Когда мертвые оживут

Осматриваю полки в глубине магазина, невольно морща нос. Поблизости мясной отдел, и вонь стоит невыносимая. На каждом шагу думаю, но сильнее эта вонь уже не станет, однако ошибаюсь.

Точно так же нетронутое мясо валялось во всех магазинах, куда мы заглядывали. Без холодильника его не сохранишь, потому никто и не брал. А когда оно протухло, на него даже звери не польстились, только упаковки разодрали будто нарочно, чтобы люди вдоволь нанюхались.

Смрад хуже, чем от шатунов. Казалось бы, человек должен уже привыкнуть к запахам нынешнего мира: к своей собственной вони — из кранов больше не течет вода, чтобы можно было помыться, — к запаху мертвечины на каждом углу. В прежней жизни я этих запахов не знал. Теперь живу почти постоянно на открытом воздухе, что мешает привыкнуть к вони. Но в этом есть и преимущество — шатуна можно учуять издалека.

Но только не в том случае, если стоишь рядом с открытым холодильником, набитым догнивающим мясом. Тут не заметишь гада, даже если он в шаге от тебя.

Вот я и не заметил.

Шатун двинулся ко мне, шаря впереди вытянутыми руками, будто слепой, — они все так делают. Быстро отступаю, оглядываясь, чтобы не зайти в тупик, — когда-то так со мной бывало, но больше не будет.

Шатун сворачивает за угол, огибает полки, где прежде лежали сухие завтраки, приближается… Но я думаю не о нем, а об Алисии.

— Ты как? — ору я.

— Боже мой, Тимоти!

Слышу ее шаги — она бежит на помощь.

— Сам справлюсь! — поспешно кричу я. — Не подходи…

Закончить не успеваю: меня перебивает ее крик. Там еще один шатун, а она не заметила.

Отбиваюсь от своего, не даю его лязгающим челюстям впиться в меня, затем, изловчившись, втыкаю нож в шею. Целился в лицо, но времени нет прикончить. Отталкиваю монстра и бросаюсь к Алисии. Еще не вижу, где она, бегу на шум, петляю среди полок. Да где же она!

За углом шевелится темная груда тел. Где Алисия? Наверху? Внизу? Она вообще еще здесь?

До меня доносится только пыхтение. Не знаю, она ли его издает. Все-таки она. Подхожу к темной куче тел, собравшись с духом, наклоняюсь, растопыриваю руки, прыгаю и сшибаю с нее монстра, наваливаюсь на него сам. Слышно, как его кости трещат под моей тяжестью, а может, мне это кажется. Давлю тварь, не думая о том, можно ли прикончить шатуна голыми руками, не вижу в темноте, где его рот, не знаю, сумеет он дотянуться или нет.

В это время чувствую, как пальцы впиваются в мое бедро. Надо срочно удирать, но тварь мертвой хваткой держит меня за руку и ногу. Изо всех сил молочу свободными конечностями, не глядя, куда попадаю. Вдруг соображаю, что дерусь, зажмурив глаза. Поднимаю веки и вижу, как Алисия, окруженная светлым ореолом, опускает бейсбольную биту на голову шатуна.

Череп лопается с одного удара. Тварь выпускает меня, я свободен и могу подняться. Алисия стоит надо мной с битой в руке, а шатун, теперь уже мертвый окончательно, застывает бесформенной грудой.

Затем и сама Алисия без сил оседает на пол.

— Что с тобой? — кричу я.

Она не отвечает. Я не могу встать, поэтому ползу к ней на четвереньках.

— Тебя укусили?

В темноте крови не видно. Не знаю, обессилела она от ран или борьба ее слишком утомила, ведь мы давно недоедаем. В любом случае нужно поскорее вынести девушку на свет, чтобы можно было осмотреть раны. На улицу, там светло и безопасно. И я тащу ее отчаянно, изо всех сил. Поднимать Алисию на ноги нет времени, к тому же в магазине могут быть и другие шатуны.

На полпути вспоминаю про россыпь битого стекла у входа. Опускаюсь на колени, с натугой поднимаю Алисию на руки, упираюсь спиной в полку, отчего та едва не опрокидывается, и все-таки встаю. С трудом переставляя ноги, несу Алисию наружу. За спиной слышу шорох. Или мерещится? Надеюсь, что так.

На улице осторожно опускаю девушку на асфальт. Рассматриваю лицо: крови нет. На рубашке тоже, и на брюках, но сама одежда порвана во многих местах. Возможно, укус оказался неглубоким, потому и крови не видно.

Стянуть с нее туфли просто: она сутки не переобувалась, узлы шнурков разболтались. А вот с брюками проблема: она всегда выбирает самые узкие, в облипочку. Говорит, не хочет рисковать, широкими можно зацепиться, если придется удирать, протискиваясь где-нибудь в тесноте. А может, просто ей и сейчас хочется быть красивой. Когда я начинаю стягивать с нее рубашку, Алисия приходит в себя и помогает мне.

На теле ни царапины, — наверное, она потеряла сознание просто от усталости и напряжения. Моя подруга улыбается, и у меня гора падает с плеч. Здесь мы в безопасности.

— Как я выгляжу? — спрашивает.

— Отлично! — заверяю я.

Звучит фальшиво, но я не знаю, что еще сказать.

Почти голая посреди улицы, перед разбитыми окнами магазина, залитая полуденным солнцем, она садится и толкает меня, валит на спину.

Мне тоже надо провериться, и это не пустая формальность.

Я слышал про два случая, когда в горячке драки люди забывали об укусах и не вспоминали несколько часов. Сам я, правда, такого не видел, но мы не можем себе позволить ни малейшего риска.

Смеясь, она стягивает мою обувь, начинает раздевать. Торопиться некуда, и процесс явно доставляет ей удовольствие. К тому времени как она справляется с ширинкой, я снимаю рубашку. Улыбаюсь:

— Видишь — ничего!

Мы снова выжили. Вышли победителями уже из третьей схватки с врагом.

Похоже, мы приносим счастье друг другу. Смотрим глаза в глаза, улыбаясь от радости. Ничто так не возбуждает, как избавление от страшной опасности и ощущение того, что мы по-прежнему живы!

Пытаюсь встать, чтобы одеться и вернуться в магазин поискать свой нож, но Алисия притягивает меня к себе, целует… Ради нее я готов на любой риск. Даже если бы сейчас на моей ноге зияла рана, кровавое полукружие с отметинами зубов, и жить оставалось бы несколько часов, я все равно ни о чем не жалел бы. Инстинкт самосохранения вопит и беснуется, но мы продолжаем страстно целоваться, наш пыл возрастает с каждой секундой.

Я все же не могу удержаться от вопроса: что, прямо здесь?

Она велит заткнуться.

Забавно, именно это я сам себе хотел приказать.

Однако на дороге может случиться что угодно. Мы однажды наблюдали за окруженной шатунами бензоколонкой, пытаясь выяснить, как туда забраться, и тут явилась банда мародеров на большом грузовике. Хорошо помню грозную бабищу со здоровенным мечом, в одиночку валившую и разгонявшую шатунов, пока остальные потрошили магазин при заправке. А если бы они нас заметили? Даже думать об этом не хочу. Такие спутники нам уж точно не нужны. Другие выжившие сейчас опаснее шатунов. Шатуны, по крайней мере, предсказуемы, а как поведут себя люди — заранее знать невозможно.

Мало приятного будет, если кто-то пойдет по улице и застанет нас врасплох. Но я об этом не беспокоюсь. В объятиях друг друга мы забывает обо всем на свете. Не знаю, отчего она так воодушевилась: может, очнулась и обнаружила, что я ее раздеваю, может, виноват всплеск адреналина во время драки с шатунами. Да и какая разница? Мы занимаемся с ней любовью всего лишь второй раз.

Диана, пожалуйста, прости меня.

Вы, наверное, думаете, что мало радости в сексе посреди широкой улицы, рядом с бакалейной лавкой, усыпанной битым стеклом. Но на самом деле все не так страшно. Асфальт давно растрескался, сквозь него проросла трава, так что мы лежим, будто на лужайке, да еще и на своей брошенной одежде.

Но вот все закончилось. У меня кружится голова. А я ведь даже не знаю, что за чувства испытывает ко мне Алисия, — мы никогда не говорили об этом. Об этом — никогда. Да, мы все время вместе, но у нас ведь нет иного выхода. Возможно, она вела бы себя так же с любым другим, кто достался бы ей в товарищи. Но нет. Она так глядит на меня, что я верю: это настоящее чувство. Психолог из меня тот еще, но тут я не ошибусь. Может, она любит меня не так сильно, как я ее, но все-таки любит.

Алисия любит меня!

Я переполняюсь радостью, а затем приходит чувство вины. Со дня смерти Дианы миновало меньше года, а я уже люблю другую женщину.

Все-таки возвращаюсь в бакалею за ножом: не бросать же его. В голове по-прежнему сумбур.

Потеряв Диану, я понял, что больше никогда не полюблю, и смирился с этим. Научился жить один, привык нести груз вины и горя. Диана — боль моей души. Но Алисия… Ведь я для нее единственный доступный мужчина, ей со мной тепло, да и выжить вдвоем гораздо легче. Я думал, нас связывают удобство и взаимопомощь, больше ничего.

Но теперь все по-другому. Мы — настоящая пара, влюбленные. Она пережила потерю Джеймса, я пережил потерю Дианы, и теперь мы любим друг друга. Я никогда не относился к чувствам легкомысленно, а Алисия и ее чувство тем более заслуживают уважение.

И потому я обязан сказать ей правду.

В том районе домов было немного. Времени у нас хватало — полдня с хвостиком. Мы решили обследовать жилища, собрать припасы. Нашли одежду, второй флакон шампуня, мыло, зубную пасту и целую кучу продуктов: консервированные супы, крекеры и массу другого, не первый сорт, но в нашей ситуации и то хорошо.

Вокруг домов слонялось несколько шатунов, но мы вовремя их заметили и успешно обошли. Это почти чудо, ведь я брел как в полусне, ошеломленный и рассеянный, и все думал, что скажу вечером Алисии. Ведь я должен сказать?

Когда мы вернулись в квартиру напротив бакалейной лавки, уже стемнело. И я к тому времени принял окончательное решение: мой долг рассказать Алисии, как умер Джеймс.

К той поре мы уже много недель перебивались втроем: я и эта парочка. Я тосковал по Диане — время еще не приглушило боль. Хочется думать, что тогда я был не в себе. Отчаянно желал, чтобы прошлое вернулось, и бесился оттого, что это невозможно. Никогда в жизни я не испытывал такого бешенства.

Говорят, обезумевшие от горя люди способны на такое, чего в иное время ни за что бы не сделали.

Диана умерла у меня на глазах, и на душе моей осталась кровоточащая рана. Твари вцепились в Диану, рвали на куски, а я ничего не мог поделать. Она кричала, звала на помощь, я видел ужас в ее глазах — и наблюдал, как жизнь угасала в них. Смерть стала для нас обыденностью, мы привыкли к жутким зрелищам, привыкли к такому, к чему человек не должен привыкать. Потому что так жить нельзя!

Я любил Диану. Алисия любила Джеймса. Я не хотел причинять ей боль, не хотел, чтобы она мучилась так же, как и я. Я не хотел убивать Джеймса.

Но я думал весь день и все же решился рассказать.

Тогда мы с Джеймсом с утра бродили по городу Я ненавидел своего невольного товарища. Конечно, его смерть не вернула бы мне Диану, но по крайней мере избавила бы от еженощного созерцания любовных игр. Я не хотел видеть рядом то, чего жизнь лишила меня самого.

Возможностей хватало. У меня в руках был нож, а впереди беззащитная спина Джеймса. Даже не пришлось бы смотреть ему в лицо. Но я так и не решился. Не мог переступить через себя, убить своими руками.

Но к счастью, мир вокруг нас полон опасностей.

День уже заканчивался. Мы решали, стоит ли поискать лекарства еще в одном доме или лучше сразу вернуться к Алисии.

Приближающихся шатунов я заметил, а он — нет. А когда заметил, было поздно. Он кричал, глядя на меня, звал на помощь. Я еще мог бы ввязаться в драку, спасти его, но отступил. Вся моя злоба, все пережитое сложились воедино, и я остался на месте.

Почти сразу я понял, что содеял, и раскаялся, но что толку? Шатунов сбежалось слишком много.

И Джеймс погиб.

Лишь на долю секунды отчаяние и злость на чужую любовь овладели мной, и я предал товарища.

Но ведь люди умирают каждый день, каждую секунду. Почти все, кого я когда-либо знал, сейчас наверняка уже мертвы. Одним трупом больше, одним меньше…

Если она не узнает, то не испытает новой боли. И незачем ей знать.

Но теперь Алисия меня любит, и я не вправе ничего от нее скрывать.

Может, судьбой нам с ней назначено быть вместе, а Джеймсу с Дианой — умереть? Может, судьба свела нас, чтобы мы смогли вдвоем выжить?

Лунный свет заливал комнату, и мы стояли, омытые им. Я обнял Алисию и сказал: «Я люблю тебя». И услышал от нее те же слова. Я посмотрел на нее внимательно, запоминая мою подругу, еще не узнавшую правды, не ведающую о совершенном мною зле.

Затем я рассказал ей все.

Рассказал, потому что любил ее. Уважал. Рассказал, потому что надеялся на ее прощение.

Но когда я умолк, меня удивило выражение ее лица. На нем не гнев, а только печаль и жалость. Она смотрела так, будто своим поступком я убил не Джеймса, а себя. И наверное, это правда. Человек, которому она доверилась, оказался пустышкой, лживым подлецом. Она заплакала, потом забилась в истерике.

Я не ожидал, что она закричит.

— Прости, — вот единственное, что я смог сказать.

Она ударила меня в грудь, замолотила кулаками, а я стоял и только шептал: «Прости, прости».

Я все стерплю, я это заслужил. Вскоре ее гнев утих, обессиленная, она повалилась на пол. Я обнял ее, и потом мы плакали вместе.

Нам оставалось лишь опереться друг на друга, ведь поодиночке не выжить.

Лежа в темноте, я думал, что прощен. Ведь у нее не осталось никого, кроме меня. Не может же она сердиться вечно. Я чистосердечно признался, мне это зачтется. Она должна знать: я раскаиваюсь в своей подлости и буду каяться, пока жив.

Конечно, пройдет немало времени, прежде чем все наладится, зато потом связь между нами будет куда сильнее, ведь у нас не останется секретов друг от друга.

Мы нужны друг другу, чтобы выжить. Мы добьемся своего. Все будет хорошо!

Так я думаю, засыпая с плачущей Алисией в объятиях.

Будит меня утреннее солнце, бьющее в окно. Но я не ощущаю рядом привычного тепла. Протягиваю руку — Алисии на месте нет. Открываю глаза, поворачиваюсь…

Она ушла.

Ушла и унесла все наши припасы: еду, шампунь, оружие. Намеренно или нет, но она убила меня.

Один я не продержусь и недели.

Но, откровенно говоря, без нее я и дня не хочу прожить.

Перевод Дмитрия Могилевцева

Стивен Барнс и Тананарив Дью

ПАРОЛЬ

Стивен Барнс и Тананарив Дью нередко работают вместе. В соавторстве ими созданы этот рассказ, несколько киносценариев и три романа о детективе Теннисоне Хардвике. У последнего из них, «From Cape Town with Love», есть еще и третий создатель — актер Блэр Андервуд. Ну и помимо всего прочего, Стивен Барнс и Тананарив Дью — муж и жена.

Барнс является автором многих бестселлеров, в том числе «Lion's Blood», «Zulu Heart», «Great Sky Woman», «The Twilight Zone». Также он участвовал в создании телесериалов «Сумеречная зона», «Внешние пределы», «Андромеда» и «Звездные врата». Дью дважды была финалистом премии Брэма Стокера. Она автор серии романов «My Soul to Кеер» и отдельных произведений, таких как «The Between», «The Good House», «Joplin’s Ghost».

Рассказы Барнса печатались в журналах «Analog» и «Asimov’s Science Fiction». Рассказы Дью — в журнале «The Magazine of Fantasy & Science Fiction», в антологиях «Dark Delicacies II» и «Voices from the Other Side». Произведения обоих были включены в антологии «Dark Dreams» (где впервые появился этот рассказ), «Dark Matter» и «Mojo: Conjire Stories».

Люди всегда и везде стремились улучшить мир ради своих детей, чтобы тем жилось счастливее и благополучнее. Человеческую историю движет желание исправить окружающее. До сих пор новые знания, дороги, города и технологии делали жизнь каждого следующего поколения безопасней и удобней. Мы обитаем в мире вакцин и антибиотиков, канализации, электроники и эффективных удобрений. Но нынешним взрослым выпало наблюдать с отчаянием и страхом, как мир делается хуже, и понимать: скорее всего, на долю нынешней молодежи выпадет куда больше трудностей — ведь перед ней мир, объятый экономическим кризисом, отравленный и загрязненный, и виноваты в этом родители.

Нынешние писатели по-разному откликаются на чувство вины отцов перед детьми. Один из наиболее известных примеров — «Дорога» Кормака Маккарти, постапокалиптический роман. В нем отец ведет сына по опустошенной мертвой земле, зная: идти некуда и надежды нет. Он просто хочет спасти ребенка. Желание помочь детям, защитить их — первейшее желание человека, и едва ли не горшая из возможных бед — неспособность помочь своим детям.

Для поколения, оставляющего потомкам опустошенный мир, лишь одно страшнее неспособности защитить детей: когда, не понимая и не умея спасти, своими же руками губишь их.

Открыв глаза, Кендрик сразу увидел дедушку Джо, стоящего над кроватью, — огромная долговязая тень закрыла утреннее солнце. Борода словно снег, припорошивший лицо. Мама часто говорила, что детей во сне оберегает ангел-хранитель, а тут его роль играл дедушка Джо, всю ночь оберегавший Кендрика с дробовиком в руках. В ангелов Кендрик больше не верил, но очень был рад, что можно верить в дедушку Джо с дробовиком.

Каждое утро Кендрик, просыпаясь, видел вокруг все чужое: темные тяжелые занавеси, дощатые стены, серо-коричневое чучело совы у окна; ее стеклянные глаза даже как будто подрагивали, реагируя на яркое солнце. Кровать из сосновых досок. И запах повсюду, словно в туалете, который был в доме родителей. Дедушка Джо сказал, так пахнет кедр. Своими большими сильными руками дедушка построил этот дом целиком из кедра, понемногу — бревнышко за бревнышком, доска за доской.