Я убью свое прошлое

– Я тебя предупредил! – он вжался в стену напротив двери и врезал ногой по замку. Хлипкая конструкция вылетела со второго удара, Илья рванул дверь на себя и едва не задохнулся. Тошный, сладковатый дух, приправленный растворенной в воде химией, ударил в лицо, пар застилал глаза, в его клубах ни хрена не разобрать. Только видно, что вода в ванне почему-то багровая, а на бортике лежит мокрая черная тряпка, а под ней что-то белое, неподвижное. Присмотрелся – не тряпка это, а волосы раскиданы, и бледное, с застывшей гримасой судороги Ольгино лицо уже пошло синевой. Как была – в футболке и старых джинсах – так и лежит по грудь в черной воде, словно спит.

Сначала действовать, потом думать – сейчас то, что надо. Илья выволок Ольгу – тяжелую, неповоротливую в мокрой липкой одежде – из ванны, уложил на пол. На плитках немедленно расползлось жуткое багровое пятно, из разрезанных вдоль вен под локтями на обеих руках бегут темно-алые ручейки. Вены – это не артерии, она бы давно умерла, но до артерий трудно добраться, они проходят слишком глубоко, обычным «кухарем» не достать…

Он встал на колени, раздвинул Ольге веки. Так, рефлексы есть, она жива, только без сознания от кровопотери.

– Сейчас, сейчас, – бормотал он, сжимая зубы, чтобы они не лязгали, сорвал с вешалки полотенце и разорвал его надвое, жгутами перехватил Ольге руки выше локтей, посадил ее, прислонил к стене. И ударил с силой пару раз по бледным с багровыми разводами щекам. Ольга слабо мотнула головой и поползла по стенке вниз. Илья подхватил ее, поднял ей руки, прижал к груди.

– Вот так сиди, чтобы руки выше сердца были, или умрешь, – и ударил ее по лицу еще раз. Мотнулись мокрые волосы, Ольга застонала, приоткрыла глаза, руки задрожали и упали на колени. Она шевельнула ими, но поднять не смогла, Илья вылетел из ванной, нашел мобильник и бросился назад.

– Попытка самоубийства, перерезаны вены под локтями, большая кровопотеря, – он продиктовал адрес сонному диспетчеру «Скорой» и встал на колени рядом с Ольгой.

– Зачем, зачем, – твердил он, держа ее запястья. – Надо было все мне рассказать, это бред, подстава, я не верю.

Ольга не отвечала, да и не слышала она ничего, снова впала в забытье. Зато кровь из разрезанных вен уже перестала сочиться, края ран были красными, воспаленными, но сухими. Илья приподнялся и выдернул затычку из слива, вода с шумом полилась по трубе. В дверь позвонили, он осторожно уложил Ольгу на пол и бросился в коридор. Заметил на бегу на дне ванны нож – лучший из своей коллекции, из отличной острой стали с длинным клинком, почти холодное оружие, таким и артерию запросто вскрыть можно… Вопросы будут, а их надо избежать, и так все вляпались по самое некуда. Схватил мокрый нож, кинул его в корзину с грязным бельем и побежал открывать. Вошли четверо, стало шумно, и запахло лекарствами, Ольгу уложили на носилки, накрыли одеялом, понесли вниз.

– Я с вами поеду! – крикнул Илья и бросился одеваться. Врач буркнул что-то вроде «мне пофиг, езжай, если хочешь», но Илье было наплевать. Оделся наскоро, захлопнул дверь и помчался вниз, к желто-белой «Газели» «Скорой помощи».

Гонка по темному заснеженному городу, желтый фонарь над дверью приемного отделения, длинный гулкий коридор с бесчисленным количеством дверей по обе стороны и одной, огромной, в самом конце. Она-то и закрылась перед его носом, рявкнул кто-то: «Не положено», каталка с накрытой мокрым одеялом Ольгой пропала. Илья остался один, побрел обратно, натыкаясь на сонный злой персонал больницы. Уселся на подоконник, глянул в окно, потом на часы. Третий час ночи, а ему казалось, что прошло минут сорок с того момента, как он вытащил Ольгу из воды. Пятнадцать минут, полчаса, час, полтора – он успел уже примелькаться в коридоре, бродил, как лунатик, не сводил с заветной двери глаз. Врач появился еще через полчаса, посмотрел на выросшего на пути Илью красными глазами, обогнул препятствие и двинул по коридору к лестнице на второй этаж. Илья не отставал, держался на полшага позади.

– Кровопотеря тридцать процентов, проведено переливание компонентов крови, через пару часов проверим на отторжение. Повреждено сухожилие на левой руке, понадобится повторная операция, – врач сбавил шаг, Илья заступил ему дорогу.

– Где она?

– В реанимации пока. Сутки полежит, потом в общую переведем. У нее родственники есть?

– Я родственник, – ответил Илья. – Я ее муж.

– А ваша жена что – сирота? – со злым ехидством поинтересовался врач.

– Нет, у нее мать есть, отец, сын, дочь. К ней можно?

– Нет, конечно, – врач кивнул знакомому и неспешно зашагал дальше. – В реанимацию посторонним нельзя. В обычную палату переведем, тогда и приходите. Все, молодой человек, не мешайте, мне работать надо.

Ничего, сутки – это немного, через двадцать четыре часа он вернется сюда. Сейчас бесполезно орать, требовать, биться головой о стену – не поможет. А Ольга тем временем придет в себя, может, ей даже станет легче. «Повреждено сухожилие» – неудивительно, таким резаком по руке себе полоснула, да еще и в состоянии аффекта…

Домой он пошел пешком, и даже не потому, что в четыре утра маршрутки не ходят и такси ни за какие деньги не поймать. На ходу и думалось лучше, и назойливые мысли словно сдувало ветром. Прошел мимо школы, глянул на темные окна и, не останавливаясь, зашагал дальше, миновал дом, где жила Наташа. Посмотрел на знакомые темные окна, отвернулся, двинул дальше по снегу и морозу. Навстречу не попалось никого, даже бездомные псы попрятались от холода и ветра. Проскочила по дороге плоская иномарка без номеров с выключенными фарами и пропала в метели.

Илья вошел в подъезд, полез в карман за ключами, нащупал тяжелую связку и пошел по ступеням вверх. Сил осталось только доползти до двери, он словно засыпал на ходу. Еще немного, последний рывок, вставить ключ в замочную скважину, повернуть его и ввалиться в квартиру. И спать, спать, сколько влезет, если понадобится – налопаться снотворного, чтобы поскорее прошли эти сутки, чтобы не терзала единственная мысль: «Зачем?»

Ноги не слушались, он споткнулся о последнюю ступеньку и едва не упал, пролетел через площадку и остановился у приоткрытой двери своей квартиры. «Не понял. – Илья смотрел на дверь, словно видел ее впервые. – Закрыть я ее, что ли, забыл? Нет, я еще из ума не выжил…» Он прислушался – ничего, только стучит снег в оконное стекло на площадке. Потянул на себя дверь за ручку, шагнул в темноту и сразу споткнулся обо что-то на полу, едва удержал равновесие, глянул себе под ноги. Дорогу преграждала перевернутая тумбочка, раньше она стояла в углу. На нее кидали газеты, и, поджидая хозяев, спала в груде макулатуры Фиска. Сейчас все ящики выдернуты, валяются на полу, мелкое барахло из них раскидано по полу. Дальше – не легче, в кухне и комнатах полный разгром, оборваны даже шторы на окнах, сорваны с петель дверцы шкафов, зеркало на стене в коридоре пошло трещинами. В него кинули тяжеленную напольную керамическую вазу, ее горлышко отбито, валяется на подзеркальной полке. Одежда, белье, обувь, детское барахло, крупы в кухне, посуда, вилки, ложки – все вперемешку, что-то разбито, что-то уцелело. А замок на входной двери незатейливо вывернут вместе с клоком обивки, на кровати в спальне валяются горшки с цветами, земля рассыпалась по покрывалу и простыням. Монитор в детской комнате валяется на полу, по системнику словно слон прошелся вперед-назад, сам стол залит какой-то скользкой дрянью.

Кто-то основательно потрудился здесь в отсутствие хозяев, с фантазией поработал, с огоньком. Благо времени было предостаточно: резвись – не хочу. Работали нарочито грязно, даже паскудно, а пропало что-то или нет – непонятно в этом разгроме, сначала надо порядок навести, а уж потом дебет с кредитом сводить. А толку-то? Не ментов же вызывать, они того гляди сами за ним явятся…

Илья вернулся в коридор, кое-как прикрыл входную дверь, вернул тумбочку на место и подобрал разбросанные газеты. На пятом этаже хлопнула дверь, кто-то побежал по ступенькам вниз. Не иначе, на первую электричку в Москву торопится, время подходящее, уже почти шесть часов утра. Выйти, что ли, перехватить по дороге, спросить – может, человек видел что или слышал? Нет, без шансов, пошлет только куда подальше. Свидетелей искать бесполезно – ночь, все спят, никто ничего не видел. Даже если и видели – не скажут, предпочтут промолчать. Сучья порода, рассудка нет, одни инстинкты – жрать, сношаться, гадить. «Не знаю, не видел, не слышал», будто и не понимают, что Земля круглая и завтра им самим понадобится помощь ближнего. А он тоже глухой, слепой и немой. Словно инстинкт самосохранения у людей майонезом отшибло, «сдохни ты сегодня, а я завтра» – вот наш девиз…

Уже рассвело, когда он закончил убираться в квартире. Последними сгреб с кровати в спальне засыпанные землей грязные тряпки, поволок их в ванную, затолкал в стиралку. И только сейчас заметил на пододеяльнике и покрывале длинные бурые, уже засохшие полосы. «Значит, она в комнате еще попыталась. Сразу после того, как фотографии увидела… А кровь сворачивалась, пришлось в ванную идти…» Илья вспомнил про нож, открыл корзину и сразу захлопнул ее. Откуда-то из глубин квартиры донеслась трель мобильника, жутковато прозвучавшая в полной тишине. Номер, слава богу, знакомый, но от этого не легче. Откладывал, откладывал объяснение, и вот получите – отец сам звонит ему, и от разговора хорошего не жди.

Голос отца был глуховатый и напряженный, чувствовалось, что слова даются ему нелегко.

– Что у вас? Что нового? – понятно, что знает все. Ольгины родители постарались, да и сплетни из города долетают быстро. Пятнадцать километров до поселка рядом с развалинами войсковой части – ерунда при современном развитии средств связи. Понятно, что долго ждал, когда сын сам позвонит и отчитается, но тут, видимо, нервы сдали, а может, и фотографии те чертовы видел…

– Ольга в больнице, – сказал Илья. – Кровопотеря и повреждение сухожилия. Операция нужна.

– Дети?

– Опекунши в приют отвезли, – после этих слов оба замолчали.

– Ну, давай, – первым начал отец. – Рассказывай все, как на духу. Все, понятно?

Понятно, чего там не понять. Плохо, что все вот так скомканно получилось, после суток без сна, и мозги не соображают, и косноязычие одолело, а от собственного бессилия выть хочется. Кое-как выложил отцу всю правду и умолк, ожидая реакции. Тот молчал, Илья слышал в трубке плеск воды и собачий лай. Хельма, красавица «азиатка», сторожит отцовский дом и двор, голос подает редко, а тут разошлась что-то… Отец по-прежнему молчал, время шло, глаза слипались, виски как обручем сдавило.

– Ну хоть ты-то мне веришь? – не выдержал Илья. – Не перевозил я наркоту, мне гайцы ее на посту подбросили…

– Верю, – оборвал его отец. – Хоть иногда ты ведешь себя как последний кретин, но не настолько с катушек съехал, чтобы дурью торговать. Думай, кому ты дорогу перешел. Всех вспоминай, начиная с детского сада.

– Нет у меня врагов! – едва не заорал Илья, разом припомнив весь ужас последних бессонных ночей и дней, когда перебрал в голове всех, с кем столкнула его жизнь. – Живых нет, точно.

– Тогда греши на мертвых, – безжалостно ответил отец.

Пришла очередь Ильи взять паузу.

– Ты чего говоришь? – опешил он.

– В жизни всяко бывает, – гнул свое отец. – Думай, побыстрее соображай. И приезжай, если хочешь, поговорим, вместе посмотрим, что можно сделать. Хоть сегодня, я пока один, жена в город уехала.

Никакая она ему не жена, отец в силу врожденной порядочности свою сожительницу так называет. Третий год вместе живут, после смерти матери Ильи. Отец выждал, как положено, год после похорон и привел в дом Алену, Елену Сергеевну. Илья к ней долго присматривался, но тетка вроде ничего оказалась…

– Сегодня не получится, – сказал Илья. – Я сначала с Ольгой поговорить должен. Она сказала, что все помнит, мне надо узнать…

– Иди, – согласился отец, прикрыл ладонью микрофон и рявкнул на Хельму. «Азиатка» притихла, но ровно на несколько секунд, загавкала по новой.

– Как поговоришь – сразу мне звони, – распорядился отец. – И узнай, куда внуков отвезли, я к ним съезжу. А то Мишка может дров наломать, знаю я его. Может, хоть Лизу мне отдадут.

«Не надейся». Илья подошел к окну, посмотрел вниз. Снег, люди, машины, бездомное зверье – все, как обычно, как вчера, позавчера, и точно так же все будет завтра. Надо поспать хоть пару часов и ехать в больницу к Ольге, от того, что она скажет, очень много сейчас зависит.

– Обязательно, – пообещал Илья. – И когда выеду, тоже позвоню. Все, отец, пока, до связи.

Еще сжимая в ладони мобильник, грохнулся на кровать, закрыл глаза. И уже на грани сна и яви подумал вдруг, почему этот зловещий некто до сих пор ходит вокруг да около, вместо того чтобы разделаться с Кондратьевыми одним ударом? Судя по всему, он может себе это позволить, но нет – играет, как Фиска с солнечным зайчиком. А может, смысл в самой игре?

Похоже, что так оно и было, всю дорогу до больницы его не оставляло мерзкое чувство чужого взгляда в спину. И не только в спину, попалась на пути парочка неопределенного возраста невзрачных субъектов, неброско одетых, с простыми глуповатыми физиономиями, но наглыми изучающими взглядами. На таких раз посмотрел – и забыл, в толпе ни за что не узнать. А толпы-то как раз и не было, и узнавать никого не приходилось – к середине пути Илья уже точно знал, что его провожают. Двое тех самых, невзрачных, шли параллельным курсом по другой стороне улицы, ловко лавировали между прохожими, с «объекта» глаз не спускали. Еще двое топают позади, и ошибки тут нет. Он остановится – они притормаживают, он в магазин – они в магазин. Он за угол, типа приспичило, они если не следом, то поблизости караулят, рожи отворачивают, делают вид, что просто случайно в подворотню зашли, адресом ошиблись.

Мандраж и шок от «открытия» к концу пути сменила веселая злость, Илья уже всерьез подумывал, а не подловить ли преследователей в укромном месте, коих поблизости тьма-тьмущая, есть и такие, что самостоятельно назад не выбраться. И потолковать там по душам, обстоятельно потолковать, неторопливо и вдумчиво. Но подумал и решил диалог пока отложить, для начала обдумать все хорошенько и перенести встречу на поздний вечер. Выйти вечерком воздухом подышать и сразу в сторону котельной двигать, овраг там – на загляденье, не овраг, а комната для переговоров. И прудик рядом имеется, правда, льдом сейчас покрыт, но рыбаки в нем периодически лунки сверлят, он сам недавно своими глазами видел… Кто бы эти скоты, что следом за ним сейчас идут, ни были – они не местные, и об овраге том не подозревают и ведать не ведают, а знание местности – великая вещь…

Поэтому на слежку он плюнул и пошел себе спокойно, поглядывая иногда на стекла витрин и окна проезжавших автомобилей. Идут, идут, родимые, и позади, и по левую руку, и по правую – просто почетный эскорт какой-то… Дошел до приемного отделения, демонстративно повернулся на крыльце и обалдел: за ним никого, снуют туда-сюда обычные, озабоченные своими делами люди, а шпиков и след простыл. «Поматросили и бросили», – усмехнулся Илья. Проводили до больницы и потащились греться, чуют, гады, что он тут надолго задержится. Ничего, вечером поговорим.

В хирургии Ольги не оказалось. Замученная раздраженная медсестра остервенело перелистала толстый журнал, потом куда-то звонила, потом снова копалась в бумажках.

– В реанимации, – выдала она наконец. – К нам не привозили.

– Как – в реанимации? Врач сказал, что ее переведут в общую через сутки…

– Вот идите к этому врачу и с него спрашивайте! – откровенно вызверилась тетка в давно не стиранном белом халате. – Нет у нас Кондратьевой, не поступала.

«Ладно». Илья спустился на второй этаж, пошел по коридору, следуя указателям «Реанимационное отделение». Двери, двери, душный больничный запах, облупившаяся краска на стенах, волнистый линолеум на полу, безучастные лица попадавшихся навстречу людей. Поворот, еще один, и вот впереди заветная дверь из белоснежного пластика, вывеска над ней «Посторонним вход воспрещен», металлические стулья вдоль стены. И сразу на двух развалилась мать Ольги, роется в кошелках, тесть стоит у подоконника, разговаривает по телефону. Зятя то ли не видят, то ли не обращают внимания. Впрочем, нет, видят – теща оторвалась от сумки, прищурилась хищно и уставилась на Илью.

– Явился, – с нехорошим спокойствием произнесла она. – Не прошло и года. Молодец, – и снова зарылась в кульки и свертки.

– Добрый день, Тамара Ивановна, – Илья решил, что будет вежливым, пусть даже из последних сил. Поставил пакет на стул, присел на краешек. – Вы с врачом говорили? Как она?

– Состояние тяжелое стабильное, – это подошел тесть. – Заражение крови у нее началось, температура высокая. Нас к ней не пускают, говорят, стерильность и строгий режим…

Выглядел он неважно – бледный, глаза красные, руки подрагивают, видно, тоже всю ночь не спал. И поднялись наверняка рано, чтобы за полсотни километров примчаться к дочери в больницу. Но в глазах заметен колючий огонек, губы поджаты – как всегда перед скандалом. «Держись», – Илья не ошибся, все понеслось по накатанной, их не смущала даже обстановка.

Претензии не новы – он виноват во всем, даже в том, что вчера кто-то побывал в его квартире. Думал, что сообщение о налете хоть немного «собьет температуру», но просчитался.

– Как – ограбили? – тесть сначала обалдел, но быстро взял себя в руки.

И понеслась – жить негде, квартира уйдет за долги пострадавшему от «Матиза» магазину, Ольгу они увезут с собой, Лизу тоже.

– А пацан нам не нужен, – вот, наконец-то. Теща давно мечтала, во сне видела, как произнесет эти слова в лицо ненавистному зятю, и вот настал ее звездный час.

– Он вас чем-то обидел? Сломал что-то, украл? – вопрос остался без ответа. Все, можно уходить, Ольгу он не увидит. Тесть с тещей будут стеречь ее, как паук добычу, шансов у него нет. Заражение крови… Хоть бы парой слов с ней перекинуться, может, заплатить кому…

Теща входила в экстаз, с ней приключилось что-то вроде транса, она по третьему заходу перебирала все грехи Ильи, говорила надрывно и монотонно, грозила сорваться в истерику. Тесть куковал рядом, поддакивал и терзал в пальцах молчащий мобильник. Илья подошел к плотно закрытой двери с матовым стеклом, подергал за ручку. Дверь открылась ему навстречу, он едва успел отшатнуться. С той стороны вылетела высокая с поджатыми губами медсестра, глянула сурово на Илью и ринулась к лавкам.

– Женщина, прекратите, или я охрану позову, и вас выведут отсюда! – одного окрика было достаточно. Теща заткнулась на полуслове, с жалостным выражением уставилась на медсестру.

– Мы к Кондратьевой Ольге, родственники…

– Ждите! – рыкнула в ответ женщина в белом и направилась к двери.

– Подождите, – попытался остановить медсестру Илья. – Можно мне на минуту. Я…

Медсестра молча ткнула пальцем в сторону плаката «посторонним в…» и захлопнула дверь. «Надо было сразу ей денег предложить», – Илья вернулся к притихшим родственникам. Теща демонстративно зарылась в кошелку, тесть таращился на темный экран мобильника.

– Вы Лизу и Мишку навещали? Как они? – в ответ тишина. Илья ждал, не уходил – самому в приют соваться бесполезно, к отцу-наркоторговцу детей близко не подпустят. Нет, есть, конечно, способы преодоления препятствий, но их лучше оставить на крайний случай.

– Не твое дело, – прошипела разъяренная Тамара Ивановна. – Тебя не касается. Вас обоих родительских прав скоро лишат, и правильно сделают. Лизу я на себя запишу, а… Сволочь ты, всю жизнь Оленьке сломал!

Илья пошел прочь по коридору. Поворот, еще один, небольшой закуток и сразу за ним лестница вниз, на улице ветер – но уже не ледяной, а влажный и пахнет по-особому, как всегда бывает в конце зимы. В больничном дворе та же суета, снует народ, по глубоким колеям подъезжают машины. Но чего-то не хватает, Илья даже не сразу сообразил, чего именно. Постоял с минуту, подышал глубоко, чтобы успокоиться, посмотрел по сторонам. Да, все верно, его никто не ждет, в этом городе он больше никому не нужен. Даже наглая открытая слежка пропала, как ни крути головой, сколько ни останавливайся и ни любуйся на себя и окружающих в витрины и прочие зеркальные поверхности. Или «хвост» стал действовать по-другому – хитрее, тоньше? «А вдруг они мысли читают и про овраг догадались? Надо проверить…»

По городу он шатался до ранних сумерек, от больницы двинул к дому самым дальним, кружным путем. Миновал улицу, другую, перебежал дорогу в неположенном месте, на другом перекрестке послушно ждал разрешающего сигнала светофора. Школу обошел десятой дорогой, прошел невдалеке от того самого оврага, который намеревался посетить сегодня ближе к полуночи, и остановился, как витязь на распутье. В плотном тяжелом воздухе проплыл басовитый и сосредоточенный гудок тепловоза. «Вокзал же недалеко…»

Вокзал, рельсы. Там он еще не был, да и не собирался, честно говоря. Но раз уж оказался так близко, то можно и завернуть ненадолго. Вдруг провожатые объявятся, а на улице уже темнеть начинает. Еще часок – и можно приступать.

Илья добежал до переезда, постоял перед закрытым шлагбаумом, пропустил электричку и пассажирский Москва – Воркута. Теперь на ту сторону, налево по шпалам запасной ветки мимо груд смерзшегося щебня и дальше вниз. Тропинка здесь уводила под насыпь, Илья добежал до заброшенного двухэтажного деревянного барака, остановился. Отличное место – поблизости ни души, поезда грохочут над головой, ори не ори, никто не услышит. Наталья шла со стороны дома, скорее всего на насыпь поднималась где-то здесь. Если учесть, что все произошло не на вокзале, а поблизости от народной тропы, до которой метров пятьдесят, то начинать нужно отсюда.

Он взобрался на насыпь, осмотрелся. С обеих сторон семафоры горят красным, можно не торопиться. А место издалека видно, на фонарном столбе остались еще обрывки ограничительной ленты. «Здесь». Он шел по мерзлому щебню и льду, смотрел то себе под ноги, то по сторонам. Народу немного, бегут с вокзала кратчайшим путем, место открытое, снизу не разобрать, что наверху происходит. Он дошел до столба с обрывками ленты, постоял, рассматривая матово блестевшие в свете фонаря рельсы и щебень. Сделал еще пару шагов вперед по направлению к вокзалу, вернулся. Здесь, значит. Ловко, ничего не скажешь…

За спиной раздался мощный гудок, по глазам полоснул луч прожектора. Илья сбежал по насыпи вниз, задрал голову. Сверху полетела снежная пыль, электричка пронеслась, снижая скорость на подступах к станции. А вокруг по-прежнему никого, и на горизонте не видно. Ну, делать нечего, комитет по торжественной встрече сам свернул свою деятельность, будем ждать, что день грядущий нам приготовил.

До дома он добрался на маршрутке, заглянул по дороге в магазин и двинул по знакомой тропе через дворы. В подъезде тепло, темно и тихо, благо подниматься невысоко. На межэтажной площадке Илья остановился, полез в карман. И охнул от неожиданности, когда в ногу с размаха врезалось что-то плотное, теплое. И замяукало жалобно, чуть не плача.

– Привет, – он погладил отощавшую Фиску. – Вернулась, наконец. Где шлялась-то? – Кошка орала в голос, цеплялась за штанины и едва не тащилась по ступеням, приклеившись к хозяину.

– Уйди, – пришлось присесть на корточки, чтобы отцепить ошалевшую от радости кошку. Фиска ловко запрыгнула ему на руки и принялась тереться о колючий подбородок. – Еще не хватало, ты, поди, блох нахваталась, – Фиска полетела вниз, мявкнула негодующе и заурчала – уютно, по-домашнему. Как всегда, когда подлизывается или есть просит, а есть просит она всегда…

Он уже стоял напротив своей раскуроченной двери и тянулся ключом к замку. Но отдернул руку, замер, не обращая внимания на кошку. Показалось, или внутри что-то прошелестело, тихо, словно ночная бабочка крылом стекло задела? Фискино мурлыканье усилилось, она бодала дверь и, задрав хвост, терлась о ноги хозяина. Весь вид кошки говорил: пошли скорее, я есть хочу. И снова еле слышный шорох за дверью, словно кто-то подошел к ней с той стороны и ждет, Илье даже показалось, что он слышит дыхание человека.

«Паранойя. Или еще нет?» – после пережитого за эти дни он был готов поверить, что повредился рассудком. Но ничего не мог с собой поделать, инстинкт самосохранения не просто требовал – пинками гнал прочь от двери родного дома. Но войти туда все равно надо, хоть тушкой, как говорится, хоть чучелом.

«Лучше испачкаться в грязи, чем в крови», – сработала первая заповедь выживания, вбитая в голову за годы службы. Илья поставил пакет на площадку и отступил назад. Двигался так тихо, что сам не слышал своих шагов, да Фиска помогала. Увидела, что хозяин включил обратку, расстроилась до невозможности и орала так, что вопли мартовских котов соловьиными трелями покажутся.

А Илья уже сбежал на первый этаж, остановился под козырьком подъезда. Окна квартиры выходят на обе стороны, еще шаг – и он будет как на ладони. Значит, придется пойти другим путем.

Он стоял еще с минуту, осматривался, прислушивался. Народу немного, но кто-то все равно постоянно шастает туда-сюда, и сейчас даже неплохо, что всем друг на друга плевать. Вышли из соседнего подъезда подростки, поорали, поматерились и побрели к очагу культуры – палатке с пивом. Проскочила мимо Ильи тетенька с встревоженным лицом, озабоченно шепча что-то в мобильник. Он выждал еще немного, шагнул к газовой трубе у подъезда и по ней влез на козырек. Утонул почти по колено в снегу, метнулся к стене, прижался к ней спиной, глянул вверх. За окнами его квартиры темно, и комитет по торжественной встрече, если он действительно внутри, электричество экономит.

Илья подпрыгнул, со второй попытки ухватился за продолжение газовой трубы, на этот раз горизонтально проходившей под окнами второго этажа, подтянулся и встал на ноги. Колени слегка подрагивали, вниз он старался не смотреть. И осторожно, шаг за шагом двинулся вперед, обтирая курткой кирпичную стену. Подошвы скользили, с трубы летели ледышки, со звоном падали на подоконники первого этажа. Хорошо, хоть никто не высунулся посмотреть, в чем дело, а то давно бы спалился… Пригнулся, в полуприседе миновал одно окно, второе, третье, и впереди уже показался родной балкон, заботливо застекленный и в прошлом году собственноручно обшитый вагонкой. В квартире после этого стало теплее, правда, одна створка не желала держаться на месте и постоянно вылетала из конструкции. Как и сейчас – Илья толкнул ее кулаком, застекленный фрагмент профиля подался назад и в сторону. Еще удар, пластик погнулся и отъехал еще дальше, Илья подцепил его снизу и выдернул из пазов. И едва не сорвался с трубы, повисел на руках с десяток секунд над бездной, нашел ногами опору и перевел дух.

Поганая створка полетела в сугроб под окнами, Илья уцепился обеими руками за перила балкона, оттолкнулся от трубы и повис животом на плоском металлическом ограждении. Еще рывок – и он почти дома, внутри промерзшего пластикового «скворечника». Посидел на полу пару минут, прикидывая, как быть дальше. А тут прикидывай, не прикидывай – выход один. Вернее, вход. А вот и ключик…

Стекло не выдержало уже первого удара, рама контакта с обухом туристического топора не пережила. Илья ввалился в комнату, сжимая оружие в руке, перекатился по полу и вжался в стену. Точно, здесь они, голубчики, двое как минимум, может, и больше – за ним сегодня четверо ходили…

Один уже топает по коридору, слышен негромкий лязг и тяжелое дыхание «комитетчика». Второй наверняка прикрывает напарника, и руки у обоих не пустые. Ничего, поборемся пока, чем бог послал, а там поглядим.

Дверь распахнулась сама, врезалась в стену, но больше ничего за этим не последовало. Илья ждал, затаив дыхание, и дождался – врезал от души обухом в лоб вошедшему и ринулся дальше. Получил ногой в живот, выронил топор и рухнул на колени. В темноте что-то щелкнуло тихо и сухо, и негромко лязгнуло металлом о металл. Ждать нечего, Илья перекатился по полу, влетел в ванную и прижался к стене рядом со стиралкой. Все, приехали, он в ловушке, снаружи караулят двое. Один, правда, выбыл из игры, но это ненадолго, второй вооружен и будет стрелять через дверь, пули легко пробьют несерьезную преграду. Или не будет? В коридоре слышатся тихие голоса, кто-то подошел к двери, и снова раздался тот же сухой, пробиравший до мурашек звук – пистолет сняли с предохранителя. Все, у него осталось секунд десять, не больше, вряд ли тот, за дверью, согласится подождать еще немного. Да и чего ждать, когда мышка уже в мышеловке, осталось только подойти и добить ее.

Илья озирался в темноте, соображал со скоростью, которой позавидовал бы новейший двухъядерный процессор. Человек за дверью стрелять через створку не будет, он бы на его месте не стал. Во-первых, понятно, что противника с той стороны точно нет, во-вторых, поднимать лишний шум ни к чему. Скорее всего будет входить и палить по углам наугад, ведь оппонента надо еще рассмотреть в темноте, а может, у мышки в норке свой арсенал имеется.

– Твою ж мать! – Илья грохнулся на колени, вытянул руки и кое-как зацепил кончиками пальцев корзину с бельем. Подтащил ее к себе, открыл и мгновенно наткнулся в темноте на тонкий длинный клинок с деревянной рукоятью. Схватил нож, сел на пол и приготовился, досчитал до пяти и рванул на себя дверь. Присел, пропустил первую пулю над головой, услышал, как за спиной с треском лопнула плитка на стене, и сделал выпад снизу вверх. Нож вошел стрелявшему под левое ребро, Илья выдернул клинок и ударил еще раз, попал в пах, повторил и откатился, чтобы не угодить под рухнувшее тело. Вскочил, наклонился над убитым. А тот еще жил, агония только начиналась, человек лежал ничком и жутко хрипел, тело сотрясали судороги, и пахло, как на бойне, – душно и вязко. Илья зажал рот, перешагнул через убитого, проскочил коридор. Второй, получивший топором по лбу, уже приходил в себя, стоял на четвереньках и мотал башкой. И точно не успел понять, что это ужалило его сначала в поясницу, а потом под лопатку. Рухнул мордой в пол, полежал и тоже захрипел, вывернулся на бок и забился головой о дверной косяк, на губах умирающего показалась пена.

В спальне и кухне было пусто, больше никто не ждал его. Илья стоял над убитыми – первый уже не двигался, второй еще был здесь, его мозг жил, сердце тоже. К горлу подкатил липкий комок, Илья ринулся в туалет и с минуту представлял собой легкую мишень. Выворачивало водой и желчью, лицо покрылось испариной, и он невольно вспомнил наркоманов, решивших поживиться на нищей базе медицины катастроф.

– Уроды, – он вытер лицо рукавом куртки, вернулся в коридор. Задержал дыхание и присел на корточки, принялся обшаривать начинавшее коченеть тело. Прерваться пришлось дважды, запах загустевшей крови валил с ног, перед глазами плясали рваные искрящиеся пятна. Он нашел, наконец, оба мобильника, вытащил из них аккумуляторы и вышвырнул их в унитаз. Кто их знает, когда у них сеанс связи назначен, начнется трезвон, подельники занервничают, прискачут проверять, что да как. А он пока и шага сделать не может, ноги как не свои, и сердце бьется, словно после стометровки.

Еще через пару минут в руках Ильи оказались два «ТТ». Неплохо, совсем неплохо, отличная вещь – «тульский токарев», машина смерти, русский аналог «Пустынного орла». Плевать, что спусковой крючок слабый и есть вероятность непреднамеренного выстрела, в том числе и при падении пистолета. И черт с ним, что рукоятка скользкая, неудобная, зато броню пробивает вместе с тем, что под ней, от «тотошки» не спасают даже отечественные броники «представительского» типа, а иностранные пробивает, как бумагу, за что и снят был с вооружения: слишком высокая пробивная способность у пули, выпущенной из этого ствола. Зато, несмотря на мощный патрон, отдача очень мягкая, ствол почти не подбрасывает, с «макаровым» не сравнить.

Один пистолет был с навернутым на ствол глушителем, второй без. Илья взял первый, из второго выщелкнул полный магазин, высыпал из него патроны и бросил в нагрудный карман на молнии. Сам пистолет отправился на труп хозяина, зато кобура перекочевала на пояс Ильи. Он вытер нож о джинсовую штанину стрелка и поднялся на ноги. Все, теперь надо быстро, очень быстро, пока коллеги убитых не пришли их проведать. Квартиру, швыряя в рюкзак все самое необходимое, он обежал минут за семь, остановился в прихожей, глянул в сторону ванной.

Путь назад для него отрезан, как и для Ольги, как и для Лизы с Мишкой. Сюда никто из них не вернется, это точно. Ничего, мир велик, они найдут себе в нем пристанище, но при одном условии. Если он сумеет верно ответить на главный вопрос последних дней, озвученный еще в римском праве: cui prodest? Кому выгодно, проще говоря, всегда ищи, кому выгодно. А римляне, хоть и древние, кретинами не были.

Илья убрал нож в карман на широкой лямке рюкзака и, не особо таясь, вышел из квартиры, осмотрелся на площадке. Пакет на месте, Фиски нет. Прикрыл за собой дверь и сбежал по лестнице вниз. Дальше быстро, почти бегом, оскальзываясь на всю зиму не чищенном тротуаре, рванул прочь от дома. Не оглядываясь, дыша ровно и размеренно, чтобы не сбить дыхание. Путь предстоял неблизкий – до поселка, где жил отец, Илья доезжал за час с небольшим. Но это на «Ровере», а сейчас придется часть пути проделать на своих двоих. Попутку ловить лучше уже за городом, хотя можно и рискнуть. Шухер поднимется часа через два-три, раньше искать Илью Кондратьева никто не будет. Фора небольшая, ее надо использовать с толком – уйти из города, переговорить с отцом, а дальше… Дальше уносить ноги, сматываться из города, увести преследователей подальше от родных. Но это все завтра, сейчас он должен увидеться с отцом.

Дороги здесь не чистили с начала зимы, направление к поселку указывала кривая колея. Вдали светились слабые огоньки – окна ближайшего к съезду с шоссе дома. Илья отдал водителю деньги и выскочил из кабины «бычка». Машина сорвалась с обочины и покатила дальше, красные габаритки пропали в свете фар встречной фуры. Илья зашагал по обледеневшему после оттепели краю рытвины, натянул шапку на самые глаза, поежился от ледяного порыва, ударившего в лицо. Оттепель закончилась, зима за несколько часов вернула все в исходное, добавив гололед к снегу, морозу и ветру. Холодало стремительно, ветер разогнал облачность, и среди обрывков туч показались крохотные огоньки звезд. Илья добрался до первого, углового дома, обогнул его и вышел на дорогу, ведущую к дому отца. Справа три дома, ему нужен четвертый, рядом с заброшенным участком, вернее, пустырем с остатками бани.

Не работал ни один фонарь, столбы бестолково высились по краям дороги, а на снег и лед падали отблески света из окон домов. Илья старательно обходил белесые пятна, стараясь держаться в тени. И ступать старался осторожно, но лед предательски похрустывал под подошвами ботинок, Илье казалось, что он топает, как слон, и его слышно за километр. Миновал один дом, второй, прошмыгнул вдоль забора и оказался на перекрестке. Разбитые колеи уходили в обе стороны, перепрыгнуть их ничего не стоило, но Илья не торопился. Отступил влево, провалился по щиколотку в снег и приподнял полу куртки, коснулся расстегнутой кобуры на поясе, черной холодной рукояти пистолета.

У темного, давно не обитаемого дома в глубокой тени забора стояла машина, темная «Нива», как издалека показалось Илье. Двигатель машины работал, но фары выключены, сколько людей в салоне – не разобрать. Но жизнь там есть, раз двигатель завели – печку включили, греются. Наверное, давно сидят и околеть успели основательно. «Туристы? Дачники?» – Илья рассматривал «Ниву» издалека. Ни то и ни другое – ждут кого-то, и легко сообразить, кого именно. Странно, почему же его у больницы тогда не встретили, ведь легко могли, например, на рельсах, следом за Натальей отправить… Илья двинулся вдоль забора, озираясь назад. «Нива» не двигалась с места, стоит она далеко, дом отца с угла виден, ворота и калитка тоже как на ладони. Ничего, мы пойдем другим путем, есть еще входы-выходы, не впервой.