Когда мертвые оживут

Кендрик уже шесть месяцев жил в этой комнате, но так и не сумел почувствовать себя дома. Здесь не было его простынь с Человеком-пауком, солдатиков, машинок и трассы для гонок. И постеров с Блейдом и Шакилом О Нилом. Стояла кровать, где он спал, но комната оставалась чужой.

— Ну-ка, Солдатик, па-адъем!

Дедушка называл Кендрика по прозвищу, хотя маме оно не нравилось.

Как всегда, дедушка был одет в плотную рубаху и джинсы и опирался на винтовку, словно на трость. Наверное, опять болело левое колено, как обычно по утрам. Колено он повредил давным-давно, еще во Вьетнаме.

— Мне надо сгонять к Майку, дела есть, — сообщил дедушка. — Ты можешь со мной, а если не хочешь, оставайся с Собачницей. Что тебе больше нравится?

С утра дедушкин голос звучал хрипло и грубо.

— Так или иначе, пора выбираться из постели. Слезай, соня!

Собачница, ближайшая соседка, жила на холме в пятнадцати минутах ходьбы к западу. В доме у нее имелась целая стая собак, и раньше шесть бультерьеров постоянно бегали вдоль изгороди. За последний месяц их осталось три. Дедушка Джо говорил, мяса не хватает. На шесть собак не напасешься, хоть собаки и нужны. Когда Кендрик подходил к ограде, псы приветливо виляли хвостом — узнавали друзей хозяйки. А дедушка говорил, они могут руку человеку отгрызть.

Только близко к ним не суйся! — предупреждал дедушка. — Если собака выглядит доброй, это не значит, что она и правда добрая. Голодные собаки добрыми не бывают.

— Можно мне кока-колы? — Кендрик удивился собственному голосу: такой тоненький, слабый в сравнении с дедушкиным, почти девчачий.

В этот день Кендрик не собирался разговаривать, но очень уж хотелось колы, даже мерещилось, как пузырьки лопаются на языке. Вкуснотища же, как волшебная шоколадка с фабрики Вилли Вонки.

— А то! — Дедушка улыбнулся, показав щербину — дырочку для соломинки, как он ее звал. — Конечно, если у Майка она осталась. — И погладил Кендрика по макушке. — Отлично, парень! Так держать! Я же знаю, ты умеешь говорить, только прячешь слова внутри. Но их надо иногда выпускать наружу, а то позабудутся. Слышишь меня? Начинай говорить, и я тебе такой завтрак лесоруба сварганю — пальчики оближешь!

Да, здорово было бы слопать знаменитый дедушкин завтрак лесоруба это целая куча еды, почти до неба! Миска пышного омлета, стопка блинов, полная тарелка сосисок и бекона, печенье собственного изготовления, особенное. Дедушка здорово выучился готовить, пока служил в армии.

Но как только Кенрик представил, что придется говорить, в животе словно шарик надулся. Даже затошнило. Ведь есть вещи, о которых нельзя говорить, нельзя выпускать их наружу при помощи слов, сказанных вслух и громко. Слова — они особенные, они больше, чем люди думают. Гораздо больше.

Кендрик посмотрел на забинтованную дедушкину руку: внизу, прямо под левым локтем, из рукава выглядывала марля. Дедушка сказал, что поранился вчера, когда дрова колол. Пока дедушка еще не спрятал бинт под рубашкой, Кендрик заметил кровь и перепугался. Он давно уже не видел крови. И сейчас не видел, но знал: пятно там, под рукавом, и тревожился. Мама говорила, из-за диабета у дедушки раны заживают медленней, чем у других людей. А вдруг с дедушкой произойдет что-то плохое? Это может случиться, он же старый.

— За рогача, что мы с тобой подстрелили, Майк нам неплохо заплатит. Обменяем солонину на бензин. А то кончается уже, не люблю на остатках ездить, — сказал дедушка.

Он повернулся, чтобы уйти, его нога скользнула по половичку, и Кендрик услышал, как дедушка тихонько зашипел от боли.

— И колу тебе возьмем. Рад, Солдатик?

Но Кендрик не смог выпустить слова наружу, только улыбнулся. Улыбаться ему нравилось. Им с дедушкой можно улыбаться, есть повод.

Три дня назад большой рогач пришел к ручью напиться.

Кендрик, сидевший на кухне, увидел рога за окном. Они шевелились. Кендрик показал рукой, дедушка схватил винтовку. Перед самым выстрелом олень поднял голову, и Кендрик понял: он знает, что сейчас произойдет. Глядя в черные глаза оленя, Кендрик вспомнил папу, как тот сидел в наушниках за столом, сгорбившись, и слушал новости по радио. Наверное, это были плохие новости. У папы тогда сделались точно такие глаза.

Папа удивился бы, если бы увидел, как Кендрик теперь управляется с ружьем. Может попасть в банку из-под равиоли с двадцати шагов. Правильно целиться он научился, еще когда играл в «Макса Пэйна» и «Медаль почета», а дедушка показал, как стрелять по-настоящему. Они занимались каждый день понемногу. В дедушкином сарае, всегда закрытом на замок, лежала куча ружей и патронов, стрелять было чем.

Кендрик подумал, что однажды, уже скоро, обязательно подстрелит оленя или лося. Или еще кого-нибудь. Дедушка говорил, рано или поздно настанет время, когда придется убивать, хочешь того или нет.

— Сынок, иногда приходится убивать, чтобы выжить, — предупредил дедушка. — Я знаю, тебе всего девять, но уже сейчас ты должен быть уверен, что сможешь.

Перед тем как все поменялось, дедушка спрашивал у мамы и папы, можно ли на летних каникулах поучить Кендрика охотиться. Мама с папой не разрешили. Папа дедушку не любил: дедушка всегда прямо говорил, что думает, наверное, поэтому. И еще потому, что дедушка — мамин папа, а не папин. Но и мама все время ссорилась с дедушкой: что он ни скажет, всегда отвечала «нет». Нет, на летних каникулах дольше пары недель нельзя. Нет, нельзя учить стрельбе. Нет, нельзя брать с собой на охоту.

Сейчас некому говорить «нет». Пока папа с мамой не вернутся, только дедушка может сказать «нет». А папа с мамой могут вернуться. Дедушка сказал, они знают, где искать Кендрика.

Кендрик надел красный пуховик — тот самый, что был на мальчике, когда дедушка его отыскал. Перед этим Кендрик целую вечность сидел дома один, много невыносимо долгих часов провел он в кладовке под лестницей — с прочной дверью, биотуалетом, запасом еды и воды на месяц. Мама сказала, всхлипывая: «Кендрик, закрой дверь хорошенько и не открывай, пока не услышишь, как дедушка скажет пароль. И не слушай никого больше, только дедушку и только если он скажет пароль, понял?»

Мама заставила поклясться именем Христовым, что Кендрик так и сделает. Раньше она никогда не заставляла его клясться Христовым именем. А он до того перепугался, что боялся шевелиться и дышать. Сидел и слушал шаги, страшный лязг, звон и грохот. Жуткий крик — всего один раз. Может, это мама кричала или папа? Или это был кто-то другой?

Потом настала тишина. Она продолжалась час, другой, третий. А затем случилось самое плохое.

— Кендрик, покажи мне свою домашнюю работу по математике.

Пароль — это такое особенное слово. Они с дедушкой его выбрали — дедушка настоял. Специально приехал в своем пикапе и сказал, что с ними может случиться плохое, и объяснил, почему может случиться и как. Долго объяснял. Папа не любил, когда дедушка объяснял, но терпеливо выслушал. И тогда дедушка с Кендриком придумали пароль, и его никто больше не знал, даже мама с папой.

Мама сказала, нужно ждать, пока дедушка придет и скажет пароль.

И никого больше не слушать.

Когда Кендрик оделся и вышел, дедушка уже возился у пикапа, старенького синего «шевроле», грузил мясо. Раздался глухой стук — это дедушка кинул мешок с солониной в кузов.

Дедушка Джо научил Кендрика солить мясо по секретному рецепту. Даже маму не научил, а Кендрику показал, как готовить особую смесь соевого соуса, вустерского соуса, свежего чеснока, сухого перца и лукового порошка. Дедушка тщательно проследил, чтобы Кендрик все как следует запомнил. Полоски оленины пролежали в пряной жиже два дня, а потом двенадцать часов готовились в духовке на медленном огне. Кендрику пришлось смотреть, как дед вспарывает оленю брюхо и бросает наземь серые блестящие кишки.

— Гляди, парень! Не отворачивайся. Не бойся смотреть на то, из чего вкуснятину делают.

А дедушкина солонина была почти как завтрак лесоруба, и у Кендрика раньше текли слюнки при одной мысли о ней. Но только до тех пор, пока он не увидел выпотрошенного оленя.

Погрузив солонину, дедушка прислонился к пикапу, закурил коричневую сигаретку. Кендрик подумал, что дедушке не следовало бы курить.

— Готов?

Кендрик кивнул. В пикапе у него всякий раз начинали трястись руки, и Кендрик прятал их в карманы. Там лежала одна вещь, которую он взял на память из дома в Лонгвью, из каморки под лестницей, — комок туалетной бумаги. Кендрик вцепился в него, стиснул в кулаке.

— Если все пойдет нормально, управимся за час. — Дедушка сплюнул табачную крошку, видно, сигарета раскрошилась во рту. — Даже за сорок пять минут.

Это хорошо: всего сорок пять минут, и снова дома.

Кендрик смотрел в зеркало на удаляющийся дом, пока его не заслонили деревья.

Дорога, как обычно, оказалась пустынной. Начинавшийся от дедушкиного дома грунтовый проселок через полмили выводил на шоссе. Пикап несся мимо заброшенных домов, зиявших провалами окон. Из открытой двери розового двухэтажного магазина на углу вышли три собаки. Раньше Кендрик никогда не видел эту дверь открытой. Интересно, чьи это собаки? Что они едят?

Вдруг он пожалел, что не остался у Собачницы. Она была англичанка, Кендрик не всегда понимал ее речь, но любил гулять на ее подворье, за изгородью. Ему нравились собаки — Попей, Рэйнджер и Леди Ди. Не хотелось думать, что стало с тремя пропавшими. Может, Собачница их кому-нибудь отдала?

Миновали лесопитомники — там деревья росли по линеечке, все одинаковые; если едешь на большой скорости, они выглядят как сплошная ровная лента. Приятно посмотреть, не то что на пустые дома.

— Найди-ка мне станцию, — попросил дедушка.

Обязанность управляться с радио лежала на Кендрике. Дедушка — не как папа, из радионовостей никогда не делал секрета.

По всему диапазону «FM» — шипение и треск. Кендрик переключился на «АМ». Радио в пикапе никуда не годилось, в доме приемник был намного лучше.

Из динамика вырвался пронзительный голос:

— В те дни люди будут искать смерти, но не найдут ее… Пожелают умереть, но смерть убежит от них!

— Выключи эту дрянь! — рявкнул дедушка.

Кендрик поспешно крутанул ручку, и голос пропал.

— Не верь ни слову, понял? Все чушь собачья. Пустая брехня. Сейчас-то плохо, но, когда разберемся окончательно, что к чему, жизнь наладится. Мы с чем угодно справимся, и в конце концов победа будет за нами. Надо только делать свое дело и не сдаваться. Мы с тобой никогда не сдадимся. Не то что эти пораженцы, которые по радио ноют.

Затем Кендрик отыскал разговор мужчины и женщины. Их голоса звучали очень спокойно — неужели еще остались места, где живут такие невозмутимые и уверенные люди?

— Мобилизация… арсенал Ванкувера… — Это было сообщение от командующего Национальной гвардией Вашингтона. — Как видите, — сообщал мужской голос, — сопротивление хорошо организовано. На севере успешно продвигается кампания по освобождению Портленда и многих других городов. Арсенал в безопасности, дважды в неделю выживших переправляют на острова Рейнир и Девилз-Уэйк.[1] Будьте осторожны, соблюдайте правила безопасности. Избегая крупных городов, вы сможете отыскать много поселений, где люди успешно сопротивляются. Там продолжается нормальная жизнь!

— О да, — подтвердила женщина. — Конечно же там продолжается жизнь.

— Правильному поведению сразу не обучишься, на все требуется время, но люди этого не понимают.

— Именно! — В голосе женщины звучала неуместная радость.

— По-прежнему поступают жалобы на положение дел в Лонгвью. — Название города мужчина произнес так спокойно и обыденно, будто Лонгвью был вполне обычным городом.

Кендрик сжался.

— Но и это дает своеобразный повод для оптимизма. Вопреки слухам Национальная гвардия не оставила город. Имеются запасы продовольствия, хотя и ограниченные. В горах, в укрепленном поселении, успешно держится группа примерно из четырехсот человек. Помните: чем вас больше, тем безопаснее. Принимайте любого, кто попросит пристанища, будь то женщина, мужчина или ребенок. Воздвигайте изгороди, стройте баррикады на дорогах. Мы берем ситуацию под контроль, и за последние пять-шесть недель она значительно улучшилась.

— Как днем, так и ночью! — дрожащим от радости голосом объявила женщина.

— Вот видишь? — Дедушка потрепал Кендрика по голове.

Мальчик кивнул, но перспектива жить в одном доме с незнакомцами не радовала. Представить только: кто-то чужой спит в его, Кендрика, кровати. А может, объявится целая семья, и с мальчиком. Или двумя.

Но скорее всего, нет. Собачница говорила, солдаты Национальной гвардии давно ушли и никто не знает куда.

— Свора бесполезных тупоголовых идиотов! — фыркнула она.

Тогда Кендрик впервые услышал, как ругается эта маленькая толстенькая добродушная женщина. С ее акцентом ругательства звучали забавно. Если она права, то и по его, Кендрика, настоящему дому, наверное, бегают собаки, ищут поживы.

— Есть мнение, что скоро заработает районная электростанция. Пока этого нельзя уверенно утверждать, и я не хочу убеждать вас в том, что чудеса случаются по мановению руки, — всякое достижение есть плод тяжелой работы. Я всего лишь хочу подчеркнуть, как делал и ранее, что наша нынешняя жизнь — еще не самая плохая. Наверное, жители Хиросимы после бомбежки позавидовали бы нам.

— Несомненно! — заверила женщина.

Судя по ее тону, она много думала о Хиросиме.

— Не хочу показаться банальным, но представьте себя на месте крестьянина в Руанде или заключенного в Освенциме. Им-то уж точно выпала незавидная доля, какие бы жуткие истории мы ни выслушивали от беглецов из Сиэтла или Портленда…

На этом месте Кендрик перестал слушать — впереди, прямо посредине дороги, шел человек.

Завидев его, Кендрик выпрямился, крепче стиснул комок бумаги в кармане, даже ногти впились в кожу. Высокий и плечистый, с красным рюкзаком за спиной, прохожий шагал неуверенно, пошатываясь, слегка наклонившись вперед, словно одолевая встречный ветер, — наверное, рюкзак был очень тяжелый.

На этой дороге Кендрик еще никогда не видел людей.

— Спокойно. — Дедушка прибавил газу, так что Кендрика сильнее прижало к спинке сиденья. — Мы останавливаться не собираемся.

Когда пикап пронесся мимо, человек отчаянно закричал, размахивая картонкой. У него была длинная густая борода, взгляд дикий. Кендрик наклонил голову, чтобы прочитать слова на картонке. «Я еще жив!» — значилось там.

— С ним все будет в порядке, — пообещал дедушка, но Кендрик не поверил.

Нельзя в одиночку ходить по дорогам. Может, у этого незнакомца есть оружие, а еще один человек с оружием не помешал бы. А может, он хотел предупредить о чем-то опасном.

Но идет он так странно…

«Не слушай больше никого!» — приказала на прощание мама, а потом пришла к дверям…

Кендрик смотрел, как фигура человека уменьшается, пропадает вдалеке. Смотрел, пока не затошнило, — он и сам не заметил, что все это время не дышал. Его пробрал озноб, на лбу выступил пот.

— Это он? Он из них? — прошептал Кендрик.

Он сам не ждал, что произнесет это вслух, — как утром, насчет кока-колы. На уме у него была та надпись: «Я еще жив!»

— Не знаю, — ответил дедушка. — Так сразу не поймешь. Потому и нельзя останавливаться.

Больше они не разговаривали, только слушали радио.

Еще недавно Джозеф Эрл Дэвис Третий никогда бы не пропустил пешехода на этой дороге, предложил бы заскочить в пикап и проехать хоть сколько-нибудь в нужную сторону. В апреле ему встретилось аж полдюжины школьников, и он подвез их до самой Централии.

Но этот человек дедушке Джо не понравился. Уж очень странно он шел. А может, просто времена теперь другие. Если бы не Кендрик, Джо точно бы переехал незнакомца. На всякий случай. Он подумал об этом сразу, как только завидел фигуру на дороге. Экстренные меры. Сразу ведь не определишь, в этом все дело.

«!виж еще Я» — гласили буквы на картонке, отраженные зеркалом. А потом уменьшились, превратились в неразличимые пятнышки, пропали.

«Да, и я тоже жив, — подумал Джо. — Вы уж простите, но лучший способ и дальше оставаться в живых — не подбирать кого попало».

Эти типы раньше кучковались в городах, но теперь разбрелись повсюду. Целыми стаями. Тысячами. Первого Джо увидел полгода назад в Лонгвью, когда приехал забирать внука. И пятого, и десятого тоже там. Джо спас мальчика, сделал все, что для этого нужно, и постарался задвинуть память об этом в самый дальний закуток. А после напился до отключки.

Неделю спустя Джо заметил одного такого неподалеку от дома, всего лишь в трех милях от съезда на дорогу, в пяти милях от своей двери. Распухшая морда твари была серо-сизой, раны заплыли бугристым темно-красным дерьмом, разраставшимся под кожей. Вокруг вились мухи. Тварь едва переставляла ноги, но почуяла человека и повернулась, словно пугало на колу.

До сих пор Джо снится эта тварь. Она его учуяла — и выбрала.

Если они не нападали, Джо их не трогал. Так безопаснее всего, особенно когда ты один. Он однажды видел, как какой-то бедняга в поле подстрелил тварь и тут же из-за холма вынеслась целая орда таких же. Кое-кто из этих ублюдков движется ходко, даже бегать может. К тому же они способны соображать.

Но Джо все-таки пристрелил того, который уже поворачивался к нему, чтобы напасть. И еще дюжину раз пристрелил бы, если бы только возможность выпала, — так гораздо лучше для них обоих. Эта ковыляющая куча гнилого мяса когда-то была чьим-то сыном, отцом, мужем. Говорили, твари не настоящие мертвецы, что вылезают из могил, как раньше в кино показывали. Но Джо считал, что они те же ходячие покойники. Красное дерьмо пожирало их изнутри, и если укусят, то дерьмо перекинется на тебя.

Насчет этого киношники были правы.

А больше никто ничего толком не знал. Те, кому случалось близко общаться с этими типами, репортажей не напишут. Не успеют. Откуда бы оно ни бралось, главное, что твари — беда уже не только городов. Теперь они повсюду.

— Папа, трубку не клади, хорошо? Соседка в окно стучит.

Так сказала Кэсс во время их последнего разговора. Потом десять жутких невыносимых минут Джо ждал, пока она не вернется к телефону. А когда он вновь услышал ее голос, тот дрожал и был полон смертного ужаса: