Помоги проекту - поделись книгой:
Палач, получив от караульного жертву, «…долгую веревку перекинет через поперечной в дыбе столб и, взяв подлежащего пытке, руки назад заворотит и, положа их в хомут, чрез приставленных для того людей встягивается, дабы пытанной на земле не стоял». Висящей жертве выворачивают назад руки, связывают одним концом ремня ноги, а другим концом привязывают ремень к столбику перед дыбой. Растянувши таким образом жертву, палач бьет ее кнутом, и «допрос» начинается: судья спрашивает, палач «работает» кнутом, а секретарь немедленно фиксирует показания на бумагу.
Для запирающихся «злодеев» предусматривались дополнительные меры воздействия: тиски, «зделанные из железа в трех полосах с винтами», одни из которых — большие — накладывались на руки, а двое тисков — на ноги; удушающая веревка и кляп («просунув кляп, вертят так, что оной изумленным бывает»); литье или капанье холодной воды на голову («от чего также в изумление приходит»). Если и после этих пыточных средств «изумленный злодей» отказывается дать нужные показания, то прибегают к следующей мере: «…пытанному, когда висит на дыбе, кладут между ног на ремень, которым они связаны, бревно, и на оное палач становится за тем, чтоб на виске потянуть ево, дабы более истязания чувствовал. Есть ли же и потому истины показывать не будет, снимая пытанного с дыбы, правят руки, а потом опять на дыбу таким же образом поднимают для того, чтобы и чрез то боли бывает больше».
По неписаным законам было положено производить пытку три раза, но если жертва начинает путаться и менять показания, судья мог назначить еще один или несколько «сеансов изумления», пока «с трех пыток одинаковое» не скажет. Далее обряд предусматривал и такую пытку, как ведение горящего веника по спине, «на что употребляетца веников три или больше, смотря по обстоятельству пытанного».
Если «пытанный» выживал, то независимо от того, подлежал он смертной казни или ссылке на каторгу, палач в любом случае должен был вырвать ему специальными железными клещами ноздри, а «сверх того особливыми… стемпелями на лбу и на щеках кладутся знаки в о р, в тех же стемпелях набиты железные острые спицы словами, и ими палач бьет в лоб и щеки, и натирает порохом, и от того слова видны бывают».
Практику «Слова и дела» в 1762 году отменил Петр III, а пытки просуществовали в России до сентября 1801 года, пока они не были отменены Александром I.
Виллем Монс, шут Балакирев и другие
У Петра Великого в качестве денщика-охранника служил «генеральс-адъютант» Виллем Монс, впоследствии понравившийся его супруге Екатерине и взятый ею в свой двор в качестве камер-юнкера. При Екатерине брат бывшей кукуйской[4] любовницы Петра Анны Монс в полную силу проявил свои способности и скоро занял при ней такое положение, которое заставляло высших сановников империи склонять перед ним свои головы. Достаточно сказать, что сам светлейший князь Меншиков искал у него покровительства. Ловкий, беспринципный «ловец счастья и чинов» Монс, благодаря мздоимству, скоро стал не только самым богатым и влиятельным лицом при царском дворе, но и любовником Екатерины.
Царь Петр мог еще закрывать глаза на казнокрадство и мздоимство, но ходить в роли рогоносца он, естественно, не хотел. Как только он узнал об измене супруги, участь красавчика Монса была решена. Нас в данном случае судьба Монса интересует исключительно с точки зрения того, как работала при Петре «знаменитая» Тайная канцелярия, возглавляемая не менее знаменитым графом П. А. Толстым.
Все началось с доноса.
У Монса служил некто Егор Столетов — «канцелярист коррешпонденции Ея Величества» Екатерины хитрый, коварный и дерзкий человек, о которых на Руси принято говорить «себе на уме». В обязанности канцеляриста входило составление докладов-экстрактов для государыни на основе поступавших на ее имя разных челобитий и прошений. Виллем Монс контролировал этот канал и использовал его в целях личного обогащения. Столетов это быстро смекнул и немедленно закрепил за собой возможность доступа к «пирогу» и собственную незаменимость на этом участке работы. Он составил под себя соответствующую официальную инструкцию, которая обеспечивала ему монопольное право на прием челобитий и которую Монс собственноручно утвердил.
Екатерина, принимая по ходатайствам решения, всецело прислушивалась к Монсу, а Монсом в некоторой степени руководил Столетов. Все шло великолепно, и все были довольны, пока… пока Егорша, внутренности которого буквально распирало от сознания собственной значимости, не стал болтать и хвастаться. Как Монс действовал именем императрицы, так и Столетов, удовлетворяя ходатаев, стал употреблять имя своего начальника. Нескромное поведение канцеляриста стало достоянием Виллема Монса, его сестры Матрены Балк и ее мужа Петра Балка, также приближенного к Екатерине. Адмирал Ф. М. Апраксин предупредил П. Балка о «бездельнике» и «непутевом» мужичке Егорке Столетове, а П. Ягужинский уговаривал В. Монса прогнать Столетова, который «шалил» его именем. М. Балк со слезами на глазах умоляла брата бросить опасного канцеляриста, пока он как следует «не укусил» и не довел семью до виселицы.
— Виселиц-то много! — самоуверенно отвечал Виллем Иванович. — Если сделает Егор какую пакость, то ему виселицы не миновать!
Но не только самоуверенность руководила Монсом — слишком много знал Егорша Столетов о махинациях и взяточничестве своего начальника и не только о них… Не так-то просто было отделаться от наглого и жадного сообщника.
Е. Столетов был не единственный, кто втерся в доверие к Монсу. В «помощниках» у камер-юнкера числился стряпчий Хутынского монастыря, а потом солдат гвардии Иван Балакирев — веселый, остроумный и находчивый человек, склонный к шуткам и балагурству. (Читатель, несомненно, узнал в нем знаменитого шута Балакирева.) Вот этот-то Балакирев, «приняв на себя шутовство», и прилепился к Монсу. В обязанности Балакирева входило поддержание контакта между Монсом и Екатериной и вынюхивание дворцовых сплетен. «Домашний человек» Балакирев был расторопным малым, но слишком невоздержанным на язык.
Однажды Балакирев встретился со своим приятелем, учеником-обойщиком Иваном Суворовым и поведал тому о «важных» письмах, которые он доставляет от императрицы Монсу, и о том, что к этим письмам пытается получить доступ Столетов. Суворов уже был наслышан об опасном романе Монса с царицей — ему об этом рассказал Михей Ершов, слуга петровского денщика Поспелова. В часы досуга Суворов и Ершов вели на эту тему досужие разговоры, но тут Суворов услышал от Балакирева нечто другое — о письме, в котором содержался рецепт о составе питья. Какого и про кого? А ни про кого, загадочно ответил Балакирев, но намекнул на
Странно, конечно, что о романе царицы болтали обойщики, шуты и денщиковы слуги, а значит, и их господа, в то время как муж ничего пока об этом не подозревал. В подобных условиях доносчик должен был объявиться. И он объявился. Им стал Михей Ершов. Правда, донос несколько задержался, потому что в это время начались приготовления к коронации Екатерины Алексеевны, за которую Виллем Монс должен был быть пожалован званием камергера — Петру I оставалось только подписать указ о камергерстве. Но это не мешало любовнику его августейшей супруги примерять камергерский костюм и называть себя новым чином.
Накануне отъезда царской семьи из Преображенского[5] в Петербург, 26 мая 1724 года, Михей снес донос куда следовало. «Я, Михей Ершов, объявляю: сего 1724 года апреля 26 числа ночевал я у Ивана Иванова сына Суворова, и между протчими разговорами говорил Иван мне, что, когда сушили письма Виллима Монса, тогда-де унес Егор Михайлов (сын Столетов!) из тех писем одно письмо сильненькое, что и рта разинуть боятся…» Михей Ершов не побоялся: он поведал Тайной канцелярии о рецепте «питья про хозяина», который находится у денщика Поспелова, и не преминул добавить, что «Егорка-де подцепил Монса на аркан!».
Допросили Смирнова, на которого ссылался Ершов, и убедились, что дело пахнет серьезным — покушением на жизнь его императорского величества! И что же: всех причастных к болтовне поволокли в застенок Тайной канцелярии, и застенок огласился воплями истязуемых? — спрашивает Семевский и отвечает: ничуть не бывало. Донос канул в воду или провалился сквозь землю. И тот, кто не дал ему хода, по всей видимости, предупредил Екатерину.
Государыня пребывала в полном здравии и перед своей коронацией находилась на верху блаженства. Но 26 мая, в день доноса, с ней сделался сильнейший припадок — род удара. Больной пустили кровь, но лучше ей не стало. По всем церквям был отдан приказ петь молебны о ее выздоровлении, а 31 мая ей стало еще хуже. Петр, не догадываясь о причинах заболевания супруги, был в отъезде, а когда 16 июня вернулся в свой «парадиз», то застал там письмо Екатерины о полном своем поправлении.
Но донос Ершова не пропал — через полгода он откуда-то вынырнет опять.
…8 июля 1724 года Екатерина торжественно въехала в Петербург. По дороге из Москвы в «парадиз» неугомонный болтун Иван Суворов имел разговор с придворным стряпчим Константиновым и рассказал тому о том, как «Монсова фамилия вся приходила к Монсу просить со слезами, чтоб он Егора Столетова от себя отбросил… а Монс отвечал: „Виселиц много!“ И как Егор, сведав про то, сказал: „Он, Монс, прежде меня попадет на виселицу“». Обойщик рассказал, что Столетов домогался какого-то письма Монса, но пока не достал. От того, чтобы шепнуть об «убойной силе» этого письма, Суворов благоразумно удержался. Константинов спросил, почему Монс никак не женится, а Суворов многозначительно отвечал, что если тот женится, то
Разговор шел с глазу на глаз, но, сообщает Семевский кто-то его услышал, зафиксировал на бумаге и на время затаился. Кто? Это остается до сих пор загадкой.
Время шло, отношения между Петром и Екатериной внешне были сердечными, а Монсы и Балки продолжали пользоваться при дворе «кредитом». Биллем Иванович, до чрезвычайности встревоженный доносом, окунулся в хозяйственные и административные хлопоты и снова вернулся к любимому ремеслу стяжательства. Поток приятных и дорогих презентов возобновился. Егор Столетов принимал в этих трудах самое деятельное участие. О том, что «наверху» все успокоилось, свидетельствовала «грамотка» к Монсу от денщика Поспелова. «Государь мой, братец Виллим Иванович, — писал вполне „любительно“ денщик, — покорно прошу вас, моего брата, отдать мой долший поклон моей милостивой государыне матушке, императрице Екатерине Алексеевне; и, слава богу, что слышим ея величество в лутчем состоянии; дай Боже и впред благополучие слышат. Остаюсь ваш моего друга и брата слуга Петров Поспелов». Цидулка ласкала слух и успокаивала.
Прошла коронация Екатерины Алексеевны, а с ней пролетело лето, и наступила осень. И тут, 5 ноября, объявился донос Михея Ершова. Кто «колупнул» дело Монса: Поспелов, Ягужинский, Макаров, Меншиков, Толстой, остается до сих пор непонятным. Все упомянутые лица зависели от милости императрицы и ни доносчиками, ни реаниматорами процесса против Монса выступать не могли. Быть может, это был А. И. Ушаков, правая рука П. А. Толстого в Тайной канцелярии? Уж он-то не терпел Виллема Ивановича — это точно. Но ведь и он тоже зависел от милости царицы. Непонятно.
Петр о доносе Ершова мог узнать только от какого-то анонима, направившего царю письменное предупреждение. Достоверно известно, что в начале ноября некто принес письмо лакею царя Ширяеву. Каково было его содержание, куда оно исчезло и от кого поступило, история сведений не сохранила. Но из описи 1727 года, сделанной рукой Ивана Черкасова, помощника кабинет-секретаря Макарова, однозначно явствует, что письмо касалось дела Монса: «Пакет, а на нем написано: письмо подметное, принесенное в пакете к Ширяеву в ноябре 1724 года, вместо котораго указал его императорское величество положить в тот пакет белой бумаги столько же, и сожжено на площади явно. А сие письмо указано беречь…» Итак, чтобы усыпить бдительность Монса, Петр приказал письмо сжечь, вложив в конверт для вящей убедительности чистую бумагу — таково было отношение царя ко всем анонимным письмам, но не к этому. Его он приказал сохранить!
5 ноября в Тайную канцелярию был взят Иван Суворов. Он рассказал все, что узнал от Балакирева и что письмо с рецептом для питья Столетов снес кабинет-секретарю Макарову, а тот передал его Поспелову. Пока ни слова об адюльтере, и царь мог отнестись ко всему как к заурядному на Руси делу. Розыск продолжился на следующий день, но 7 ноября прошел без допросов. Не в этот ли день неизвестное лицо проинформировало государя о том, что делается в его собственной семье? И что за совпадения: фурьерский журнал, ведущийся так неукоснительно и скрупулезно, именно за этот день никаких сведений о том, чем занимался Петр, не содержит.
Зато хорошо известно, что царь делал 8 ноября 1724 года. Это было воскресенье, и Петр поехал в Петропавловскую крепость, где в одном из ее застенков его ждали Ушаков и Черкасов (последний должен был записывать показания), а рядом трепетали от страха Суворов, Столетов и шут Балакирев. Начали с Балакирева. Шут показания Суворова в основном подтвердил, но были и некоторые противоречия, которые шут объяснил своей забывчивостью. Балакиреву устроили очную ставку с Суворовым — шут стоял на своем, и тогда его императорское величество приказал вздернуть его на дыбу. Висение с вывернутыми руками развязало язык «домашнему человеку» Монса, он стал многое рассказывать о махинациях и взятках своего хозяина, но о письмах между ним и царицей ни слова не произнес. Спросили Столетова, но ничего нового от него тоже не узнали. Потом вернулись к словоохотливому Суворову, и он сообщил даже то, о чем его не спрашивали — о своем разговоре со слугой Поспелова.
Это было что-то. Петр поехал за объяснениями к своему денщику. Что произошло между царем и Поспеловым, никто не знает. Царь вернулся в Зимний дворец, поужинал вместе с супругой и придворными, среди которых был и Виллем Иванович. Монс был в этот вечер в ударе и, как вспоминал саксонский посол Лефорт, «долго имел честь разговаривать с императором, не подозревая и тени какой-нибудь немилости». Перед тем как встать из-за стола, Петр спросил Монса о времени.
— Десятый час, ваше величество, — ответил тот.
— Ну, время расходиться! — С этими словами царь отправился в свою комнату. Придворные тоже начали расходиться. Монс, придя домой, разделся и закурил трубку. И тут в комнату вошел «инквизитор» Ушаков. Андрей Иванович объявил фавориту, что с этой минуты он арестант, взял у него шпагу, ключи, запечатал бумаги и отвез несчастного камергера к себе на квартиру.
На квартире Монса ждал сюрприз — на пороге стоял Петр.
— А, и ты тут! — сказал он, окидывая Монса презрительным взглядом и с редким для себя самообладанием удерживаясь от гнева. Он не стал допрашивать дрожавшего от страха камергера и ушел, оставив его терзаться угрызениями совести до утра. Утром в понедельник, 9 ноября, его свезли в Петропавловскую крепость. Взятки, подарки, лихоимство Монсов и Балков царя интересовали мало — известием об измене жены он был поражен в самое сердце, и нужно было стереть любовника с лица земли. Немедленно!
…Петропавловский застенок. По углам чадят светильники, но их слишком мало, а помещение слишком мрачно, чтобы дать свет. По стенам забегали бесшумные тени: служители Тайной канцелярии вносят ворохи всевозможных бумаг, изъятых по обыску в доме камергера. Пришел Петр и дал приказ ввести арестанта. Монс опускает голову, потому что на царя невыносимо смотреть — столько гнева, жажды мести и презрения сконцентрировалось в его глазах, и Монс не выдерживает, начинает дрожать всем телом и падает в обморок…
Ему открыли кровь и по приказу царя унесли под караул, чтобы дать там ему время оправиться. Царь с жадностью принялся за бумаги. «Противных» документов было много, слишком много. Но до нас дошли лишь те, которые уличали Монса во взятках. «Те» доказательства исчезли. Вряд ли Петр рискнул оставить свой позор на суд потомков. По всей видимости, все было сожжено.
Понедельник 9 ноября был для Петербурга кошмарным днем. Город замер от испуга, узнав об аресте фаворита. В покоях Зимнего дворца весть передавали шепотом, по секрету. По дворцу, подобно призракам, бесшумно перемещались фрейлины, денщики; императрица заперлась в своих внутренних покоях, а в канцелярии в ворохах бумаг все рылся и рылся царь Петр…
Историки приводят душещипательные сцены объяснения Петра с супругой с битием венецианских зеркал, с пощечинами, громкими словами. И лишь фельдмаршал Репнин своим заступничеством спас изменницу Екатерину. Документов на этот счет нет. Все прочее — досужий вымысел, и лучше об этом помолчать, как справедливо говорит М. И. Семевский.
…10 ноября Монс снова был приведен к государю. Разговор происходил без посторонних, царь дневников не вел. О чем царь говорил с камергером, осталось тайной. После допроса утомленный Петр ушел обедать; отдохнувши, вечером отправился на именины к капитану Гослеру. Очевидец свидетельствует, что государь был очень весел.
11 ноября Монса перевезли в Зимний дворец, где заседал суд по делам первой важности и где допросы продолжились. По свидетельству некоторых современников, Монс в те дни внешне страшно переменился, но стоял на том, что никакой вины за собой не знает. По воспоминаниям упомянутого уже Лефорта, Монс во всем признался, и пыток к нему не применяли. Императрица якобы просила супруга о помиловании Монса, но ей было отвечено: «Не в свои дела не встревать». Документы следствия показывают, что Лефорт был прав — камергер всю свою вину признал. Иначе как он мог избежать дыбы? Да ничего иного ему и не оставалось.
А следствие длилось. На допросы были вызваны все члены семьи Монсов и Балков. Вопросы и ответы касались все тех же «челобитных». Все остальное Петр уже давно узнал сам и копаться в своем белье Тайной канцелярии не позволил.
14 ноября состоялось первое заседание «высшего суда», включавшего девять заседателей. Черкасов читал протоколы допросов фигуранта дела и всех свидетелей, заседание закончилось заключением продолжить слушание дела на следующий день. За окном раздавались барабанные дроби и зычный голос, приглашавший новых свидетелей и доносчиков по делу. Всем было ясно, что дело кончится плохо и для тех, кто проигнорирует эти призывы. И новые доносчики и свидетели шли на заседания суда…
Расторопный Черкасов готовил приговор, в котором не содержалось и намека на прелюбодейство обвиняемого с царицей.
Приговор был короток и ясен: Монса казнить, а все его движимое и недвижимое имущество взять в казну. Столетова — бить кнутом и сослать на 10 лет в Рогервик. Балакирева — бить батогами и в Рогервик на три года. Петра Балка — капитаном, а пажа Балка, его брата — урядником в гилянские новонаборные полки. На улицах Петербурга были развешаны объявления следующего содержания:
«1724 года, ноября в 15-й день, по указу его величества императора и самодержца Всероссийскаго объявляется во всенародное ведение: завтра, то есть 16-го числа сего ноября в 10 часу пред полуднем будет на Троицкой площади экзекуция бывшему камергеру Виллему Монсу да сестре его Балкше, подъячему Егору Столетову, камер-лакею Ивану Балакиреву — за их плутовство… А подлинное описание вин их будет объявлено при экзекуции».
Говорят, перед казнью царь Петр встретился с Монсом и сказал ему по-немецки:
— Мне очень жаль тебя потерять, но иначе быть не может.
И Монсу отрубили голову, и тело его с неделю лежало на эшафоте. А когда помост стали ломать, то останки подняли на колесо на всеобщее обозрение. Петр якобы как-то специально поменял свой ежедневный маршрут и провез «душеньку-Катеньку» мимо этого колеса. Вероятно, лицемерка Скавронская натянуто улыбалась и делала вид, что ничего не происходит. А может, достала платочек и украдкой смахнула набежавшую слезку[6].
Феминизация переворотного дела
Вслед за стрельцами пришла гвардия.
Первые гвардейские полки — элитные войсковые части России вплоть до падения династии Романовых в 1917 году — появились на свет божий благодаря «потешным» играм малолетнего Петра I. Потешные батальоны, набранные из дворян, холопов, придворных слуг, были развернуты в два регулярных полка, поселенных в селах Преображенском и Семеновском и от них получивших свои названия. Рядовой и сержантский состав их рекрутировался из русских, а офицерский на первых порах почти полностью состоял из иностранцев.
Днем основания Российской императорской гвардии считается 30 мая 1700 года, когда в этот день своего рождения Петр I провозгласил создание лейб-гвардии Преображенского и Семеновского полков. Покровителем гвардии был назван святой Андрей Первозванный, а ее девизом — надпись на этом ордене: «За веру и верность». Измайловский полк и Конная гвардия были учреждены уже в царствование Анны Иоанновны[7].
Итак, в начале XVIII века под развернутыми знаменами и под барабанный бой на авансцену российской истории вышли гвардейские полки, чтобы сыграть свою, отведенную им Провидением, роль ударной силы решения спорных династических проблем. Гвардейцы после царствования Петра и до Бородина в общем-то мало стяжали себе славы на полях сражений, зато весьма и весьма преуспели по части дворцовых переворотов. На протяжении всей послепетровской эпохи гвардия принимала самое активное участие в целой серии дворцовых заговоров, сбрасывая или возводя на престол самодержцев. В. О. Ключевский писал: «Абсолютная власть без оправдывающих ее личных качеств носителя обыкновенно становится слугой или своего окружения, или общественного класса, которого она боится и в котором ищет себе опоры. Обстоятельства сделали у нас такой силой дворянство с гвардией во главе».
Петр I умер 28 января 1725 года, не написав завещания и оставив, таким образом, после себя вопрос о престолонаследнике открытым. Эта мина замедленного действия немедленно привела к столкновению интересов двух придворных партий: недовольной Петровскими реформами родовитой знати, сделавшей ставку на его десятилетнего внука (сына убиенного царевича Алексея), с «птенцами Петра» — Меншиковым, Толстым, Ягужинским и другими, тесными узами связанными с вдовствующей императрицей.
Разгоревшимся спорам и шумному выяснению отношений между ними у комнаты умирающего государя положили конец пришедшие под барабанный бой под окна Зимнего дворца по приказу Меншикова молодцы — гвардейцы Преображенского и Семеновского полков под командованием генерал-аншефа И. И. Бутурлина (1661–1738), решившие исход дела в пользу Екатерины I.
Это был дебют гвардейцев на политической сцене России, показавший подлинную силу этой военной касты[8]. И втянулись в это весьма прибыльное дело красавцы-усачи, да и грех было не втянуться после того, как на них пролился прямо-таки дождь всяческих наград, званий, подарков и прочих милостей благодарных императоров, а особенно императриц, 70 лет правивших Россией после смерти Петра I. И пошла плясать гвардия на паркетах Зимнего дворца под грохот барабанов, топот ботфортов и бряцание шпор…
Первой жертвой гвардейской камарильи при непродолжительном правлении Петра II стал сам автор первого «гвардейского» переворота — светлейший князь, герцог Ижорский и Козельский, генералиссимус Александр Данилович Меншиков, арестованный гвардейцами по приказу царя и высланный в Березов, где он и закончил свой жизненный путь. Его место при царе Петре II заняли другие временщики — князья Долгорукие.
Внук Петра I — Петр II (Алексеевич), правивший после Екатерины I всего три года, в 14-летнем возрасте внезапно заболел оспой и вскоре умер. Князья Долгорукие, стремившиеся женить его на своей дочери и племяннице княжне Екатерине Долгорукой, незадолго до его смерти составили фальшивое завещание, в котором обрученная невеста императора объявлялась императрицею и наследницей престола. Лишь только Петр II испустил дух, как ее брат князь Иван Алексеевич Долгорукий вышел из комнаты со шпагою наголо в руке и закричал: «Да здравствует императрица Катерина!» — но так как на этот возглас, не подкрепленный боем гвардейских барабанов и маршем гвардейских полков, никто не откликнулся, то он, убедившись в тщетности своего авантюрного плана, вложил шпагу в ножны, отправился домой и предал огню злополучное завещание.
Без гвардейцев государственные перевороты не получались.
После Петра II у руля власти встала племянница Петра Анна Иоанновна, вдова герцога Курляндского, мирно жившая до этого в Митаве. Самодержавная власть императрицы была на первых порах ограничена «кондициями» так называемого Верховного тайного совета («верховники»), попытавшегося оставить за собой реальную власть в империи. Как известно, «верховники» смогли прожить без самодержавной власти всего 37 дней: 25 февраля 1730 года, склонив на свою сторону гвардию, Анна Иоанновна покончила с номинальным двоевластием и де-юре стала самодержицей Российской. Правителем де-факто был привезенный ею из Митавы обер-камергер из небогатого и недревнего курляндского дворянского рода Иоганн Эрнст Бирон[9], ставший фаворитом императрицы. Для упрочения своего положения, как отмечалось выше, Анна Иоанновна учредила третий гвардейский полк, который по имени любимого ею подмосковного села назван был Измайловским и который целиком состоял из… прибалтийских немцев. Скоро полк пойдет в дело — с его помощью на русский престол взойдет еще одна немецкая — Анхальт-Цербстская — принцесса.
Бездетная Анна Иоанновна перед своей смертью в октябре 1740 года передала престол самому молодому в истории династии Романовых императору — двухмесячному сыну своей племянницы Анны Леопольдовны, дочери ее старшей сестры Екатерины Ивановны — Ивану VI Антоновичу, отцом которого был принц Брауншвейгский Антон Ульрих. Регентом при нем был назначен все тот же Бирон, но регентство его продлилось всего три недели — до 9 ноября 1740 года. В тот день, а вернее ночь, гвардейцы под командованием фельдмаршала Бурхарда Кристофа Миниха (1683–1767) арестовали Бирона, вытащив его прямо из теплой постели в спальне несохранившегося до наших дней деревянного Летнего дворца в Летнем же саду. При этом чуть не произошел конфуз: подполковник К. Г. Манштейн, который по приказу Миниха вошел во дворец во главе команды гвардейцев, чтобы арестовать Бирона, в поисках его спальни заблудился в темных дворцовых переходах и чуть не провалил переворот. Гвардейцы еще плохо освоились с обстановкой в царских покоях, потом этот недостаток они исправят.
Как писал в 1873 году в журнале «Русская старина» С. Шубинский, «герцога Бирона и его жену, спавших на широкой двуспальной кровати, разбудили и приказали повиноваться; однако не тут-то было, Бирон соскочил на пол и попытался спрятаться под кроватью, так что произошла потасовка и солдатам пришлось пустить в дело приклады… Потом Бирона кое-как одели (накинули на него солдатскую шинель), посадили в карету и повезли сначала в Зимний дворец, а потом — в Шлиссельбургскую крепость. Как все свергнутые тираны, Бирон сразу же впал в отчаяние и начал праздновать труса. После ареста он падал в обморок, плакал; по дороге в Шлиссельбург предлагал охране золото и драгоценности, умоляя допустить его к ногам Анны Леопольдовны… Герцога Курляндского судили, приговорили к четвертованию, но правительница Анна заменила казнь ссылкой».
После свержения Бирона Анна Леопольдовна получила регентство над своим малолетним сыном, а ее муж Антон Ульрих, не выиграв ни одного сражения, стал вторым в истории России (после Меншикова) генералиссимусом. Впрочем, регентство матери императора Ивана VI Антоновича, которому «стукнуло» всего два месяца и шесть дней, было номинальным: вслед за Бироном недолго правил и Миних, а после его отставки весной 1741 года власть перешла в руки хитрого и осторожного вице-канцлера, немца Андрея Ивановича Остермана[10].
Правление Анны Леопольдовны, характеризовавшееся немецким засильем у трона, было недолгим. 25 ноября 1741 года дочь Петра I Елизавета Петровна с ротой гвардейцев того же Преображенского полка захватила Зимний дворец, арестовала Брауншвейгскую фамилию и отправила их всех вместе с младенцем-императором в ссылку в Холмогоры, где они содержались почти сорок лет в особой тюрьме[11].
Будучи еще цесаревной, Елизавета-Петровна приблизила к себе прапорщика лейб-гвардии Семеновского полка, молодого красавца-дворянина незнатного рода, но ловкого, решительного и энергичного Алексея Яковлевича Шубина, страстно влюбилась в него и ввела в свою маленькую свиту ездовым. Через этого любимца рядового и офицерского состава гвардии цесаревна сблизилась с ней и усилила свою популярность в войсках.
Русский писатель и историк Д. Л. Мордовцев по этому поводу говорит следующее: «У гвардейцев, по старому русскому обычаю, она крестила детей, бывала на их свадьбах. Как некогда стрельцы за царевну Софью Алексеевну, гвардейцы готовы были головы сложить за свою обожаемую красавицу цесаревну… Шубин поднял Елизавету Петровну в глазах войска, которое еще продолжало чувствовать, что оно оставалось войском ее отца, „солдатского батюшки-царя“. По русскому обычаю каждый солдат-именинник стал свободно приходить к своей цесаревне, к своей „матушке“, и приносил ей, попросту, именинного пирога, а ласковая цесаревна подносила ему чарку анисовки и сама выпивала за здоровье именинника. Матушка-цесаревна села в сердце каждого солдата, тут и Шубин, со своей стороны, нашептывал, что дочь-де она Петра Великого, да сидит в сиротстве, и солдатики уже проговаривались, что Петровой-де дочери „не сиротой плакаться“, а сидеть бы ей на отцовском престоле».
Такая популярность цесаревны в войсках не могла пройти мимо внимания тайного надзора, учиненного за ней по приказу Анны Иоанновны, прекрасно помнившей о духовном завещании ее матери, Екатерины I, согласно которому в случае смерти императора Петра II русскую корону должна получить одна из ее дочерей. По приказу Анны Иоанновны Алексей Шубин, мечтавший к тому времени стать женихом цесаревны, в 1731 году был схвачен и сослан от греха подальше на Камчатку. Прошли еще десять долгих лет, прежде чем мечта Елизаветы Петровны взойти на престол стала явью.
События развивались следующим образом: 23 ноября 1741 года на куртаге 22-летняя правительница Анна Леопольдовна встретилась с 31-летней цесаревной Елизаветой Петровной и сделала ей реприманд за тайные переговоры с французским послом де ля Шетарди и чересчур вольные отношения с гвардейцами Преображенского полка. Цесаревна обещала исправиться.
24 ноября 1741 года Анна Леопольдовна отдала приказ гвардейским полкам готовиться к походу в Финляндию на войну со шведами, который мог перечеркнуть все планы Елизаветы использовать эти части для своего «восшествия на престол» и заставил ее ускорить приближение мечты. Ночью 25 ноября Елизавета отправилась в санях из своего дворца, который находился вблизи Марсова поля, к слободе Преображенского полка, размещавшейся вблизи нынешнего Преображенского собора на улице Пестеля.
Пока сани несутся по морозным улицам Петербурга, попробуем рассмотреть эскорт Елизаветы. При ближайшем рассмотрении эти люди, едущие вместе с ней в одних санях навстречу неизвестности, представляют собой довольно занятную картину. Во-первых, мы видим личного врача цесаревны, лейб-медика Йоханна Германа (Ивана Ивановича) Лестока, немца французского происхождения (из французских гугенотов, переселившихся в Германию, «лесток» по-французски — «меч»), будущего графа и тайного советника. С ним рядом — его приятель, некто Шварц, немец без определенных занятий (впрочем, немец тогда являлся профессией). На запятках едет сержант Преображенского полка Грюнштейн, крещеный еврей, служивший Елизавете в качестве «связника» со своим полком[12]. И, наконец, на облучке саней в роли кучера сидит единственный представитель русского дворянства в этой пестрой компании — Михаил Илларионович Воронцов (1714–1767), в то время камер-юнкер «малого двора» Елизаветы, входивший в ее ближайшее окружение. Он был еще секретарем цесаревны и на фоне гвардейских солдафонов выделялся своей образованностью и умением владеть пером. Впоследствии М. И. Воронцов станет одним из составителей манифеста о «восшествии на престол» Елизаветы, получит графский титул, должность вице-канцлера и чины действительного тайного советника и государственного канцлера.
Надо полагать, всех их мучила одна неотвязная мысль о том, не приняла ли Анна Леопольдовна после нервного объяснения с цесаревной каких-либо мер по защите своего трона. Но, к счастью для них и к несчастью для нее и ее семьи, правительница совершила непоправимую ошибку, понадеявшись на то, что эта беседа профилактического характера остудит цесаревну и ее ближайшее окружение.
В журнале «Русская старина» в переводе с французского в 1870 году были опубликованы «Записки» придворного брильянтщика швейцарца Иеремии Позье о пребывании его в России в 1729–1764 годах. В записках Позье дает в целом объективную картину переворота 25 ноября 1741 года, свидетелем которого он был в Петербурге. Он, в частности, пишет о том, как секретарь французского посольства де Вальденкур «вручил червонцы господину Лестоку» для передачи гвардейскому полку.
Далее он продолжает: «Было около полуночи, когда они приехали. Принцесса, вышедшая из саней, вошла в первую казарму и явилась солдатам, спрашивая их: „Признаете ли вы меня за дочь вашего императора батюшки Петра I?“ Они все поклонились ей в ноги, отвечая, что признают. Она сказала: „Готовы ли вы помочь мне сесть на престол, который у меня отняли?“ Они все отвечали, что будут ей повиноваться во всем, что она им станет приказывать… Она велела тремстам человекам следовать за ее санями и впереди их поехала во дворец… Она вышла из саней в сопровождении трех лиц своей свиты (очевидно, Лестока, Воронцова и Грюнштейна. —
Согласно распространенной в то время легенде, гвардейцы подхватили вылезшую из саней и не поспевавшую за ними в снегу Елизавету на свои широкие плечи и буквально внесли ее во дворец. Если это было действительно так, то расхожее утверждение о том, что власть она получила на штыках гвардейцев, не совсем точно: на трон ее в буквальном смысле слова внесли на солдатских плечах. На отчеканенной позже медали историю, как водится, поправили: на ней она изображена в длинном до пола платье с декольте, идущая впереди строя солдат.
Те три сотни — точнее 347 человек — солдат Преображенского полка, которые помогли ей захватить престол, вошли в историю под именем «лейб-компании» (называемой также «царской ротой»). Всех их благодарная царица возвела в дворянское достоинство и щедро наградила деньгами, чинами и крепостными крестьянами. По ее приказу всем 347 преображенцам были срочно изготовлены так называемые «лейб-компанейские» дворянские гербы, на которых был краткий девиз: «За верность и ревность». («Ревность» в смысле ревностности к службе и долгу, разумеется.)
Но, как говорится, мавр сделал свое дело, мавр должен уйти. Никакой реальной властью при дворе эти «ветераны революции», спасшие, по официальной версии, матушку-Россию от «немецкого засилья», не обладали, да и по определению не могли обладать. Их уделом стали постоянное поклонение Бахусу и карточному столу да молодецкие гвардейские забавы, на которые государыня и двор взирали весьма снисходительно к вящей зависти и неудовольствию их менее удачливых сослуживцев и многочисленных недоброжелателей, прозвавших их «тристаканальями».
История политического сыска сохранила немало дел, заведенных на лейб-компанце Елизаветы Петровны, которые, почти постоянно находясь в состоянии большого подпития, часто кричали «слово и дело», то есть делали «ложные изветы», а полицейские рапорты того времени изобилуют уголовными деяниями разных чинов «царской роты»: один из них убил продавца на рынке, не уступившего ему товар по более низкой цене; другой выкрал среди бела дня в одной из лавок молодую прислужницу и продал ее. Многочисленные приказы, призывавшие их вести себя «добропорядочно, как регул требует», ими нагло игнорировались и в течение всего царствования Елизаветы Петровны не исполнялись. Они продолжали бесчинствовать, устраивать пьяные драки, воровать. Когда же их командир генерал-фельдмаршал Людвиг Иоханн Вильгельм принц Гессен-Гомбургский предпринял попытку призвать их к порядку и попытался наказать одного из них за особо безобразную выходку, они обиделись и отказались появляться при дворе. Узнав об этом, Елизавета Петровна перепугалась и приказала немедленно отменить наказание ради их «знатной» службы.
При всей своей внешней легкомысленности, фатальной склонности к нарядам (15 тысяч платьев в гардеробе), балам, театрам, охотам и прогулкам, Елизавета Петровна, раз взяв в свои нежные руки корону и водрузив ее в момент коронации на свою красивую головку, делала все возможное, чтобы удержать ее как можно дольше. Любая подлинная или мнимая попытка лишить ее самодержавной власти или даже дерзнуть ограничить ее в этом вызывала с ее стороны немедленную и беспощадную реакцию. Хотя она категорически запретила проливать кровь во время переворота, — и крови действительно. не было пролито ни одной капли, — а затем указом 17 мая 1744 года фактически отменила смертную казнь в России, ее приговоры по делам о «скопе и заговоре» были достаточно суровы. Она на всю свою жизнь запомнила, сколь легко совершаются дворцовые перевороты.
Наиболее реальным из них, по нашему мнению, было дело 1742 года, по которому привлекались камер-лакей Александр Турчанинов, прапорщик Преображенского полка Петр Квашнин и сержант Измайловского полка Иван Сновидов, замышлявшие свержение и убийство императрицы Елизаветы. Они представляли довольно многочисленные круги тех гвардейцев, кто не был доволен переворотом и тем, что все лавры, почести и невиданные для остальной гвардии привилегии за него получили лишь 347 компанцев[13]. Турчанинов же, как лакей, служивший при дворе, мог быть для них незаменимым проводником к спальне императрицы, что было крайне важно с учетом имевшегося прецедента с едва не провалившимся арестом Бирона, с чем мы упоминали выше.
Менее реален был другой заговор, «открытый» в 1743 году одним из упоминавшихся нами фаворитов императрицы, ее лейб-хирургом графом Й. Г. Лестоком, донос которого был фактически нацелен на его главного соперника при дворе вице-канцлера графа А. П. Бестужева-Рюмина. Лесток донес императрице, что против нее составляется заговор и что заговорщики будто бы при помощи камер-лакея (опять!), подающего закуски, хотят ее отравить и восстановить прежнее правительство с регентством Анны Леопольдовны.
Характерна реакция двора на весть об этом заговоре. Вот как ее красочно описывал один из современников этого события: «Я не в силах изобразить тот ужас, который распространился при известии о заговоре… Во дворце бодрствуют царедворцы и дамы, страшась разойтись по спальням, несмотря на то, что у всех входов и во всех комнатах стоят часовые. В видах усиления их бдительности, именным указом повелено кабинету давать солдатам, которые в ночное время содержат пикет… у покоев императрицы на каждый день по десяти рублей. Бдительность и рвение телохранителей усилено, но именитые особы не ложились в постель на ночь, ждали рассвета и высыпались днем. От всего этого… беспорядок и общая неурядица во всем с каждым днем усиливаются».
По городу разослали патрули. В конце концов по этому делу были арестованы и подвергнуты пыткам генерал-поручик Степан Лопухин, его жена — статс-дама, признанная при дворе красавица Наталья Лопухина, жена брата вице-канцлера, обер-гофмаршала двора графа Бестужева-Рюмина (старшего) Анна Бестужева и несколько гвардейских офицеров, приятелей Степана Лопухина. В результате этой дворцовой интриги, усугублявшейся тем, что Наталья Лопухина имела неосторожность появиться на каком-то балу во дворце в точно таком же наряде, как и сама царица (совершенно ужасный проступок с точки зрения любой красивой женщины, а не только императрицы!), основные фигуранты по этому, также как и по предыдущему, делу были приговорены к битью кнутом, вырезанию языка и ссылке в Сибирь, с конфискацией всего имущества, прочие — только к битью кнутом или плетьми[14] и ссылке в Сибирь или к разжалованию из гвардии с понижением в чине. Так закончилось это громкое, но, в сущности, малозначительное по своей реальной угрозе для трона дело, получившее название «лопухинского заговора».
Весьма примечательной для елизаветинского сыска стала громкая история с французским посланником маркизом Шетарди, считавшимся личным другом императрицы. Именно маркиз вместе со шведским послом Нолькеном в конце 1740 года через личного врача цесаревны И. Лестока вступил в переговоры с Елизаветой и обещал всяческую поддержку в случае восшествия на престол. И хотя переворот произошел без всякого участия Шетарди, он поспешил представить себя в качестве главной его пружины и заслужил в обществе репутацию «своего человека» в Зимнем дворце.
Франция желала втянуть Россию в союз против Австрии, чему сильно противился канцлер А. П. Бестужев-Рюмин, и Шетарди стал с помощью Лестока плести против канцлера интриги. Но Бестужев-Рюмин оказался хитрее маркиза: служба перлюстрации перехватывала все письма посла и давала их читать канцлеру. Чтиво было довольно занимательное: француз, раздосадованный препятствиями, возникшими на пути заключения антиавстрийского союза, писал в Париж отчеты, не скрывая своего презрения к императрице, ее министрам и нравам, царившим при ее дворе:«…любовь к самыя безделицы, услаждение туалета четырежды или пятью на день, повторенное и увеселение в своих внутренних покоях всяким сбродом… все ея упражнения составляют».
Некоторые свои письма уверенный в своей безопасности и безнаказанности маркиз даже не шифровал. Но и шифрованные письма не составляли препятствий для Бестужева-Рюмина. В его распоряжении был ученый-математик X. Гольдбах, который был «…в состоянии… вашему сиятельству… как скоро вы мне токмо приказать изволите, и цифирный ключ вручить, способом которого каждому, который по-французски разумеет, все иныя той же цифири пиесы дешифровать весьма легко будет». А. П. Бестужев-Рюмин приказал, и Гольдбах скоро вручил канцлеру цифирный ключ, а уж по-французски русские уже тогда достаточно разумели. В результате императрице Елизавете скоро был представлен «меморандик» по перлюстрированной корреспонденции Шетарди. разгневанная Елизавета тут же подписала указ главе Тайной канцелярии А. И. Ушакову: «…к французскому бригадиру маркизу Шетарди немедленно поехать и ему имянем нашим объявить, чтобы он из нашей столицы… в сутки выехал».
Изумление французского посла не поддавалось описанию. Он был буквально поражен на месте и не мог вымолвить ни слова. Когда же он оправился от удара и стал было что-то приводить в свое оправдание, Ушаков добавил еще «горяченькой» информации, и маркиз окончательно сник. Он даже не мог сослаться на свою дипломатическую неприкосновенность, потому что, возомнив себя «другом» Елизаветы, он пренебрег вручением ей верительных грамот. В момент своей высылки маркиз оказался обычным частным лицом, а не представителем своего короля! «По всему видно, что он никогда не чаял, дабы столько против его доказательств было собрано, — писал канцлер М. И. Воронцову, — а когда он оныя услышал, то еще больше присмирел, а оригиналы, когда показаны, то своею рукою закрыл и отвернулся, глядеть не хотел»[15].
В июне 1745 года Елизавета Петровна в сопровождении свиты выехала из Петербурга в Ревель, где наблюдала за маневрами флота, а затем прибыла в порт Рогервик — бухту в Финском заливе, где в 1723 году Петр I заложил крепость и порт. Отсюда она должна была следовать в Ригу, но внезапно изменила свое решение и срочно вернулась в Петербург. Вот что по этому поводу пишет Екатерина II в своих «Записках»: «Многие ломали себе голову, чтобы отгадать причину этой перемены; несколько лет спустя основание тому раскрылось. При проезде… через Ригу один лютеранский священник, сумасшедший или фанатик, передал… письмо или записку для императрицы, в которой он ее увещевал не предпринимать этого путешествия, говоря, что она подвергнется там величайшей опасности, что соседними врагами Империи расставлены люди, — подосланные ее убить… Это писание было передано Ее Императорскому Величеству и отбило у нее охоту ехать дальше; что касается священника, то он был признан сумасшедшим, но поездка не состоялась».
Рисковать своей священной жизнью Елизавета Петровна явно не хотела.
В журнале «Русская старина» за 1871 год приводится следующее свидетельство ее современника: «От излишнего страха императрица Елисавета переменяла опочивальни и приказывала в тех комнатах с нею ночевать людям, разумеется, из низкого звания, но облеченным ее доверенностью. Так, один из камердинеров ложился близ самой ее кровати, и, когда она ночью чувствовала потребность встать, переходя через него, пробуждала его, он, прикасаясь к ней рукою, называл ее „лебедь белая“, — в память чего и дано ему прозвание Лебедев. Чтобы наскоро нагреть комнату, которая казалась ей неимоверно холодною, она приказывала созывать гвардейских караульных офицеров и прочих дежурных придворных чиновников».
Гораздо серьезнее было дело арестованного в 1754 году поручика Бутырского пехотного полка Иосифа Батурина, планировавшего арест Елизаветы Петровны и убийство ее фаворита и тайного морганатического супруга генерал-фельдмаршала графа А. Г. Разумовского, командира «лейб-компании». Конечной целью заговора было возведение на престол великого князя Петра Федоровича. Батурин имел сообщников в гвардии и даже своих людей в «лейб-компании». Он пытался также привлечь к заговору солдат одного из батальонов Преображенского полка. В исторических бумагах, собранных К. И. Арсеньевым, по этому поводу говорится следующее: «Солдат он обнадеживал… что которые-де будут к тому склонны, то его высочество теми капитанскими рангами и будут на капитанском жалованье, как ныне есть лейб-компания».
Батурин, как до него и Турчанинов, играл здесь на слабой струнке солдат и их зависти к привилегиям лейб-компанцев. Авантюрист не побоялся даже подстеречь на охоте великого князя Петра Федоровича и попытаться привлечь его к заговору, но наследник престола, перепугавшись до смерти, тем не менее о встрече с ним императрице не сообщил. Заговор все-таки был раскрыт, и Батурин заключен сначала в Петропавловскую крепость, где он в 1767 году настолько расположил к себе охрану, что чуть было не совершил оттуда дерзкий побег[16], а потом был сослан на Камчатку.
Но и там он не угомонился и в 1771 году учинил новый бунт, в результате которого вместе с другими мятежниками захватил судно и попытался бежать на нем за границу. Наконец-то побег ему удался, но вмешалось Провидение, и после долгого плавания по трем океанам он умер на судне у берегов Мадагаскара, так и не обретя долгожданной свободы.
Журнал дежурных генерал-адъютантов за 1748 год сохранил нам следующее распоряжение Елизаветы Петровны: «Какой тот человек, который Ея и. в. в Петергофе поднес ружье, из коего стреляют ветром — допросить и на допросе взять, под лишением живота, обязательство, чтобы ему впредь таких запретительных ружей в России не делать». Мастера, немецкого оружейника Йоханна Гута, вскоре нашли. Е. В. Анисимов по этому поводу совершенно справедливо замечает: «Думаю, что этот запрет на пневматическое оружие в России был связан с боязнью государыни за свою жизнь».
М. И. Семевский в исследовании о графе Лестоке приводит любопытный эпизод из дел Тайной канцелярии за 1762 год, в котором речь идет о беглом солдате, показавшем на допросе, что какой-то польский ксендз «научил его учинить злое дело к повреждению высочайшего Ея и. в. здравия и дал ему для того порошки и говорил-де, чтобы оные, где государыня шествие иметь будет, высыпать на землю». Оказалось, что он не только испытал этот взрывной порошок на курах, которым оторвало ноги, но и «для учинения онаго злого намерения, наряжаясь в офицерское платье, ходил во дворец и ездил в Царское Село, токмо-де того злого своего намерения не учинил он от страху». Очевидно, что недостаточно строгий режим охраны царских резиденций при Петре I продолжился и во время правления «дщери Великого Петра»[17].
Как бы то ни было, но Елизавета Петровна, до конца своей жизни простодушно верившая в возможность проехать в Англию сухопутным путем, благополучно процарствовала 20 лет, заслужив в поэме А. К. Толстого титул «веселой царицы», и умерла естественной смертью от «грудной болезни». Как метко заметил историк В. О. Ключевский: «Елизавета была умная и добрая, но беспорядочная и своенравная русская барыня XVIII века, которую по русскому обычаю многие бранили при жизни и тоже по русскому обычаю все оплакали по смерти».
Императрица Елизавета Петровна, ставшая последней представительницей русской линии династии Романовых, умерла в 1761 году, официально не вступая в брак и не имея законнорожденных детей, поэтому трон по ее воле унаследовал племянник, внук Петра I — Петр III Федорович (сын старшей дочери Петра I и Екатерины I — Анны Петровны и герцога Шлезвиг-Голштейн-Готторпского Карла Фридриха'), с которого началась Голштейн-Готторпская линия династии Романовых.
Петру III, радевшему больше о судьбе своей Голштинии, довелось повелевать громадной Россией всего полгода. 28 июня 1762 года гвардия низложила его и посадила на трон его супругу Екатерину II Алексеевну, урожденную Софию Фредерику Августу принцессу Анхальт-Цербстскую. 6 июня 1762 года он был убит во дворце в Ропше охранявшими его гвардейцами во главе с одним из фаворитов царицы графом Алексеем Григорьевичем Орловым.
«Золотой век» правления Екатерины II продолжался 34 года. Унаследовавший вслед за ней трон ее сын Павел I, отцом которого предположительно принято считать фаворита его матери графа и камер-юнкера Сергея Васильевича Салтыкова, просидел на троне менее четырех с половиной лет и 11 марта 1801 года был убит заговорщиками-гвардейцами, которые возвели на престол его старшего сына Александра I Павловича. На этой трагической ноте прервалась зловещая цепь дворцовых заговоров и переворотов, ударной силой которых на протяжении 76 лет была российская императорская гвардия. Положительную роль в этом сыграла их последняя жертва — император Павел I, который в 1797 году издал новый закон о престолонаследии, так называемое «Учреждение об императорской фамилии», согласно которому российский престол впредь наследовался по праву первородства в мужском колене, от отца к сыну, и женщины могли «идти в бой» лишь в случае пресечения мужской линии. Этим законом был внесен относительный порядок в хаотический процесс престолонаследия, установившийся после Петра I, который наделил себя и своих преемников правом единоличного определения своих престолонаследников по монаршему волеизъявлению. И лишь однажды, когда после смерти Александра I этот порядок был нарушен и в стране на 17 дней сложилась обстановка междуцарствия, декабристы вновь «тряхнули стариной» и, пробудив от затяжного летаргического сна гвардию, 14 декабря 1825 года вывели на Сенатскую площадь Петербурга лейб-гвардии Московский и лейб-гвардии Гренадерский полки, а также Гвардейский морской экипаж.
Но финальный звонок гвардейского беспредела прозвучит значительно позже, когда запасной батальон лейб-гвардии Преображенского полка первым выступит на стороне Февральской революции 1917 года, а Гвардейский морской экипаж, еще до формального отрешения Николая II от престола, во главе со своим начальником великим князем Кириллом Владимировичем, будущим «императором в изгнании», прибудет строем к Таврическому дворцу и предоставит себя в распоряжение Временного правительства. Есть нечто символическое в том, как позорно со-шла с российской исторической арены императорская гвардия, начавшая свой славный боевой путь в качестве основной воинской и охранительной структуры самодержавия и бесславно закончившая его в качестве вооруженной силы революции, ниспровергнувшей самодержавие. Правда, цвет гвардии и ее лучшие кадровые полки, традиционно верные присяге, данной царю и Отечеству, к этому времени уже полегли в болотах во время неудачного наступления русских войск летом 1916 года на реке Стоход[18]. «Феминизация» самодержавной власти в России в XVIII веке привела к тому, что многочисленные дворцовые заговоры и перевороты, о которых речь шла выше, совершались, в сущности, по одной и той же нехитрой схеме. Очередная претендентка на российский престол устанавливала близкие, чаще всего любовные, отношения с обиженным сановником или офицером гвардии и через него оказывала влияние на гвардейцев, недовольных своим положением при дворе и засильем у трона всевозможных авантюристов и проходимцев из числа иностранцев (почти исключительно немцев). При этом в идеологической обработке гвардейцев широко использовалась их «верность» заветам Петра I, раны, нанесенные иностранцами национальному достоинству и чувству россиян, а также их неукротимая страсть к богатству и славе. Такие слова, как бальзам, смазывали грубые гвардейские души и воспламеняли их на подвиг во «славу отечества». Тем более что проникнутые духом военного товарищества и кастовости гвардейцы, несшие караульную службу при дворе и воочию наблюдавшие изнутри дворцовую жизнь со всеми ее интригами, развратом и склоками, уже давно утратили какие-либо иллюзии о божественном происхождении царской власти.
В такой ситуации кому как не красивой женщине с ее врожденным искусством обольщения мужчин самой природой было предназначено направить праведный гнев и недовольство гвардейцев-усачей в нужное ей русло и с их помощью взять верховную власть в стране в свои нежные, но властные руки?
Скрипач из Голштинии, женатый на Тартюфе в юбке, и их бедный сын
Поделиться книгой: