кого-то в окне.

– Ах, смотри, смотри! Какой красавец! А вот этот черноволосый! Вот бы узнать, кто он, откуда приехал, я так люблю знакомиться с новыми людьми.

Слушая весь этот вздор, Друзилла склонилась к уху девушки и с улыбкой прошептала:

– Жар твоего лона грозит испепелить всю округу, тебе необходимо погасить его. Я все устрою для тебя на днях, не волнуйся. Но если ты хоть еще раз скажешь хоть слово, мы развернем носилки обратно.

Мессалина с трудом сглотнула и подняла сияющие глаза на подругу. Она благодарно сжала руку Друзиллы. Та одобряюще похлопала ее плечу и опять вернулась к своим мыслям. А Мессалина принялась молиться всем римским богам подряд, умоляя их ускорить бег солнца по небосводу.

Но если мысли девушки были о приятном, то Друзилла думала о том, что застало утром ее врасплох. Император вдруг упомянул о женитьбе.

Ничто не предвещало беды. Калигула в компании отца и сына Вителлиев рассматривал эскизы новых монет со своим изображением, которые он хотел ввести в обращение. Буря грянула внезапно. Гай Цезарь неожиданно увидел себя рядом с Юнией Клавдиллой. Полетела в стену восковая табличка, император дико закричал, вцепившись себе в волосы, потом упал навзничь и стал биться в судорогах.

Поспешно прибежавший врач велел перенести больного в его покои подальше от любопытных глаз.

– Сынок, эти приступы часто мучают нашего императора? – спросил Вителлий, прислушиваясь к суете за занавесом.

– Это второй. Первый приступ случился у него после того, как он долго пробыл в беспамятстве. Клавдий говорил, что умершая жена держала его при себе в царстве мертвых, и ему пришлось пойти на хитрость, чтобы заставить Калигулу вернуться. Узнав, что Друзилла притворялась Юнией, позвав его к жизни, он в ярости от разлуки с любимой хотел убить ее, и вот тогда-то и настиг его этот удар.

– Мы все скорбим о его потере, – сказал Вителлий, – ведь он даже собственную дочь покарал будто преступницу. Наш император должен поскорей забыть о Клавдилле, иначе память о ней сведет и его преждевременно в царство теней. Каким-то образом надо заставить сенат уничтожить все в Риме, что связано с ее именем, и статуи прежде всего. Я уже давно заметил, что он выбирает те улицы, где нет ее изображений, даже запах лилий вызывает у него слезы. Необязательно для проведения этого указа сенату спрашивать его мнение. Думаю, каждый согласится со мной. Все можно сделать незаметно.

– Ты прав, отец! – восторженно ответил Авл. – Я останусь здесь, а ты прямо сейчас можешь заняться составлением обращения к сиятельным отцам. Я пришлю весточку, когда цезарь придет в себя. Судя по всему, если улеглась суета, значит, он наконец-то спокойно заснул.

Тем временем в триклинии после ухода Вителлия – старшего стали собираться взволнованные домочадцы. Все ждали, когда выйдет лекарь. Ливилла рыдала, ей померещилось, что любимый брат опять впал в беспамятство, как полгода назад. Ее все успокаивали, только Друзилла недовольно морщила точеный носик, изредка покашливая, прикрывшись рукавом. Яркий румянец на ее щеках и кровавые капли при кашле давно бы уже насторожили опытного Харикла, но Калигула казнил его, приказав удушить в Мамертинуме.

Прошло два часа, и врач разрешил сестрам войти к цезарю. Бледный Калигула возлежал на ложе, весь обложенный примочками с целебным настоем. Ливилла порывисто обняла и его и со слезами в голосе сказала:

– Я рада, что ты вернулся к нам, брат.

– Не волнуйся, сестра, ты всегда преувеличиваешь опасность, – голос Гая был слаб, но тверд. – Я не мог долго быть среди моих новых собратьев, мне же надо следить за благополучием Рима.

– Каких собратьев, Гай? О чем ты? – недоуменно спросила Агриппина.

– Не глупи, сестра! – глаза Калигулы гневно засверкали. – Сам Юпитер звал меня на совет в свой храм на Капитолий. Мы вместе с ним и Марсом вдыхали жертвенный дым, насыщая свой разум и плоть.

Девушки переглянулись и промолчали.

– Они хотят, чтобы я явил Риму наследника. И для этого мне надо избрать себе жену.

В наступившей тишине явственно послышался вздох Друзиллы.

VII

Энния Невия безуспешно пыталась связаться с Ливиллой. Ни один раб с посланием не был допущен в императорский дворец, где та проживала вместе с мужем. Дежурства у ворот тоже ничего не дали, так как сестра цезаря никуда не выезжала, а к носилкам Виниция в плотном кольце охранников пробиться рабам не было никакой возможности.

Эннию одолевала тревога не столько за себя, сколько за мужа. Было что-то пугающе странное, когда зимой Калигула назначил Макрона наместником Египта, но все еще не отпускал на место службы и держал в Риме, никак не назначая нового префекта претория. Теперь ни на один прием во дворец Макрона не приглашали, хотя император каждый день слал ему подробнейшие послания и просьбы дать совет в тех или иных делах. Номинально Макрон продолжал числиться наместником «житницы Рима», но на новом посту он не отдал еще ни одного приказа, а старый наместник Флакк все еще продолжал исполнять свои обязанности в Александрии. Невий Серторий вдруг оказался без должности, без власти, и все дни проводил, выполняя различные поручения императора. Он каждое утро являлся в атриум дворца, прислушиваясь к разговорам сенаторов и клиентов, тех, кого не допустили сегодня в опочивальню цезаря или к завтраку с новым римским богом. Его тоже не допускали, вынося ворох табличек, где быстрой рукой Калигулы были начерканы те или иные приказы. И Макрон ехал с проверкой к пожарникам, или к уборщикам улиц, или в Мамертинскую тюрьму.

Самое двусмысленное заключалось в том, что иногда Гай передавал Эннии короткие приказы явиться к нему. После каждого визита она прятала синяки и ссадины, полученные на императорском ложе, и подолгу плакала от унижений в перистиле своего дома, укрывшись от посторонних глаз. Макрон закрывал глаза на эти визиты, но постепенно становился все более нежным с ней, обнимая все крепче, а подарки его становились все изысканнее и дороже. Энния понимала, что он сочувствует ей, но ничего не может поделать с прихотью цезаря обладать ее телом. И она неустанно молилась Юноне, покровительнице верных жен, дабы та избавила ее от этой пытки и помогла быстрее покинуть Рим.

И вот наступил день, когда Макрон вернулся из дворца с пустыми руками, без привычного вороха свитков и табличек. С Калигулой сама Энния не виделась уже две недели, и ей стало ясно: что-то изменилось. Даже Ливилла, близкая подруга, перестала ее навещать. Как-то в театре Энния присела рядом с Друзиллой и Агриппиной, желая пообщаться, но обе тут же встали и пересели, громко сетуя, что дурно пахнет в этой части скамьи. Энния выбежала из театра в слезах и уже не покидала дом ради развлечений, которые точно из рога изобилия сыпались на римлян по приказу императора.

Они с мужем теперь сидели в домашнем саду, обнявшись и следя за струями фонтана. Им даже не о чем было разговаривать, она оба жаждали перемен и скорого отъезда из Вечного города, который предал и отвернулся от них. И именно в эти тяжкие дни, полные мучительного ожидания и ужаса неизвестности, неожиданно пришло письмо от Ирода Агриппы.

«Ирод Агриппа – Макрону.

Мой друг! Я решил вернуться в Рим после долгого отсутствия, чтобы принести свои жалкие дары на алтарь нового римского бога. Да здравствует вечно наш цезарь Гай! Дары мои необычны и выдержаны так долго, как выдерживают вино испанские виноделы».

– Что за бред? – спросил Макрон Эннию. – Какие выдержанные дары? Ты хоть что-нибудь поняла?

– Читай дальше!

«Но постигла меня досадная неудача в Александрии, из-за которой я вынужден задержаться у местных иудеев. И без твоей помощи мне никак не выбраться отсюда. Кредиторы не только пресекли мою свободу передвижения, но и страшно опозорили меня перед всеми. Иудеи решили по – царски встретить меня, но местное население, ненавидящее и презирающее (как и везде!) иудеев, воспротивилось этому, распаленное сплетнями моих недоброжелателей, которым, подумаешь, я несколько задолжал. Группа отпетых негодяев вырядила местного дурачка в роскошные одежды и принялась водить его по улицам Александрии с требованием чествовать царя Ирода. Большего унижения я не испытывал никогда. В довершении всех моих бед Авиллий Флакк запретил мне покидать город, пока я не раздам долги. Но пойми же меня, дорогой друг, после испытанного позора я дал зарок, что ни один асс не покинет мой кошель.

Ко всему прочему, прилагаю послание нашей общины императору, которое Флакк отказался передать, так как ненавидит моих соотечественников. Он всячески раздувает вражду меж греками и иудеями, которая время от времени выливается в уличные стычки и грабежи.

Обещай, что поможешь иудеям Александрии!

Твой Ирод Агриппа.

P. S. Поверь, друг, мои испанские дары придутся тебе по вкусу. Ведь ты всегда любил персики из этого благодатного края».

– Чувствую, затеял Агриппа новую интригу, в которую, по обыкновению, намерен втянуть меня, – заметил Макрон и поднес письмо к дымящейся жаровне. – Лучше сжечь сей странный документ. Бред какой-то! Он что, персиковое вино мне вознамерился привезти? Или я чего-то недопонимаю?

– Невий, мой Невий! – взмолилась Энния. – Лучше проси Гая быстрее позволить нам уехать. Ты и так в опале! О каких интригах может идти речь?

Макрон жестом прекратил эти горестные возгласы и, поцеловав жену в щеку, сказал, что едет на форум за новостями, и заодно прихватил вложенное Иродом послание от иудейской общины.

На форуме бурлил народ. Все взоры были обращены в сторону Палатина, где уже вовсю шло строительство нового дворца цезаря. Подъехав ближе, Макрон увидел, что сам император в пурпурном плаще стоит у храма Кастора и Поллукса и всматривается в угодливо развернутый перед ним чертеж. Он рискнул подъехать и приветствовать цезаря. Калигула вскинул зеленые глаза и, небрежно кивнув, махнул рукой, предлагая присоединиться. Почтительно протянутое письмо он, не глядя, передал секретарю.

– Ave, цезарь! Я, смотрю, ты лично руководишь работами? – Макрон заглянул в чертеж, но ничего в нем не понял.

– Приветствую тебя, префект Египта, – Невию послышалась усмешка в голосе принцепса, и он внутренне напрягся. – У меня большие планы относительно моего нового дома. Он должен стать достойным римского бога. Я украшу его цветным мрамором и великолепной живописью. Лучшие художники распишут стены, и самые искусные мастера изготовят мозаики. А это чертеж моста, что соединит мои покои через базилику Юлия с Юпитером Капитолийским, потому что иногда ему нужен мой совет. (Макрон едва сдержал эмоции. Кем мнит себя Гай?) Храм божественных близнецов станет передней моего дворца. Какова идея?

Макрон не смог вымолвить ни слова, слушая подобное святотатство. Но Калигула, не обращая внимания на его немой ужас, продолжал самозабвенно фантазировать.

– Кто такие Кастор и Поллукс? Всего лишь полубоги, сыновья смертной. Они и слова вымолвить побоялись, когда я сообщил им, что теперь они станут моими привратниками. Я повелел привезти из Греции все прославленные статуи богов, даже самого фидиева Зевса. Я подумал, что будет справедливо, если я заменю головы у этих статуй на свое изображение.

Макрон едва не поперхнулся, услышав такое. Он пристально вгляделся в глаза Калигулы, ожидая увидеть там хоть проблеск разума, но божественное безумие горело во взоре императора, возомнившего себя выше смертных и бессмертных. Неужели никто, кроме него самого, не замечает, что принцепс сошел с ума? Смерть любимой жены и долгое беспамятство помутили разум Калигулы, его нужно лишить власти и запереть под надежной охраной, пока он не натворил бед. Но тут император произнес такое, отчего Макрон вдруг усомнился, настолько ли безумен его бывший друг.

– Знаешь, мой Невий, а ведь мне нужны деньги для осуществления моих планов. Много денег! Настала пора обнародовать бумаги по делу моей матери и братьев, что остались от Тиберия…

– Но ты же сжег их на форуме, цезарь! – удивленно воскликнул Макрон. – Весь Рим был свидетелем, что ты простил доносчиков и свидетелей по этим делам! Ведь это Тиберий раздавал указания по обвинению твоих родных.

– О, да, мой Невий Серторий! Я, может, сжег бы их тогда, но моя милая жена дала мне умный совет заменить их копиями. Они-то и сгорели тогда в пламени. Юния предчувствовала, что рано или поздно им нужно будет дать ход, чтобы не оставить неотомщенными мою мать и моих братьев. Я лично поклялся над их прахом! Берегись, Рим! Дела об оскорблении величия скоро возобновятся!

Теперь перед Макроном стоял уже не безумец, а тиран, дышащий жаждой мести и богатства. Одна маска сменила другую. И Невий испугался. Он поспешно опустил глаза и, стараясь не встретиться взглядом с Калигулой, спросил:

– Божественный, ты так давно назначил меня на должность в Египет, а держишь до сих пор в Риме. Когда мне будет дозволено отплыть к месту новой службы?

– Ах, брось, Невий! Ты же мне так нужен здесь! – Калигула бесцеремонно хлопнул его по плечу. – Кто лучше тебя сможет следить за новыми процессами? Я наслышан о твоем умении составлять тезисы судебных речей и подыскивать талантливых обвинителей и свидетелей. Ты так хорошо показал себя в деле Альбуциллы! Столько сенаторов было приговорено благодаря твоему таланту. Ты ведь немало обогатился тогда!

Макрону стало дурно, у него закружилась голова и пересохло во рту. Он судорожно и сглотнул, прежде чем ответить Гаю.

– Это было одним из последних указаний Тиберия с Капри, ты же помнишь. Я не мог отказаться.

– Ну, конечно, не мог, – Калигула улыбнулся, и Макрон похолодел от этой улыбки. – Ты, к тому же, был лично заинтересован попрать доброе имя той, что прилюдно опозорила тебя, и отомстить старому другу моего божественного деда, как бишь звали его, вот, Аррунцию, который перед этим процессом выиграл у тебя денежную тяжбу. А ты потом наложил лапу на его недвижимость, завладел испанскими медными рудниками.

Макрон молчал, когти ужаса стиснули его грудь так сильно, что он едва дышал. Император отлично осведомлен. О чем еще известно ему? Калигула пристально смотрел на него и наслаждался моментом.

– Ты воняешь страхом, Невий Серторий. А почему? Ты же прекрасно исполнил свой долг перед Римом. Ну и что, что к делу примешались твои личные мотивы? Казна обогатилась, как и ты. Тебе следует гордиться, а не бояться!

Макрон утер пот со лба. Он в мыслях горячо молился всем римским богам, кроме, пожалуй, одного, чтобы этот разговор окончился.

– Я горжусь, цезарь! Все, что я делал, было во славу сената и народа Рима!

– Вот, мой друг! А то, что ты будешь делать сейчас, будет во славу бога Рима, то есть меня, Юпитера Латинского. Сенат и народ Рима тут ни при чем. Я больше не задерживаю тебя, Макрон! Если ты так хочешь ехать в Египет, поезжай, я пошутил, обвинителей в Риме пруд пруди. Я выгнал старых, но на их место всегда найдутся новые. Обойдусь и без тебя! Только не забудь прихватить свою бывшую жену, я знаю, вы опять живете под одной крышей. Она мне порядком надоела, жалкая курица.

Макрон упал на колени и низко склонил голову, чтобы Калигула не смог разглядеть выражение его лица. Когда он поднялся, император уже опять углубился в чертеж и не обращал на него ни малейшего внимания. Макрон по старой солдатской привычке взметнул руку вверх, гулко ударил кулаком по своей груди и стал спускаться вниз. Но если б обернулся, то увидел бы, каким взглядом провожает его новый Юпитер Латинский. Взгляд этот был столь же смертоносен, как и удар молнии.

И лишь переступив порог своего дома, Макрон вспомнил, что забыл попросить цезаря разобраться с делом Ирода Агриппы. Ему пришлось еще полчаса повоевать со стилем в руке, пока он не составил прошение Калигуле отпустить хитрого иудея из цепких лап александрийских кредиторов. Макрон был уверен, что благоволивший к Агриппе цезарь не замедлит вызволить его из неподобающего плена. А под вечер ему принесли записку от императора, содержавшую краткий приказ из Рима не выезжать. Бывший префект претория лишь пожал плечами.

Ливилла и Агриппина, склонившись над кроваткой, разглядывали спящего малыша. Крепко сжав кулачки, тот мирно спал, сердито насупив маленький носик.

– Какой он хорошенький! – завистливо вздохнула Ливилла. – И такой же рыжий, как отец. Очевидно, Домиция Лепида нашла ему хорошую кормилицу, мальчишка прибавил в весе и, сразу видно, вырастет таким же великаном, как и Агенобарб. Лишь бы не унаследовал его нрав!

– Типун тебе на язык, сестра! – возмущенно запротестовала Агриппина. – Даже не смей упоминать при моем сыне это дикое чудовище! Я все на свете отдала бы, чтобы сказать с уверенностью, что Луций не от него! Но. увы, это не так! Хотя он не может называться отцом этого милого малыша после того, как публично проклял мое маленькое счастье. Тогда от обиды я чуть не избавилась от ребенка ценой собственной жизни! Я до сих пор помню, кому обязана я и обязан мой сын! Я ходила сегодня в гробницу Юнии, чтобы показать ей моего Луция и рассказать, что творит ее муж.

Ливилла с удивлением посмотрела на сестру.

– Не ожидала, что ты продолжаешь чтить ее память, когда наш брат и думать забыл о той, кого любил больше жизни. Даже все статуи ее в одну ночь исчезли с улиц Рима.

– Он не забыл. И никогда не забудет. У ее усыпальницы каждый день стоят свежие лилии. Я знаю, что он лично приносит их туда каждое утро. А от Друзиллы я знаю и другое, – Агриппина придвинулась ближе к Ливилле и зашептала: – Наша сестра – потаскуха, да падет проклятье на ее голову, как-то рассказала мне о причине, по которой наш император делит с ней ложе.

– О, нет! Это не тайна! – запротестовала Ливилла. – И так это понятно всем! Не зря же она выкрасила волосы. И никто в Риме не осуждает ее и не называет потаскухой, потому что именно она вызволила нашего императора из царства Аида благодаря такой подмене.

– Это благодеяние минувших дней! У нее нет повода открыто прелюбодействовать с собственным братом! – гневно возразила Агриппина.

– Тихо, сестра! Нас могут услышать! Мы не вправе осуждать поступки нашего брата, объявившего себя богом. Бессмертные выше человеческого суда! К тому же Гай сейчас подыскивает себе невесту. – Ливилла испуганно прикрыла ей рот ладошкой. – Лучше расскажи, что сказал астролог, который вчера принес гороскоп Луция!

Агриппина вздохнула и потянула сестру к выходу, дав знак рабыне присмотреть за колыбелькой.

Еще накануне она попросила их бабку Антонию заказать лучшему астрологу в Риме подробный гороскоп ребенка. Очень уж ее взволновало, не стала ли выходка Калигулы в день очищения мальчика злым знамением, когда Агриппина возложила его на руки брату и попросила дать имя. А полупьяный Калигула с глумливой усмешкой посмотрел на дядю Клавдия, хромого, косматого и страшного, с трясущейся головой, и предложил имя Тиберий. Агриппина тогда не побоялась гневно возразить Калигуле, что ее сын никогда не будет носить это мерзкое имя, потому что его носят или дураки, или ненавистные тираны. Она выхватила сына из рук брата и в слезах убежала, толкнув Клавдия так сильно, что он упал со ступенек и расшиб себе голову под громкий смех присутствующих. С тех пор она возненавидела его, невиновного в этой дурацкой шутке, и из-за ее бешеных нападок старику пришлось уехать в Капую. Хотя он только был рад этому предлогу покинуть шумный дворец.

Сестры потом долго не могли утешить ее, а у Калигулы с тех пор появилась новая шутка: едва завидев сестру, он всегда с притворным интересом спрашивал, как чувствует себя маленький Тиберий, и любовался, как меняется цвет лица Агриппины и загораются злобой ее темно – зеленые глаза.

– Никто не должен знать, что этот гороскоп вообще был когда-либо составлен, – прошипела Агриппина в ухо Ливилле.

– Но почему? Что такого мог сказать астролог?

– Т-сс, даже не упоминай об этом в стенах дворца, – Агриппина, подталкивая в спину сестру, потащила ее в сад.

Ливилла недоумевала, почему ее сестра так боится быть услышанной.

Агриппина завела ее в самую дальнюю часть палатинского сада, выбрав обширную поляну без единого деревца, у маленького пруда. Она расстелила на земле свой плащ и, приказав Ливилле сесть, сама опустилась рядом. Поляна продувалась со всех сторон, и Ливилла немедленно замерзла. О чем тут же не преминула сердито заметить сестре.

– Зато нас никто не сможет подслушать, оставшись незамеченным.

– Но, Агриппина, к чему все эти тайны? Здесь довольно прохладно. Неужели во всем дворце нет такого места, где не было бы чужих ушей? – возмутилась Ливилла.

– Еще чего. Тут, по крайней мере, видны все четыре стороны, и никто не подкрадется к нам из-за угла. Слушай! Составленный гороскоп поначалу ужаснул меня.

– Но чем?

– Мой сын будет императором. Самым великим, каких видел Рим. Но… – Агриппина запнулась, не в силах вымолвить.

– Но… – Ливилла нетерпеливо придвинулась, ее губы касались уха сестры. – Но?

– Он убьет меня, свою мать…

– Не может быть! – Ливилла порывисто вскочила. – Как тебя понимать?

– Как понимать? – Агриппина поднялась вслед за ней. – А так. Пусть убьет, лишь бы царствовал!

Ливилла, потрясенная, смотрела на сестру. Величием вдруг повеяло от хрупкой фигурки Агриппины. Гордо вскинув голову, она стояла, устремив взор куда-то вдаль, а порыв ветра развевал ее роскошные волосы.

– Пусть убьет! – решительно и жестко повторила она, отбрасывая со лба рыжую прядь. – Лишь бы царствовал!

– Ты – великая мать! – восхищенно произнесла Ливилла и обняла сестру. – И у тебя родился великий сын!

– Держи все в тайне, ведь наш брат сам вознамерился заделать наследника. Он молод, и приемный сын у него уже был. Калигуле лучше не знать, что у его детей нет будущего. Бедная Юлилла! Неужели дочь моей подруги исчезла без следа? Она стала бы надежной женой и верной подругой моему Луцию.

Едва последние слова сорвались с языка Агриппины, как огромный черный лебедь на крыльях ветра опустился на воду маленького пруда, а следом и его прекрасная черная подруга. И величественные в своей красоте и мощи птицы, соприкасаясь клювами, застыли друг напротив друга, образовав сердце.

Но сестры уже удалялись в сторону дворца. Они не вняли знамению, что послала им в утешение темная богиня.

Калигула наслаждался, наблюдая, как его любимый конь Инцитат, самый быстроногий в империи, похрустывает отборным зерном из золотой кормушки.

– Подлей ему еще немного пива, Евтих, видишь, его мучает жажда, – велел он маленькому возничему и погладил коня по холеной и лоснящейся морде. – Красавчик мой! Нет тебе равных!

Кобыла Пенелопа тоже потянулась к угощению, но Евтих осторожно оттолкнул ее:

– Подожди, девочка! Тебе еще рано обедать, сначала сходим прогуляться.

– Накинь на нее уздечку, я сам пойду с ней, – сказал Гай. – Мы сходим на палатинский луг, там прекрасная зеленая травка.

Он коснулся ее челки, и кобыла радостно заржала в ответ на ласку хозяина.

– Приветствую тебя, внук! Надеялась застать тебя в курии, но мне сказали, ты сегодня там не появлялся, – неожиданно раздавшийся за спиной голос его бабки Антонии был резок. Калигула привычно втянул голову в плечи, как будто ожидая наказания за пропущенное заседание сената, но быстро опомнился и выпрямился.

– И тебе здравствовать, достопочтимая матрона! Какое дело привело тебя? Ты можешь пройтись со мной, пока я буду выгуливать Пенелопу. Глоток свежего воздуха никому не повредит.

– Ну уж нет, внук! Удели время мне, а не своей кобыле, я надолго не задержу тебя.

Калигула досадливо поморщился и передал повод Евтиху со словами:

– Я вас догоню! Евтих ушел.

– Я слушаю тебя, Антония!

– Даже не знаю, с чего и начать, – вымолвила старуха. Гая, глядящего на ее хмурое и недовольное лицо, вдруг посетила мысль, а видел ли он когда-нибудь, чтобы она улыбалась. – Ты осыпал меня небывалыми почестями, но позабыл спросить, нуждаюсь ли я в них. Ты не подумал, как тяжело мне, старухе, исполнять обязанности жрицы Августа. Освободи меня, мне хочется покоя на старости лет.

Калигула скривился:

– Считай, что уже сделано. Можешь продолжать жизнь затворницы, если тебе это по душе. Это все?

Антония кивнула, но уходить не собиралась, слишком многое хотелось ей сказать внуку, преступившему земные законы.

– Кто дал тебе право ломать и переделывать храм римских богов? Ты попираешь устои, веками складывавшиеся в нашем государстве. Ты перестал уважать римскую веру и лезешь в божественный пантеон, не боясь гнева небожителей. Кто дал тебе право объявлять себя богом? Октавиан заслужил это, оставив Рим мраморным, казну полной, а границы раздвинутыми. Ты же ничего не сделал для империи! Ты убил Тиберия Гемелла, своего приемного сына! Ты опустошаешь казну, растрачивая деньги на игры и скачки. Ты даешь должности за взятки, а не за заслуги. Ты открыто сожительствуешь с сестрой! Что за пример для добропорядочных римлян?! Остановись, внук! Остановись!

Калигула, склонив голову, на первый взгляд почтительно слушал обличительную речь старухи, но внутри его клокотала ярость.

– Иди, бабушка, я… – не в силах продолжить из-за душившего его гнева, он повернулся и пошел прочь. Антония удовлетворенно смотрела ему вслед, полагая, что сумела пристыдить цезаря.

Она подумала, что завтра ей надо вернуться сюда вновь, что упрочить свою победу и возделать проросшие, как она считала, ростки благоразумия в сердце непутевого внука.

Но ее надеждам не суждено было сбыться. Вечером дворцовый раб с почтением вручил ей дары императора, куда входил и превосходный ароматный пирог с начинкой из белых грибов и мяса кролика. Записка Калигулы была просто пропитана раскаяньем и благодарностью за совет. А утром старую Антонию нашла в ее кубикуле служанка. У старухи почернели язык и ногти. Судя по запачканным рвотой простыням и беспорядку, умирала она долго и мучительно, но позвать на помощь у нее не было сил. Так же мучительно и страшно, как и ее любимый сын Германик.

Похороны император устроил скромные и сам даже не счел нужным явиться, лишь один раз бросив довольный взор из окна на ее погребальный костер.

Когда до Клавдия в Капуе дошло печальное это известие, он, ненавистный сын, «ничтожный и скудоумный калека», «позор рода», горько плакал, надев траур и посыпав пеплом голову. Он, единственный из детей, кто любил суровую мать больше всего на свете, так ни разу и не увидел от нее ласки.

VIII

Пираллида в молчании сидела перед зеркалом, невидяще уставившись на свое отражение. Тонкие пальцы нервно сворачивали и разворачивали свиток с посланием. Его содержание повергло ее в глубочайшее недоумение. Недоумение от безмерной наглости написавшего. Перед ее мысленным взором вставали картины прошлого. Рабский ошейник на загноившейся шее, побои бешеного Агенобарба, страшное обвинение, тюрьма и долгая дорога на несостоявшуюся казнь. И лицо того, кто обрек ее на эту участь сладкими лживыми обещаниями. Ирод Агриппа! Возвеличенный в миг и бросивший ее умирать ради этого величия. А теперь он пишет, как ни в чем не бывало, что возвращается в Рим и жаждет увидеть свою любимую Пираллиду.

– Ласточка, ты скоро? Я замерз без твоих жарких объятий, – голос клиента из купальни оторвал ее от мрачных раздумий.

– Иду – иду, дорогой! – крикнула она и смахнула с глаз злые слезы. Послать бы его к Гадесу! Ей надо подумать в одиночестве и прийти в себя.

Но гость заплатил за визит звонкими сестерциями и принес в дар дивное золотое кольцо. Девушка тряхнула медными кудрями и медленно поднялась.

Вернувшись в свой дом, она быстро вернула былую славу и опять стала самой популярной гетерой Рима. Ей недолго пришлось ломать голову над тем, кто был тот таинственный благодетель, что выручил ее из добровольного заточения у весталок.

Поздно вечером, когда ушла Лара Варус, в дверь постучали, и Пираллида увидела перед собой Друзиллу. Та кинулась ей на шею, как добрая подруга, будто и не было с ее стороны издевательств в доме Агенобарба, когда она заставляла Пираллиду мыть ей ноги и вытирать их облаком своих волос.

– Ах, как ты изменилась! – вскрикивала Друзилла. – Но ничего, мы скоро вернем тебе былую красоту и стать! Проклятый Домиций! Ему воздалось по заслугам!

Пираллида с интересом внимала ее рассказам. О внезапной смерти Агенобарба на пиру у императора, о смерти Юнии Клавдиллы, о болезни Калигулы и о том, как Друзилла спасла брата и империю. И о том, что Гай Цезарь скоро женится на ней по примеру Юпитера, так как все в Риме почитают его как бога.

– Давай позабудем все недоразумения, – предложила Друзилла. – Пусть все у нас будет как прежде. Дай мне обнять тебя, дорогая подруга. Поверь, я счастлива видеть тебя после долгой разлуки.

Пираллида вежливо, но непреклонно отстранилась от ее объятий.

– Так значит, ты затем спасла меня, чтобы продолжать принимать любовников в этом доме, прикрываясь моим именем?

– Ну, Пираллида, неужели ты считаешь, что я могу делать добрые дела без выгоды для себя? – искренне удивилась Друзилла. – Да, это так. Но тебе нравилась такая жизнь прежде, и мы неплохо дружили. Или ты решишься возражать желаниям сестры императора? К тому же путь к его сердцу отныне свободен для тебя. Покоришь Гая, и он даст тебе богатство! Наш общий враг мертв, и ничто отныне не мешает ни одной из нас!

Пираллида вздохнула. В правоте Друзилле не откажешь, широкая дорога, умащенная златом и вседозволенностью, открывалась перед гетерой, чья жизнь еще вчера висела на волоске. И с чистым сердцем она распахнула объятия для вновь обретенной подруги.

– Кстати, кое-кто хочет с тобой познакомиться, – сказала Друзилла и дала знак кому-то за дверью. Впорхнула тоненькая девушка с черными буйными кудрями и такая красивая, что у Пираллиды захватило дух.

– Моя новая подруга Валерия Мессалина, дочь Марка Валерия Мессалы Барбата и Домиции Лепиды Младшей.

– О, нет! – простонала гетера. – Она же племянница проклятого богами Агенобарба! Как ты можешь вводить ее в мой дом?

Мессалина обиженно надула губки и сердито посмотрела на Друзиллу.

– Твой дом, кстати, выкуплен у Лары мной. И Мессалина не выбирала себе родственников, не стоит укорять ее в том, в чем нет ее вины.

Пираллида извинилась и протянула девушке руку, тем более, что Валерия ей понравилась с первого взгляда. Чело Мессалины разгладилось, и она приветливо улыбнулась гетере, облизнув розовым язычком пухлые губки.

– У моей подруги проблема, которая гложет ее уже давно, – доверительно сообщила Друзилла. Мессалина покраснела. – Ей нужен любовник, причем опытный. Малышке хочется побыстрей распрощаться с таким досадным недоразумением, как девственность.

Пираллида расхохоталась и обняла Мессалину.

– О, это мы устроим с легкостью. Самые красивые юноши из лупанара Лары Варус будут сегодня вечером к твоим услугам, красотка. Выберешь любого, кто покажется тебе достойным.

Тем же вечером Друзилла и Валерия прибыли к Пираллиде. Гетера затянула маленький атриум белой тканью, развесила цветочные гирлянды и расставила статуэтки Приапа, намекая на то, что сегодня должно было произойти.

Довольная Мессалина разглядывала обнаженных юношей, выстроившихся напоказ в центре атриума. Пираллида лично отобрала их, постаравшись угодить новой подруге. Тут был и мускулистый галл, чьи волосы золотились при свете огней, и красивый грек с буйными кудрями, и смуглый египтянин, чьи чресла прикрывал прозрачный муслин, согласно обычаю страны, и гигантский нубиец из школы гладиаторов, и пылкий испанец с горящими черными очами.

В волнении облизывая пунцовые губки своим кошачьим язычком и дрожа от возбуждения, Мессалина прохаживалась вдоль этого парада мужской красоты, не в силах выбрать, как вдруг сказала, умоляюще сложив узкие ладони:

– А можно, они все пойдут со мной?

Пираллида поперхнулась вином. Зато Друзилла довольно усмехнулась, хотя и не сумела скрыть удивление:

– Конечно, можно, моя девочка. Но не будешь ли ты настолько милостива, чтобы оставить хотя бы одного для меня?

Мессалина в смущении прикрыла рот рукой, но потом, оправившись, сказала:

– Я бы с удовольствием, тетя Друзилла, но. может, ты пойдешь вместе с нами?

Пираллида закашлялась.

Для гетеры настали славные времена. Маленькая Мессалина проводила почти все ночи в ее доме, уже не нуждаясь в наставлениях Друзиллы. Она с удовольствием помогала Пираллиде обслуживать клиентов, выбирая богатых перегринов, которые не смогли бы узнать в ней дочь известных родителей. Но по Риму уже пошла молва о новой гетере по имени Лициска, чье тело было совершенным, а ласки отменными и страстными. Однако все хорошее быстро кончается. Послание Агриппы внесло сумятицу и страх перед будущим. Пираллида боялась встречи с ним. Она не могла не признаться себе, что, несмотря на все с ней произошедшее по его вине, она продолжает любить этого хитрого иудея, который когда-то дал ей все, а потом одним мановением руки вверг в пучину ужаса и страданий.

В Палатинском дворце царил переполох, лучшие лекари Рима были незамедлительно призваны в покои сестры императора. У Друзиллы пошла горлом кровь, она беспрестанно кашляла, как будто выплевывала свои легкие темными сгустками. Грудь болела так сильно, что, казалось, там пылает самый настоящий огонь. Девушке подносили травяные отвары, она через силу пила, но тут же с кашлем извергала все обратно. Казалось, жуткому приступу не будет конца.

Когда об этом доложили императору, тот, как ни в чем не бывало, продолжил завтракать в компании сенаторов, обсуждая насущные дела. Лишь под вечер он соизволил заглянуть к сестре, когда она уже крепко спала, опоенная настоем маковых зерен.

Сопровождавший его Кассий Херея сообщил, что Друзилла все время звала брата. Калигула равнодушно пожал плечами и ответил:

– Она уже не знает, как привлечь мое внимание. Наверняка, это кровохарканье было лишь хитрой уловкой. Моя сестричка абсолютно здорова. Я считаю, ее пора выдать замуж. Скажи, мой верный друг, тебе известно, кто был ее последним любовником? До меня, естественно.

– Кажется, наш красавчик Ганимед. Калигула хихикнул.

– Ну, вот! Все, оказывается, знали об этом, кроме меня. Завтра же вызови его для конфареации во дворец. Я, как великий понтифик, лично сочетаю браком эти два любящих сердца. Вели прямо сейчас начать приготовления к свадьбе. Да, и можешь не ставить об этом в известность главных виновников торжества. Пусть это станет для них приятной неожиданностью. Ох, Кассий, как славно повеселимся мы завтра!