Помоги проекту - поделись книгой:
Правивший Россией с 25 декабря 1761-го по 28 июня 1762 года Петр III интересен для нашего исследования лишь в одном аспекте: его остром конфликте с гвардией, приведшем вскоре к его свержению с трона и насильственной смерти. Конфликт этот начался с того, что он сразу же ликвидировал «лейб-компанию» — знаменитую роту Преображенского полка, которая возвела на престол его тетку Елизавету Петровну и которая с развернутым штандартом участвовала в ее похоронах 25 декабря 1761 года. В подписанном им 18 февраля 1762 года Манифесте «О даровании вольности и свободы всему российскому дворянству» был включен пункт, непосредственно касавшийся гвардейских полков. В гвардию теперь принимали не только дворян, но и простолюдинов с определенными внешними данными: обязательно высокого роста, в Преображенский полк — только шатенов, в Семеновский — блондинов.
Гвардия вообще была для Петра III бельмом на глазу. Как писал в своих «Записках о Петре III, императоре Всероссийском» историк Штелин, «…еще будучи великим князем, называл он янычарами гвардейских солдат… и говорил: они только блокируют резиденцию, не способны ни к какому труду, ни к военным экспедициям и всегда опасны для правительства». Не так уж далек был от истины этот несчастный и, в общем-то, беспечный голштинец, увлекавшийся игрой на скрипке и в солдатики!
В. О. Ключевский по этому поводу замечает: «Руководимый своими вкусами и страхами, он окружил себя обществом, какого не видели даже при Петре I, столь неразборчивом в этом отношении, создал себе собственный мирок, в котором и старался укрыться от страшной ему России. Он завел особую голштинную гвардию из всякого международного сброда, но только не из русских подданных: то были большею частию сержанты и капралы прусской армии, сволочь, по выражению княгини Дашковой, состоявшая из сыновей немецких сапожников. Считая для себя образцом армию Фридриха II, Петр старался усвоить себе манеры и привычки прусского солдата, начал выкуривать непомерное количество табаку и выпивал непосильное множество бутылок пива, думал, что без этого нельзя стать „настоящим бравым офицером“… На беду, император чувствовал влечение к игре на скрипке, считая себя совершенно серьезно виртуозом…»
Все это вызвало вначале смутное раздражение гвардии — этой, по словам В. О. Ключевского, «щекотливой и самоуверенной части русского общества», которое вскоре переросло в скрытую ненависть и открытое неповиновение. Чашу терпения гвардии переполнила последняя капля, когда старый просторный темно-зеленый кафтан, введенный в русской гвардии еще Петром I, был заменен на узенький прусский мундир и отдан был приказ готовить армию в союзе с Пруссией к походу на Данию, некогда захватившую Шлезвиг у его родного Голштинского герцогства. Гвардейцы не без оснований опасались также, что «голштинский скрипач» вскоре осуществит на практике угрозу, высказанную еще временщиком Бироном, грозившим раскассировать русскую гвардию по армейским полкам и тем самым положить конец существованию ее как привилегированного рода войск, приближенного ко двору. Этими неразумными действиями импульсивного и непредсказуемого Петра III были созданы все необходимые социально-политические предпосылки для заговора, и он не заставил себя долго ждать.
Его главным организатором, душой и мозгом была супруга Петра III Екатерина Алексеевна, которая, тем не менее, старалась держаться в тени внешне более активных исполнителей ее тайных замыслов: воспитателя ее сына великого князя Павла — графа Н. И. Панина, гвардейцев братьев Григория, Алексея и Федора Орловых и княгини Е. Р. Дашковой. В своих «Записках», опубликованных в России только в 1906 году, а до этого изданных за границей в 1858 году А. И. Герценом, Екатерина II пишет о том, что первый подход к ней с предложением о совершении переворота был сделан от лица гвардии мужем княгини Дашковой вице-полковником лейб-гвардии Кирасирского полка, князем Михаилом-Кондратием Ивановичем Дашковым еще в декабре 1761 года: «При самой кончине Государыни императрицы Елисаветы Петровны прислал ко мне князь Михаил Иванович Дашков, тогдашний капитан гвардии, сказать: „Повели, мы тебя взведем на престол“. Я приказала ему сказать: „Бога ради, не начинайте вздор; что Бог захочет, то и будет, а ваше предприятие есть ранневременная и не созрелая вещь“. К князю Дашкову же езжали и в дружбе и согласии находились все те, кои потом имели участие в моем восшествии, яко то: трое Орловых, пятеро капитаны полку Измайловского и прочие…»
В письме к своему фавориту графу Станиславу Понятовскому, будущему королю Польши, написанном немногим более месяца спустя после переворота, Екатерина, подробно излагая все события 28 июня 1762 года, подчеркивает, что замысел переворота вынашивался в течение шести месяцев и что «…умы гвардейцев были подготовлены в последние дни, в заговоре участвовало от 30 до 40 офицеров и около 10 000 рядовых. За три недели не нашлось ни одного предателя…».
Невольно возникает вопрос: если в идею заговора были посвящены столько гвардейцев, то почему Петр III не знал о его подготовке и не принял контрмер по его раскрытию и разгрому? Одна из причин этого феномена лежит на поверхности: именно при Петре III отменили практику «Слова и дела!», а 21 февраля
Определенную роковую роль сыграло также и несерьезное отношение к назревавшим событиям самого императора, к которому, надо полагать, не могли не поступать те или иные доносы о «скопе и заговоре», но тот, как пишет В. О. Ключевский, «веселый и беззаботный, не понимая серьезности положения, ни на что не обращал внимания и продолжал ветреничать в Ораниенбауме, не принимая никаких мер предосторожности…».
За что вскоре и был жестоко наказан.
Неожиданный арест 27 июня одного из участников заговора преображенца Петра Пассека послужил детонатором, ускорившим взрыв. Вот как описывает дальнейшее развитие событий В. О. Ключевский: «…28 июня Алексей Орлов вбежал в спальню к Екатерине и сказал, что Пассек арестован… Императрица села с фрейлиной в карету Орлова, поместившегося на козлах, и была привезена прямо в Измайловский полк. Давно подготовленные солдаты по барабанному бою выбежали на площадь и тотчас присягнули, целуя руки, ноги, платье императрицы… Затем в присутствии приводившего к присяге священника с крестом в руке двинулись в Семеновский полк, где повторилось то же самое. Во главе обоих полков… Екатерина поехала в Казанский собор, где на молебне ее возгласили самодержавной императрицей. К движению примкнули конногвардейцы и преображенцы с некоторыми армейскими частями и в числе свыше 14 тысяч окружили дворец, восторженно приветствуя обходившую полки Екатерину… Вечером 28 июня Екатерина во главе нескольких полков, верхом, в гвардейском мундире старого петровского покроя… рядом с княгиней Дашковой, тоже верхом и в гвардейском мундире, двинулась в Петергоф… Петр принужден был собственноручно переписать и подписать присланный ему Екатериной акт якобы „самопроизвольного“ клятвенного отречения от престола… Бывшего императора удалили в Ропшу, загородную мызу, подаренную ему императрицей Елизаветой, а Екатерина на другой день торжественно вступила в Петербург. Так кончилась эта революция, самая веселая и деликатная из всех нам известных, не стоившая ни одной капли крови, настоящая дамская революция. Но она стоила очень много вина: в день въезда Екатерины в столицу 30 июня войскам были открыты все питейные заведения; солдаты и солдатки в бешеном восторге тащили и сливали в ушаты, бочонки, во что ни попало, водку, пиво, мед, шампанское».
Низвергнутый с трона император просил оставить при себе четыре особенно дорогие для него вещи: скрипку, любимую собаку, арапа и фаворитку Фрейлину Елизавету Воронцову. В среде гвардейцев нашлось всего несколько офицеров, сохранивших верность своей присяге Петру III. Это были офицеры Преображенского полка С. Р. Воронцов, П. И. Измайлов и П. П. Воейков, исполнявший обязанности командира Преображенского полка. Именно майор П. П. Воейков арестовал капитана Пассека и отправил Петру III срочное донесение об этом. Все трое были заблаговременно арестованы солдатами. Известно также, что гвардейцев осуждали моряки, но в защиту свергнутого императора они выступить не рискнули. Остался верен присяге и дед А. С. Пушкина — Лев Пушкин, которому поэт посвятил следующие строки:
…А Миних, кстати, не долго хранил верность Петру III и сразу же перешел на сторону Екатерины.
Историки единодушно отмечают, что переворот 28 июня разительно отличался от всех предшествовавших ему переворотов. В. О. Ключевский писал: «Дело 28 июня, завершая собою ряд дворцовых перс воротов XVIII века, не во всем было на них похоже. И оно было исполнено посредством гвардии, но его поддержало… сочувствие столичного населения, придавшее ему народную окраску. При том оно носило совсем иной политический характер. В 1725, 1730 и 1741 годах гвардия установляла и восстановляла привычную верховную власть в том или другом лице, которые вожди ее представляли ей законным наследником этой власти. В 1762 году она выступала самостоятельной политической силой, причем не охранительной, как прежде, а революционной, низвергая законного носителя верховной власти, которому сама недавно присягала. К возмущенному национальному чувству примешивалось в ней самодовольное сознание, что она „создает и дает отечеству свое правительство…“» Справедливости ради следует заметить, что это был типичный вооруженный захват власти, сопровождавшийся отсутствием императора в столице, массовым подкупом солдат и одурманиванием войск и населения вином. Эта так называемая «дамская революция» имела свой печальный эпилог. Исторический опыт свидетельствует о том, что, в принципе, бескровных революций не бывает, и как бы ни старались те, кто развязывает их, представить свои деяния постфактум в самом благопристойном виде, капли, пятна или потоки человеческой крови неминуемо проступают на их «революционных» знаменах.
Не был исключением из этого правила и переворот 28 июня. Потому что были Ропша и убийство императора пьяными офицерами-гвардейцами. К сожалению, никаких объективных свидетельств того, что произошло во дворце в Ропше 6 июля, то есть на восьмой день после переворота, у нас нет, и вряд ли они когда-нибудь появятся. История сохранила для потомков лишь несколько документов, исполненных непосредственными участниками этого трагического события, ожидать от которых правдивого изложения фактов было бы верхом наивности. Вместе с тем они дают более или менее убедительные основания для построения рабочих версий случившегося.
Мнение о том, что Екатерина II санкционировала убийство мужа, высказывали Клод Рюльер, секретарь французского посланника в России, который был непосредственным свидетелем переворота, С. Марешаль и другие иностранцы. «Я не знаю, прав ли я, но она мне так же отвратительна, как и само событие», — писал французский посланник де Бретейль, питавший к Екатерине II дружеские чувства. Да и как было не подозревать ее в этом, если 9 августа 1762 года специальным указом она следующим образом «наградить соизволила» убийц Петра III, уже возведенных в высокие чины: «Преображенского полка секунд-майору и генерал-майору Алексею Григорьевичу Орлову — 800 душ. Лейб-гвардии Преображенского полка капитану-поручику Петру Пассеку — 24 000 рублей. Поручикам князю Федору Барятинскому — 24 000 рублей; Евграфу Черткову — 800 душ. Преображенского полка капитану-поручику Михаилу Баскакову — 600 душ. Конной гвардии подпоручику Григорию Потемкину — 400 душ». Как сказано было в рескрипте, «за отменную службу, верность и усердие нам и Отечеству; для незабвенной памяти о нашем к ним благоволении». По подсчетам историков, награды сорока наиболее активным участникам переворота составили 526 тысяч рублей и 18 тысяч крестьянских душ, то есть в среднем на каждого пришлось по 450 душ и 13 150 рублей. Только пяти братьям Орловым за все время царствования Екатерины II было пожаловано 17 миллионов рублей и 45 тысяч крепостных крестьян.
Сколько всего «каналий» отблагодарила матушка-императрица, сказать теперь трудно — триста или более… Она продолжала оказывать им свое «благоволение» до их и до своего смертного часа. Встретив как-то Барятинского, граф Воронцов спросил его: «Как ты мог совершить такое дело?» — на что тот ответил, пожимая плечами: «Что тут было делать, мой милый, у меня было так много долгов». Видимо, зная об этом, Екатерина II наградила его крупной суммой наличных денег, а не крепостными крестьянами[19].
«В сравнении с Екатериной II, — пишет Е. В. Анисимов, — Елизавета Петровна кажется жалкой дилетанткой, которая выслушивала почтительные и очень краткие доклады Ушакова (руководителя Тайной канцелярии. —
Там, где дело касалось незыблемого в ее глазах персонального права на престол, она забывала обо всех гуманистических принципах и философских рассуждениях ее любимых французских просветителей Вольтера и Дидро. Малейшее, даже самое вздорное на первый взгляд, подозрение в «скопе и заговоре» против нее как самодержицы, всякая, даже гипотетическая, угроза ее трону расследовались в Тайной экспедиции под ее прямым и непосредственным руководством, и неотвратимость жестокого и иногда несоразмерного с содеянным проступком наказания была неизбежна. Угроза престолу и ее власти мгновенно превращала «просвещенную» императрицу в жестокого тирана. «Тартюф в юбке» — так назовет ее наш великий поэт, подчеркивая в первую очередь такие ее черты, как лицемерие, коварство и хитрость, скрывавшиеся под внешней благопристойностью.
С того момента, как Екатерина II взошла на престол, с которого она с помощью гвардии свергла своего венценосного супруга Петра III, она всеми фибрами своей души ощущала зависимость от гвардейцев. В письме, написанном своему бывшему фавориту графу Станиславу Августу Понятовскому вскоре после переворота, она прямо писала: «Положение мое таково, что мне приходится соблюдать большую осторожность и прочее, и последний гвардейский солдат, глядя на меня, говорит себе: вот дело моих рук». С гвардией надо было рассчитываться за оказанную ей бесценную услугу. «Сверх всего этого, — отмечает В. О. Ключевский, — необходимо было предупреждать попытки недовольных в гвардии повторить соблазнительное по успеху дело 28 июня во имя другого лица, пресекать „дешперальные и безрассудные перевороты“, как она выражалась».
Как всегда в таких масштабных событиях, в которые были вовлечены сотни людей, нельзя было осчастливить своей благодарностью всех участников, кто-то из гвардейцев считал себя обделенным монаршими милостями, а кому-то кружила буйную голову мысль о легкости переворота и соблазнительной близости и доступности верховной власти. Иным авантюристам и храбрецам-гвардейцам за дружеской попойкой казалось, что надо сделать не так уж много усилий для того, чтобы поймать за хвост «птицу счастья». К их числу относились измайловские офицеры братья Гурьевы и их приятель Хрущов. Страшно завидуя братьям Орловым, которые стали вельможами, в то время как они сами по-прежнему были не у дел и без гроша в кармане, эти горячие гвардейские головы в октябре 1762 года ведут застольные разговоры о возвращении на престол экс-императора Ивана Антоновича, сидящего в Шлиссельбургской крепости. Правда, кроме пьяной болтовни, дело у них пока не идет вперед, но и этого было достаточно для вынесения им сурового приговора к смерти, замененного затем шельмованием и ссылкой в Сибирь.
Не прошло и двух лет, как снова возникла опасность государственного переворота. Теперь освободить и возвести на престол Иоанна Антоновича попытался весной 1764 года поручик Василий Мирович. Но его попытка не удалась: в соответствии с давнишней, утвержденной еще Елизаветой Петровной и подтвержденной затем Екатериной II инструкцией, офицеры стражи Власьев и Чекин закололи шпагами несчастного узника, просидевшего в заключении в общей сложности около 23 лет. Хотя смертная казнь и была отменена еще при Елизавете Петровне в 1754 году и публичных казней в столице давно уже не было, в этом случае Екатерина II была непреклонна, и Мирович был казнен отсечением головы «за умысел против особ императорского дома».
Заговоры в гвардии продолжались до начала 1770-х годов, по делам «о скопе и заговоре» были, в частности, привлечены гвардейцы Опочинин-Батюшков и Оловенников-Селихов: первый пытался выдавать себя за сына Елизаветы Петровны и английского короля, а второй затеял спор из-за короны со своими подельниками, причем один из них говорил ему: «Когда тебе можно царем быть, так и я буду». Серьезной опасности эти «застольные заговоры» не представляли, но Екатерина II расправлялась с их участниками со всей присущей ей в таких случаях жестокостью, стремясь запугать других потенциальных охотников за ее короной.
В знаменитой оде «Фелица» Г. Р. Державин за послабления в преследовании подданных за мелкие преступления, связанные с оскорблением изображения государя, царского титула и указа, спел императрице Екатерине II осанну:
Действительно, при Екатерине II с отменой в 1762 году «Слова и дела» исчезло множество столь популярных в прошлом дел «о непристойных словах», «о небрежном или непочтительном обращении подданных с изображением государя» и т. п. Но придворный пиит явно кривил душой и беззастенчиво льстил императрице, утверждая, что о ней можно было безнаказанно «пошептать в беседах». Е. В. Анисимов замечает по этому поводу: «…Екатерина II на такие шептания смотрела плохо и быстро утрачивала обычно присущую ей терпимость и благожелательность. Вообще она очень ревниво относилась к тому, что о ней говорят люди, пишут газеты. Внимательно наблюдала императрица за общественным мнением внутри страны и оставалась всегда нетерпимой к тому, что… называла „враками“, то есть недобрыми слухами, которые распространяли о ней, ее правлении и делах злые языки из высшего общества и народа. Нетерпимость эта выражалась в весьма конкретных поступках власти. Выразительным памятником борьбы со слухами стал изданный 4 июня 1763 года „Манифест о молчании“ или „Указ о неболтании лишнего“… Надо думать, что этот указ был вызван делом камер-юнкера Хитрово, который обсуждал с товарищами слухи о намерении Григория Орлова жениться на императрице».
Выше уже говорилось об активном участии Екатерины II в делах политического сыска. Не брезговала она и личным приемом доносчиков по наиболее важным делам. Курьезный случай из сыскной практики императрицы приводит в своей книге все тот же Е. В. Анисимов: «В 1774 году, в разгар восстания Пугачева, некий купец Астафий Долгополов сумел заморочить голову не только Г. Г. Орлову, поднятому ради него посреди ночи, но и самой Екатерине II, с которой Орлов ему устроил встречу. Долгополое наобещал государыне поймать и доставить властям „злодея“ Пугачева. Императрица приняла простолюдина в своих покоях — честь невиданная — и благословила на благородное дело, а Орлов снабдил удальца мешком денег и сам подписал ему паспорт. Авантюрист, добравшись до Пугачева, все открыл мятежникам… Потом, когда стали вылавливать сподвижников Пугачева, императрица очень опасалась, как бы Долгополова под горячую руку (без должного следствия и наказания за его „предерзость“) не повесили бы среди прочих мятежников».
И все же основная опасность для ее власти, которая была для нее важнее всего на свете и которую она осознавала как главную любовь и привязанность всей своей жизни, исходила не от забубённых гвардейских головушек и не от лихих «злодеев» типа Емельки Пугачева, а от живых претендентов на трон. Екатерина II прекрасно отдавала себе отчет в том, что у нее нет никаких законных прав на добытую с помощью гвардии российскую корону — по крайней мере до тех пор, пока были живы те лица, которые этими несомненными правами обладали.
Этими лицами, располагавшими по сравнению с ней значительно большими правами на российский престол, были ее венценосный супруг Петр III, свергнутый ею с трона, ее нелюбимый сын великий князь Павел и «прирожденный» царь Иоанн VI Антонович.
Мы далеки от мысли, что Екатерина несет прямую ответственность за смерть своего супруга, но то, что его смерть отвечала ее тайным желаниям и что Григорий Орлов «со товарищи» догадывался об этом, у большинства историков и у любого объективного исследователя не вызывает сомнений. Что касается судьбы несчастного Ивана Антоновича, то и здесь она сыграла роль косвенного виновника его гибели, оставив в силе старую, еще елизаветинскую инструкцию, по которой страже предписывалось лишить его жизни в случае любой попытки со стороны освободить его[20]. Естественно, что никакой прямой ответственности за убийство сына Павла I гвардейскими заговорщиками, последовавшее через четыре года с лишним после ее смерти, Екатерина нести тоже не могла, но 11 марта 1801 года ее тень незримо сопровождала заговорщиков, поднимавшихся по крутым ступенькам и скользивших по узким коридорам Михайловского замка к спальне императора. Ибо в конце своей жизни она сделала все от нее зависящее, чтобы лишить цесаревича Павла его законного права на престол в пользу ее старшего внука великого князя Александра Павловича[21].
Внук ее, Александр Павлович, знал об этом желании императрицы, и еще неизвестно, как бы он поступил, не ведая об этом, когда один из главарей заговорщиков граф Пален посвятил его в их замыслы. Не зароди Екатерина II в его молодой и тогда еще вполне совестливой душе страсть к обладанию императорской короной, как знать, какова была бы его реакция на сообщение о заговоре с целью свержения с трона его отца.
Но этими тремя лицами список претендентов отнюдь не исчерпывался, так как были еще две претендентки, не имевшие законного права на престол, с которыми Екатерине II тоже пришлось, говоря современным языком, «разбираться». Одной из них была дочь Елизаветы Петровны от морганатического брака с генерал-фельдмаршалом, графом А. Г. Разумовским Августа Тараканова (родилась в 1745 или 1746 году), которая законного права наследования престола не имела, но определенную опасность для Екатерины представляла[22].
Второй претенденткой, также вошедшей в историю, была лже-Тараканова. В 1774 году Екатерина II направила в Италию героя морского сражения с турецким флотом графа А. Г. Орлова-Чесменского, компромат на которого находился в ее шкатулке, поручив ему «поймать всклепавшую на себя имя во что бы то ни стало» и доставить ее в Россию. Что он и исполнил, применив хитрость, коварство и обман. Следствие по делу самозванки, которое Екатерина II поручила вести одному из самых приближенных к ней лиц — генерал-фельдмаршалу, князю А. М. Голицыну, наткнулось на непреодолимое препятствие, и, несмотря на все усилия, ему не удалось получить от нее каких-либо серьезных показаний. Самозванка твердо отрицала все предъявленные доказательства ее «преступной» деятельности за границей и даже отказалась назвать свое подлинное имя, подписав письмо Екатерине коротко, по-царски — Елизавета, чем вызвала у нее приступ праведного гнева.
Императрица прислала Голицыну двадцать так называемых «доказательных статей», составленных на основании показаний самой пленницы, членов арестованной вместе с ней свиты и захваченной у них переписки. «Эти статьи, — писала Екатерина, — совершенно уничтожат все ее ложные выдумки». Но и этими «доказательными статьями» от «распутной лгуньи», как ее называла императрица, никаких показаний получить так и не удалось[23].
Подведем итог событиям XVIII века в России. Итак, XVIII век в истории охраны в России характерен началом формирования более или менее четких структур политического сыска и создания привилегированных гвардейских подразделений, осуществлявших охрану вокруг и внутри царских резиденций и во время выездов охраняемых высочайших персон за их пределы.
Их появление вызывалось необходимостью обеспечения общей безопасности самодержавия как политической системы и личной безопасности ее верховных носителей в лице российских императоров и императриц. В основу же их создания был положен принцип ничем не ограниченного самодержавного властвования, четко сформулированный в разных по форме, но одинаковых по смыслу словах целым рядом российских самодержцев и самодержиц XVII–XVIII веков:
«Ибо Его Величество есть самовластный монарх, который никому на свете о своих делах ответу дать не должен. Но силу и власть имеет свои государства и земли, яко христианский государь, по своей воле и благомнению управлять» («Артикул воинский» Петра I);
«А кого хочу я пожаловать, в том я вольна» (Анна Иоанновна);
«Подобное положение, не доложась мне, не подобает делать, понеже о том, что мне угодно или неугодно, никто знать не может» (Екатерина II в переписке с сановниками).
В XVIII веке в России еще не существовало единого государственного учреждения, которое сосредоточивало бы в себе весь политический розыск и сыск в империи. Тем не менее Преображенский приказ (1698–1729) во главе с князем-кесарем Ф. Ю. Ромодановским (1698–1717) и его сыном И. Ф. Ромодановским (1717–1729); первая Тайная канцелярия во главе с графом П. А. Толстым (1718–1726); Верховный тайный совет (1726–1730) во главе со светлейшим князем А. Д. Меншиковым (1726–1727), а потом — графом А. И. Остерманом и светлейшим князем А. Г. Долгоруким (1727–1730); вторая Тайная канцелярия или Канцелярия тайных розыскных дел (1731–1762) во главе с графом А. И. Ушаковым (1731–1747) и графом А. И. Шуваловым (1747–1761) и, наконец, Тайная экспедиция (1762–1801) во главе с С. С. Макаровым (1762–1794) уже выполняли функции политического сыска под строгим контролем находившегося в то время на престоле самодержца или самодержицы, которые отнюдь не делегировали им части своих полномочий, а только поручали, под своим неусыпным оком, заниматься делами по государственным преступлениям.
В XVIII веке не существовало еще четкого разделения функций между государственными учреждениями политического розыска и гвардейскими подразделениями, обеспечивавшими личную безопасность самодержцев. По воле государей или государынь гвардейцы активно привлекались к выполнению несвойственных им сыскных функций. Менялись названия государственных учреждений, занимавшихся политическим сыском, увеличивались или сокращались по воле монарха выполняемые ими функции, увеличивалось по мере роста их значения финансирование из казны или по мере их сокращения оно драматически уменьшалось, неизменной оставалась одна лишь неограниченная власть самодержца, постоянно контролировавшая и направлявшая этот процесс.
Так, по приказу Петра I в 1713–1724 годах широко создавались так называемые «майорские» временные следственные комиссии или розыскные канцелярии, во главе которых стояли майоры гвардии: И. И. Дмитриев-Мамонов, впоследствии сенатор и генерал-аншеф, граф С. А. Салтыков, впоследствии московский генерал-губернатор, граф А. И. Ушаков, впоследствии начальник второй Тайной канцелярии, князь М. Н. Волконский, впоследствии генерал-аншеф и сенатор. Этим временным органам политического сыска Петр I поручал ведение наиболее важных для него дел по розыску, аресту и обыску подозреваемых государственных преступников, а также давал права на проведение допросов, очных ставок, пыток и даже на подготовку проектов приговоров. Таким образом, они выполняли все розыскные и следственные действия, входящие в функции органов предварительного дознания, следствия и даже суда.
В 1718 году царь поручил гвардейцу Г. Г. Скорнякову-Писареву арестовать в суздальском Спасо-Покровском монастыре свою первую жену, бывшую царицу Евдокию, и произвести в ее келье тщательный обыск, захватив все бумаги и письма. Майор С. А. Салтыков в том же году с Преображенскими солдатами арестовал и доставил в Петропавловскую крепость А. В. Кикина и других соучастников по делу царевича Алексея. Канцелярия И. И. Дмитриева-Мамонова вела расследование по громкому делу знатного царедворца, губернатора Сибири князя М. П. Гагарина, обвиненного во взяточничестве в крупных размерах и приговоренного судом к повешению.
Все «майорские» канцелярии подчинялись лично Петру I, который непосредственно направлял и руководил их деятельностью, рассматривал их доклады и читал «экстракты» следственных документов. В 1724 году, когда необходимость в них отпала, он специальным указом распустил все «майорские» канцелярии, передав их дела в преобразованный Сенат. Следует также отметить, что в первой Тайной канцелярии в качестве помощников графа П. А. Толстого («асессоров», как их тогда называли) активно трудились старшие гвардейские офицеры А. И. Ушаков, Г. Г. Скорняков-Писарев и И. И. Бутурлин. Известно, что после падения осенью 1727 года А. Д. Меншикова его допросы осуществлялись офицерами гвардии под руководством других членов Верховного тайного совета, ставшего на деле следственным органом первой инстанции. В 1762 году по приказу Екатерины II гвардейцами был арестован Ростовский архиепископ Арсений (Мациевич).
В столице аресты осуществлялись довольно буднично: за подозреваемым из Тайной канцелярии или экспедиции посылали на извозчике гвардейского офицера с двумя-тремя солдатами, которые производили его арест и обыск, после чего доставляли арестованного в Петропавловскую крепость. При аресте людей знатного сословия делались более серьезные приготовления: посылались закрытая карета и более многочисленный караул, иногда до нескольких десятков человек, если обыск предстоял во дворце или большом доме.
Арестантов из провинции доставляли в столицу под усиленным караулом, закованными в кандалы, иногда с кляпами во рту. Доставка знатных арестантов производилась в режиме особой секретности. Так, в 1744 году в полной тайне доставлялись на Север члены так называемой брауншвейгской фамилии, причем, вопреки установившейся традиции, Елизавета Петровна, опасаясь заговора в гвардии, заменила гвардейский караул армейскими офицерами и солдатами. Четырехлетнего Ивана VI Антоновича везли отдельно от родителей в закрытой коляске под именем Григория, и караулу запрещалось его кому-нибудь показывать, «имея всегда коляску закрытою».
Нередко гвардейцев использовали в совсем уж несвойственной им как представителям благородного сословия сыскной функции филеров для ведения слежки, то есть наружного наблюдения, за подозреваемыми государственными преступниками. Как видно из опубликованных в 1864 году в журнале «Русский архив» «Исторических документов 1742 года», по приказу правительницы Анны Леопольдовны в 1741 году за дворцом цесаревны Елизаветы Петровны было установлено наружное наблюдение, которое осуществлялось с тайного стационарного поста — «безвестного караула» силами аудитора Барановского и сержанта Обручева под командованием гвардейского майора Альбрехта, находившихся постоянно в специально отведенной для этого квартире в соседнем с дворцом доме. Кроме того, другой участник этой команды некто Щегловитов ездил по столице за ее экипажем в каретах извозчиков.
За домом Миниха, которого Анна Леопольдовна и ее муж принц Антон Ульрих подозревали в опасном для их власти сговоре с Елизаветой Петровной, также было установлено наружное наблюдение, осуществлявшееся командой переодетых в цивильное платье гренадеров во главе с гвардейцем секунд-майором Василием Чичериным. Каждый гренадер-филер получал за эту работу большие по тогдашним временам деньги — 20, а капрал — 40 рублей в год.
Следует отметить, что с помощью наружного наблюдения и внедренных в число слуг цесаревны Елизаветы «надежных людей» (попросту говоря, агентов) были получены неопровержимые данные о тайных сборищах заговорщиков. Однако Анна Леопольдовна не только не приняла мер к подавлению заговора на основании этих данных, но даже, как мы отмечали выше, имела неосторожность проговориться о своих подозрениях в беседе с Елизаветой Петровной, чем ускорила осуществление переворота в ночь на 25 ноября 1741 года и обрекла себя и свою семью на долгие годы заключения, а своего сына Ивана VI Антоновича — на смерть в казематах Шлиссельбурга.
Елизавета Петровна «подхватила эстафету» из рук Анны Леопольдовны, установив в 1748 году за своим опальным лейб-медиком Лестоком наблюдение, которое начальником второй Тайной канцелярии А. И. Шуваловым было поручено капралу Семеновского полка С. Каменеву и его солдатам, одетым в солдатские плащи или в серое ливрейное платье. Доморощенные филеры, прогуливавшиеся около дома лейб-медика и бежавшие за его санями, своими непрофессиональными действиями обратили на себя внимание слуг, которые захватили одного из них, и тот признался Лестоку, что слежку за ним он ведет по указанию начальства.
Оценивая все попытки покушений на жизнь и здоровье правящих в России в XVIII веке монархов, о которых речь шла выше, мы, вслед за доктором исторических наук Е. В. Анисимовым, склонны считать, что почти все их весьма трудно интерпретировать как реальные, а не фальсифицированные следствием. Вполне допустимо также предположение о том, что «часть покушений на государей XVIII века была пресечена на раннем этапе их подготовки… Естественно, что полностью отрицать наличие угрозы жизни самодержцев XVIII века мы не решимся — в обществе всегда были сумасшедшие, неудовлетворенные честолюбцы, завистники, фанатики и другие люди, готовые покуситься на жизнь монарха».
А если это так, то следует признать, что уже в XVIII веке в России зарождается система государственных органов и формирований, воплотившаяся в конце XIX и начале XX века в альфу и омегу охраны и органа политического розыска и сыска, получившего название «охранки», от взаимодействия и тесного сотрудничества которых зависела личная безопасность государя и его семьи.
Образно это можно представить в следующей виртуальной картине: суверен со своей личной охраной находится в замке, защита которого во многом зависит от того, как будут развиваться события за его стенами. Если внешняя охрана, то есть политический розыск, будет в состоянии выявлять на первоначальном этапе и пресекать все попытки подготовить покушение на жизнь суверена, то его внутренней личной охране будет значительно легче и надежнее обеспечивать его безопасность как в стенах его резиденции, так и во время выездов за ее пределы. Без тесного взаимодействия внешней и внутренней личной охраны суверена его жизнь будет находился в состоянии перманентной опасности, и как бы хорошо ни справлялась со своими обязанностями личная охрана, она не могла гарантировать от провалов в случае неожиданных и заранее подготовленных покушений.
Именно такая система и начала зарождаться в России в XVIII веке. Убийства Петра III, Ивана VI Антоновича и Павла I выпадают из нашей модели, ибо они были совершены лицами, призванными осуществлять охрану указанных лиц, по этой причине шансов остаться в живых у жертв этих преступлений просто не было. Это тот самый случай исключения из правил, который подтверждает само правило.
Глава 2
Появление жандармов
Экспедиции, комитеты, комиссии
В течение всего своего царствования Александр I носил в душе незаживающую, постоянно кровоточащую рану своего грехопадения в роковую ночь 11 марта. Под впечатлением от этого мрачного события его чуткая супруга Елизавета Алексеевна напишет 13 марта 1801 года: «Великий князь Александр, нынешний император, был абсолютно подавлен смертью своего отца, от того, каким образом тот скончался, его чувствительная душа навеки останется истерзанной».
Как все слабохарактерные люди, Александр I, дав себя уговорить на устранение отца с трона, не мог простить за это двух главных инициаторов заговора — Н. П. Панина и П. А. Палена. Первым из них подвергся опале, инициированной вдовствующей императрицей Марией Федоровной. Пален уже 16 июня 1801 года он, неожиданно для всех, был удален о; всех дел и выслан из Петербурга в свое курляндское имение. Александр I терпел его общество всего три с половиной месяца. Карьера братьев Зубовых оказалась чуть длиннее: в январе 1802 года Платон Зубов был вынужден уехать из России за границу. Княгиня Дарья Христофоровна Ливен в своих записках писала: «Все они умерли несчастными, начиная с Николая Зубова, который вскоре после вступления на престол Александра умер вдали от двора, не смея появляться в столице, терзаемый болезнью, угрызениями совести и неудовлетворенным честолюбием… Князь Платон Зубов, сознавая, насколько его присутствие неприятно императору Александру, поспешил удалиться в свое поместье. Затем он предпринял заграничное путешествие, долго странствовал и умер, не возбудив ни в ком сожаления. Пален… закончил существование в одиночестве и в полном забвении… Он совершенно не выносил одиночества в своих комнатах, а в годовщину 11 марта регулярно напивался к 10 часам вечера мертвецки пьяным, чтобы опамятоваться не раньше следующего дня. Умер граф Пален в начале 1826 года, через несколько недель после кончины императора Александра».
23 марта 1801 года во время похорон Павла I в Петропавловском соборе во главе траурной процессии, следовавшей по улицам столицы, с короной усопшего в руках шел тридцатилетний Панин — как в свое время с короной Петра III шел его убийца Алексей Орлов. Летом 1802 года Панин уезжает за границу. «Государь сильно желал избавиться от него; Панин был ему в тягость, был ему ненавистен и возбуждал его подозрения… Все время, пока он еще был в Петербурге, он был окружен шпионами, которые непрестанно следили за ним. Государь по несколько раз в день получал от тайной полиции сведения о том, что Панин целый день делал, где он был, с кем говорил на улице, сколько часов провел в том или другом доме, кто посещает его и, если возможно, о чем говорили с ним… Государь был в сильном беспокойстве, его мучило присутствие Панина, он постоянно предполагал, что Панин составляет изменнические планы, и не знал покоя, ни душевного мира, пока Панин не уехал», — свидетельствует в своих мемуарах Адам Чарторыйский.
В январе 1805 года Панин увольняется по именному указу «от всех дел» и поселяется в своем смоленском имении под тайным надзором полиции. Даже смерть Александра I не внесла никаких изменений в его 25-летнюю опалу, так как Мария Федоровна взяла с вступившего на трон своего другого сына Николая I единственную клятву — не возвращать из деревни Панина! Тот так и умер, не прощенный, в 1837 году в своем имении Дугино.
От царской немилости пострадали и рядовые участники заговора. «…Подверглись полнейшей опале только те, которые заведомо считались убийцами, как князь Яшвиль, Татаринов, Скарятин, и то не все, — сообщает великий князь Николай Михайлович, — остальные же (Мансуров, Аргамаков и Марин) продолжали свою службу, и никто их никогда ничем не тревожил… Князь Яшвиль дерзнул написать императору Александру вызывающее письмо, никем не читанное в ту эпоху… Александр Павлович читал его, и предание гласило, что именно за это письмо, а главным образом за фразу: „Поймите, что для отчаяния всегда есть средство“, Яшвиль был удален в деревню с воспрещением появляться в обеих столицах… Он страдал манией преследования, как последствие тяжелой обстановки в юношеские годы».
Министр полиции А. Д. Балашов утверждал, что реформатор первых лет царствования Александра I М. М. Сперанский имел неосторожность в разговоре с ним обмолвиться фразой: «Вы знаете подозрительный характер государя. Все, что он делает, он делает наполовину. Он слишком слаб, чтобы править, и слишком силен, чтобы быть управляемым».
Как же человек с таким неординарным характером и, мягко говоря, своеобразным жизненным опытом решал проблему политического сыска за годы своего царствования, продолжавшегося, по подсчетам великого князя Николая Михайловича, 24 года 8 месяцев и 7 дней?
В наследство от августейшего батюшки ему достались два органа политического сыска: существовавшая уже 39 лет Тайная экспедиция во главе с сенатором А. С. Макаровым, деятельность которой он прекратил 2 апреля 1801 года, и созданная еще при Палене в 1800 году Тайная полицейская экспедиция при санкт-петербургском губернаторе во главе с надворным советником Иваном Гагелъсгрёмом — шведом на русской службе. Последний, приступая к выполнению своих обязанностей, даже не поменял подданства и был фигурой весьма загадочной, появлением которой в России мы обязаны, очевидно, Палену, поставившему его во главе полицейской службы не без явного умысла иметь на этом посту полностью зависимого от него иностранца. Естественно, что уже осенью 1802 года Гагельстрём был уволен и жил в своем имении под Могилевом. Во время Отечественной войны он был выслан в Оренбург, где жил до конца 1815 года.
С удалением Гагельстрёма деятельность Тайной полицейской экспедиции, однако, не прекратилась, и в течение какого-то времени она была фактически единственным органом политического розыска и сыска в России, который, в соответствии с утвержденным еще Павлом I документом о его создании, «…обнимает все предметы, относящиеся к здравию Государя, его Императорской Фамилии, к безопасности его Самодержавия… и к безопасности управления и управляемых». Из этих слов мы заключаем, что в сферу деятельности Тайной полицейской экспедиции входили также и вопросы физической охраны государя.
Это тайное ведомство при Александре I было передано в ведение санкт-петербургского обер-полицмейстера Ф. Ф. Эртеля, а с созданием в 1802 году Министерства внутренних дел подчинено его первому министру князю В. П. Кочубею. Тем не менее Министерство внутренних дел до 1880 года занималось делами политического розыска или, как тогда говорили, «высшей, или государственной полицией» лишь частично, и в число его главных задач эта деятельность не входила. «Дней Александровых прекрасное начало», по определению А. С. Пушкина, в полицейской области знаменовалось поиском новых форм и органов, наиболее полно отвечавших изменившейся внутренней и международной обстановке. Уезжая в 1805 году в армию, царь заявил: «Я желаю, чтобы учреждена была секретная полиция, которой мы пока еще не имеем и которая необходима в теперешних обстоятельствах». Это желание монарха было реализовано учреждением 5 сентября 1805 года принципиально нового органа «высшей полиции» — межведомственного комитета, который в делопроизводстве назывался либо «Комитетом по делам высшей полиции», либо — по дате создания — «Комитетом 5 сентября 1805 года». В его состав вошли министры военно-сухопутных сил граф С. К. Вязмитинов, юстиции — князь П. В. Лопухин и внутренних дел — князь В. П. Кочубей.
Предусматривалось, что «Комитет должен получать немедленно и исправно сведения посредством обер-полицмейстера столицы… о подозрительных людях… о скопищах и собраниях подозрительных», а также от Дирекции почт «о подозрительных переписках». Последнее предполагало систематическое использование перлюстрации и негласный контроль корреспонденции российских и иностранных подданных.
Судя по имеющимся в архивах скудным данным о практической деятельности этого Комитета, она была довольно вялой и к 1807 году совсем сошла на нет. Причин для этого было несколько: и отсутствие опыта, и нехватка подходящих чиновничьих кадров, и определенная русская расслабленность и расхлябанность. Но главное, по нашему мнению, состояло в том, что политический сыск был чужд натуре русского дворянина и офицера: служить полицейской ищейкой, шпионом, следить за «своими» и «ябедничать» начальству было, с их точки зрения, распоследним делом. Впрочем, обстановка в стране оставалась спокойной и некоторое время можно было еще поблагодушествовать и покрасоваться в белых перчатках.
Однако дальнейшее развитие событий, в первую очередь необходимость усиления борьбы с наполеоновскими шпионами, обусловило появление преемника — нового межведомственного «Комитета охранения общей безопасности», или «Комитета 13 января 1807 года». В него вошли министр юстиции князь П. В. Лопухин и сенаторы граф Н. Н. Новосильцев и А. С. Макаров, пожалуй, лучший специалист того времени в области «высшей полиции». Кроме них, к работе Комитета часто привлекали министров военно-сухопутных сил, внутренних дел и главнокомандующего войсками в столице империи. Комитету были подведомственны «вообще все дела, касающиеся до измены государству и тайных заговоров противу общей безопасности», борьба с французскими шпионами и распространителями политических слухов, а также «предерзостных слов» в адрес императора, который не мог терпеть, чтобы кто-то напоминал ему о судьбе его покойного отца или положительно высказывался о Наполеоне. Этот межведомственный орган сыграл определенную роль в канун и во время «грозы 12-го года», но затем его деятельность стала заметно ослабевать. Можно с уверенностью сказать, что Комитет в целом не оправдал возложенных на него ожиданий, так и не сумев сосредоточить в своих руках все нити управления русским политическим розыском и сыском, что и привело к его закрытию в январе 1829 года.
Учреждение и становление «высшей полиции», как мы видим, проходили в России со скрипом и большими трудностями.
Ретивым администратором и реформатором из ближнего круга императора М. М. Сперанским была предпринята еще менее удачная попытка создания, кроме межведомственных комитетов, самостоятельного полицейского ведомства — Министерства полиции. Создание этого органа обусловливалось также присущей «северному сфинксу» повышенной подозрительностью и чувству недоверия к людям: он, подобно Наполеону, предпочитал получать сведения по делам «высшей полиции» не из одного, даже всеобъемлющего, источника, а из разных, конкурирующих между собой независимых источников.
Министерство полиции было учреждено в июне 1811 года, к его ведению относились «все учреждения к охранению внутренней безопасности относящиеся». В результате этого впервые после упразднения Тайной экспедиции большинство высших полицейских функций было сосредоточено не в межведомственном координационном Комитете, а в специальном ведомстве, причем министр полиции получал самые широкие полномочия: «Существо власти, вверяемой министру полиции, состоит в том, чтоб действиям его… к охранению внутренней безопасности установленным, доставить скорое и точное исполнение». Идея и замысел были, вероятно, вполне актуальными, но исполнение их, как всегда в России, оказалось отвратительным.
Первым министром полиции был назначен генерал-лейтенант А. Д. Балашов (1770–1837), который до этого весьма успешно исполнял обязанности московского и санкт-петербургского обер-полицмейстеров и санкт-петербургского военного губернатора и в этот период сблизился с Александром I. Несмотря на это, верный себе «северный сфинкс» и здесь подстраховался: кроме положенных по должности официальных докладов министра полиции А. Д. Балашова, он получал тайные доклады от его подчиненного, француза по происхождению Я. И. де Сангрена (1776–1864), начальника Особенной канцелярии министерства, в ведении которой
Непосредственно во время Отечественной войны более активную роль в делах «верховной полиции» стало играть не Министерство полиции, а военная полиция при военном министре князе М. Б. Барклае-де-Толли (1761–1818), которую возглавлял упомянутый выше Я. И. де Сангрен, оставивший интересные «Записки», опубликованные в 1882–1883 годах. Приведем из них лишь два эпизода, связанных с Александром I.
В канун начала военных действий император прибыл в Вильну, где находился штаб 1-й Западной армии во главе с М. Б. Барклаем-де-Толли. Воспользовавшись этим, Наполеон направил в Вильну своего представителя, некоего Нарбонна якобы для того, чтобы поздравить Александра I с прибытием. Де Сан-грен окружил его кучерами и лакеями, в роли которых выступали переодетые офицеры виленской полиции. «Когда Нарбонн, по приглашению императора, был в театре в ложе, перепоили приехавших с ним французов, увезли его шкатулку, открыли ее в присутствии императора, списали инструкцию, данную самим Наполеоном, и предоставили государю». Император, таким образом, забыв о правилах приличия, лично участвовал в оперативном мероприятии, называемом на языке современных спецслужб «негласным обыском».
В другой раз Александр I обратился к де Сангрену с просьбой проверить дошедший до него слух о том, что конструкция построенной деревянной залы для намеченного с его участием бала весьма ненадежна. Каково же было его удивление, когда, прибыв на место, де Сангрен убедился, что зала уже рухнула. Все попытки начальника военной полиции найти архитектора, производившего строительство, не дали результата. Он скрылся, инсценировав мнимое самоубийство.
С марта 1812 года император стал использовать А. Д. Балашова для особо важных поручений в армии, а управляющим Министерством полиции в его отсутствии стал бывший министр военно-сухопутных сил С. К. Вязмитинов, при котором значение министерства как органа политического розыска и сыска неуклонно падает. Наконец, 4 ноября 1819 года император ставит последнюю точку в затянувшейся агонии главного полицейского ведомства своей империи, «…признав нужным для лучшего распределения дел, Министерство полиции присоединить к Министерству внутренних дел…». При этом наиболее важное подразделение Министерства полиции — Особенная канцелярия была передана в полном составе в ведение Министерства внутренних дел, где она до 1826 года и продолжала заниматься политическим розыском под руководством преемника Я. И. де Сангрена — М. Я. фон Фока (1774 или 1777–1831), начавшего свою карьеру еще при Павле. Когда же было создано знаменитое Третье отделение собственной Его Императорского Величества канцелярии, то фон Фок занял пост его управляющего.
Сомнительная честь прочитать заупокойную молитву Министерству полиции при-его похоронах выпала на долю министра внутренних дел князя В. П. Кочубея, который после приема части дел министерства докладывал императору о положении дел в столице: «Город закишел шпионами всякого рода: тут… и русские шпионы, состоявшие на жалованье, шпионы добровольные… Эти агенты не ограничивались тем, что собирали известия и доставляли правительству возможность предупреждения преступления, они старались возбуждать преступления и подозрения. Они входили в доверенность к лицам разных слоев общества, выражали неудовольствие на Ваше Величество, порицали правительственные мероприятия, прибегали к выдумкам, чтобы вызвать откровенность со стороны этих лиц или услышать от них жалобы».
Эта записка, подготовленная не без вполне понятного конъюнктурного желания представить поверженного конкурента в борьбе за государственные субсидии в самом черном свете, тем не менее является одним из немногих документальных свидетельств применявшихся Министерством полиции провокационных методов в своей практической оперативно-розыскной деятельности.
Накануне восстания декабристов охранные службы Александра I внешне работали вполне удовлетворительно и снабжали императора кое-какой информацией. Но сам заговор им раскрыть не удалось, и если бы не доносчики из числа офицеров, привлекаемых в члены Северного и Южного обществ, то правительство было бы застигнуто врасплох. Да и у самой высшей власти не всегда наличествовала необходимая политическая воля, чтобы противопоставить заговору своевременные и эффективные меры.
Первый тревожный звонок неблагополучного положения в империи прозвучал со стороны все той же русской гвардии осенью 1820 года. Неповиновение солдат одного из лучших гвардейских полков — Семеновского, шефом которого Александр I стал 13 ноября 1796 года, еще будучи наследником, повергло в шок как командование гвардейского корпуса в лице его командира генерал-лейтенанта князя И. В. Васильчикова (1776–1847) и начальника штаба генерал-лейтенанта, будущего графа А. Х. Бенкендорфа (1781–1844), так и самого императора.
Вот что пишет по этому поводу великий князь Николай Михайлович: «Происшествие в любимом полку поразило и огорчило Государя до крайних пределов… Ни заверения Васильчикова… что в беспорядках не было и тени политической подкладки, ни даже убеждения графа Аракчеева, что „нижние чины всех менее виновны“, не могли переубедить Государя… Александр Павлович держался особого мнения, веря твердо, что зло пришло извне, от каких-то карбонариев… Поражают строгость и суровая жестокость в примененном наказании над некоторыми нижними чинами, признанными судом зачинщиками бунта. Лишь для немногих сделано смягчение наказания против решения военного суда, а главарям, несмотря на боевые их отличия и бытность в кампаниях, кара увеличена до прогнания шесть раз сквозь строй через тысячу человек батальона шпицрутенами». Трудно поверить в то, что та же самая рука, конфирмовавшая (то есть утвердившая) этот жестокий и бесчеловечный приговор, двадцать лет тому назад — в сентябре 1801 года — подписала указ, отменявший пытки в России! «Семеновская история» сильно напугала царя и послужила основанием для командования гвардейского корпуса принять дополнительные меры по усилению контроля за офицерским и рядовым составом гвардии. По докладу И. В. Васильчикова, 4 января 1821 года Александр I утвердил его проект создания Тайной военной полиции и предложенную им кандидатуру ее управляющего, выделив на ее содержание 40 тысяч рублей в год. И. В. Васильчиков по этому поводу докладывал царю: «Начальство гвардейского корпуса необходимо должно иметь самые точные и подробные сведения не только обо всех происшествиях в вверенных войсках, но еще более — о расположении умов, о замыслах и намерениях всех чинов. Корпус сей окружает Государя, находится почти весь в столице, и разные части оного… тесно связаны и в беспрерывном сношении друг с другом… Совершенно необходимо иметь военную полицию при гвардейском корпусе для наблюдения войск, расположенных в столице и окрестностях… Полиция сия должна быть так учреждена, чтоб и самое существование ее покрыто было непроницаемою тайной…»
Утвержденный императором штат новой полицейской службы состоял из 12 «смотрителей»: 9 из них получали по 600 рублей ассигнациями в год и должны были следить за поведением и высказываниями нижних чинов в банях, на базарах, в трактирах и других заведениях. Трое «смотрителей» с годовым окладом по 3 тысячи рублей должны были надзирал за офицерами. Руководство ими должен был осуществлять управляющий. На этот пост И. В. Васильчиковым был рекомендован коллежский советник, библиотекарь Гвардейского штаба М. К. Грибовский с окладом 6 тысяч рублей в год, который он должен был для конспирации получать в кассе другого ведомства.
С профессиональной точки зрения главным недостатком этой службы было то, что изучение настроений офицерского и рядового состава гвардии намечалось осуществлять вне офицерских собраний и казарм гвардейских полков, что, несомненно, должно было негативно сказаться на количестве и особенно качестве получаемой информации. Без приобретения агентуры и источников информации непосредственно среди офицеров и солдат гвардии трудно — было рассчитывать на создание системы всеобъемлющего контроля за их настроениями. Хотя сразу после создания этой спецслужбы в 1821 году М. К. Грибовский и представил одну из первых записок о тайном обществе, которую А. Ф. Бенкендорф доложил императору, но получить полную и достоверную картину подготовки восстания 14 декабря 1825 года тайной военной полиции так и не удалось. Впрочем, М. К. Грибовский находился в этой должности всего до июля 1823 года, после чего он за свою верную службу был назначен симбирским вице-губернатором.
В результате почти двадцатипятилетних экспериментов Александром I и его ближним кругом была создана малоэффективная политическая полиция, представленная в канун восстания декабристов тремя несвязанными друг с другом и совершенно самостоятельными органами: находящимся на стадии отмирания межведомственным Комитетом охранения общей безопасности (Комитет 13 января 1807 года), более или менее активно работающей Особенной канцелярией Министерства внутренних дел и вновь созданной тайной военной полицией. Ни о каком взаимодействии между ними речь не могла идти, наоборот: между двумя последними шла острая закулисная конкурентная борьба за расположение императора, что отвлекало их от основных обязанностей по выявлению тайных врагов самодержавия.
Деятельность этих органов более или менее теплилась только в двух столицах, в первую очередь в Петербурге, который «кишел шпионами», а на необъятных просторах империи ни одна из этих спецслужб своих местных специальных подразделений не имела. Забегая вперед, приведем нелицеприятную, но справедливую оценку этой системы, которую дал в своем проекте «Об устройстве высшей полиции» в начале 1826 года А. X. Бенкендорф: «События 14 декабря и страшный заговор, подготовлявший уже более 10 лет эти события, вполне доказывает ничтожество нашей полиции и необходимость организовать новую полицейскую власть».
Созданные Александром I органы политического розыска и сыска накануне восстания 14 декабря 1825 года оказались не на высоте своего положения, но это вовсе не значит, что император ничего не знал о зревшем заговоре. Мы уже говорили о присущей российской политической жизни вековой традиции доносительства. В XIX веке ее с блеском поддержали новые «доброхоты» из самых различных слоев русского общества. Для некоторых из них подача властям предержащим «изветов» (доносов) стала главной и неплохо оплачиваемой профессией в жизни. Жизнь, несмотря ни на что, все-таки «прогрессировала».
Доносчику первый пряник?
Первый донос властям, отставному ротмистру и следственному приставу Батурину в ноябре 1820 года сделал юный корнет лейб-гвардии Уланского полка А. Н. Ронов. Он сообщил, что капитан лейб-гвардии Финляндского полка Н. Д. Сенявин, сын выдающегося российского адмирала Д. Н. Сенявина (1763–1831), принадлежит к тайному обществу и пытался завербовать его в члены общества.
Сенявин-младший категорически отверг это обвинение. Поскольку А. Н. Ронов не смог ничем подтвердить своего голословного обвинения, то руководивший расследованием этого дела петербургский военный генерал-губернатор, герой Отечественной войны 1812 года, генерал от инфантерии граф М. А. Милорадович (1771–1825) сообщил командиру Гвардейского корпуса генерал-лейтенанту, князю И. В. Васильчикову: «Ронов — молодой мальчик, а Сенявин оказался прав». В итоге «за поступки, не свойственные офицерскому званию», Ронов в декабре 1820 года был уволен от службы и выслан в город Порхов под надзор полиции. М. А. Милорадович выдал Батурину 700 рублей, «чтобы потчевать уланских офицеров и выведывать, но уланы спокойны и офицеры в истории совсем не участвуют». Министр внутренних дел князь В. П. Кочубей о деле Ронова «имел счастье донести от себя государю императору»[24].
Широко распространенное в советской исторической науке утверждение, что самодержавие всячески поощряло любого доносчика на его политических противников, таким образом, часто было далеко от истины. Сам факт доносительства был презираем — во всяком случае в офицерской среде, и если он к тому же не подтверждался, вердикт был суров: либо начальство само увольняло лжедоносителя со службы, либо прошение об этом подавало офицерское собрание полка, которое практически всегда удовлетворялось.
Тайной военной полиции во главе с ее заведующим библиотекарем Гвардейского штаба М. К. Грибовским вскоре после ее создания удалось проникнуть в руководящий орган Союза благоденствия — Коренной совет, и Грибовский представил командованию Гвардейского корпуса на этот счет подробную записку. Это была первая, заслуживавшая самого пристального внимания властей информация о тайном обществе, его целях, персональном составе и конкретной преступной деятельности. В записке были перечислены имена заговорщиков, среди которых были хорошо известные императору гвардейские офицеры и штатские лица: Никита Муравьев, Сергей Трубецкой, Павел Пестель, Николай Тургенев, Федор Станка, Михаил Орлов, Вильгельм Кюхельбекер, Михаил Фонвизин и др.
Надо отдать должное профессиональной интуиции и ловкости М. К Грибовского, его несомненным аналитическим способностям и наличию у него определенного интеллектуального багажа. Судя по всему, это был идейный защитник самодержавия, что можно обнаружить в упомянутой записке. — «Русские столько привыкли к образу настоящего правления, при котором живут спокойно и счастливо и который соответствует местному положению, обстоятельствам и духу народа, что мыслить о переменах не допустят».
Тем более интересно, что после назначения в 1823 году симбирским вице-губернатором Грибовский не погнушался низкой «подкрышной» должностью библиотекаря. Он пробыл на ней до января 1826 года, а затем был вызван в Петербург и
Хотя записку Грибовского император оставил без каких-либо последствий, она, несомненно, сыграла свою роль при принятии им через год, 1 августа 1822 года, рескрипта на имя министра внутренних дел князя В. П. Кочубея: «Все тайные общества, под каким бы наименованием они ни существовали, как-то: масонских лож или других, закрыть и учреждения их впредь не дозволять, а всех членов сих обществ обязать подписками, что они впредь ни под каким видом ни масонских, ни других тайных обществ ни внутри Империи, ни вне ее составлять не будут».
После возвращения императора из-за границы 24 мая 1821 года генерал И. В. Васильчиков вновь доложил ему записку «О тайных обществах в России», составленную все на тех же материалах М. К. Грибовского. В первый раз при докладе А. X. Бенкендорфа она осталась «без пометки». Во второй раз реакция Александра I была более определенной: «По рассказам Иллариона Васильевича, записанным… со слов его сына… Государь долго оставался задумчив и безмолвен. Потом он сказал, разумеется, по-французски: „Дорогой Васильчиков… Ты знаешь, что я разделял и поощрял все эти мечты, эти заблуждения… Не мне свирепствовать, ибо я сам заронил эти семена“».
Каких-либо документальных данных о том, какой все-таки информацией о тайных обществах располагал император в период 1822–1824 годов, не сохранилось. Вместе с тем уже после смерти Александра I в его бумагах была обнаружена следующая запись, сделанная для себя в 1824 году: «Есть слухи, что пагубный дух вольномыслия или либерализма разлит или, по крайней мере, разливается между войсками; что в обеих армиях, равно как и в отдельных корпусах, есть по разным местам тайные общества или клубы, которые имеют при том миссионеров для распространения своей партии… из генералов, полковников, полковых командиров, сверх сего большая сеть разных штаб- и обер-офицеров».
…А доносы продолжались. Наиболее урожайным на них был грозовой 1825 год. В апреле этого года чиновник при начальнике Южных военных поселений генерал-лейтенанте графе И. О. де Витте (1781–1840)[25] отставной коллежский советник, литератор и ботаник А. К. Бошняк (1786–1831), по заданию своего покровителя «проникнуть во мрак, скрывающий злодеев», вошел в доверие к чинам Южного общества — отставному полковнику В. Л. Давыдову (1793–1855) и подпоручику квартирмейстерской части 2-й Южной армии В. Н. Лихареву (1803–1840) — и в мае того же года два раза сообщал де Витту о том, что «целью заговора есть истребление или заключение всей императорской фамилии и установление республиканского правления, так и некоторые о планах общества подробности». В конце июля он вновь попытался войти в контакт с указанными лицами, но был заподозрен ими (Лихарев грозил ему, в случае измены, ядом и кинжалом), что «затруднило дальнейший успех его сношений с ними».
В марте 1826 года Бошняк был вытребован в Петербург и «по отобрании от него показаний в Комиссии об успехе и образе действий его в вышеозначенном поручении отправлен обратно в Херсонскую губернию…». С учетом его успешной работы в июле 1826 года он вместе с фельдъегерем Блинковым был командирован в Псков для тайного сбора сведений
Поделиться книгой: