Помоги проекту - поделись книгой:
Григорьев Б. Н., Колоколов Б. Г
Повседневная жизнь российских жандармов
Предисловие
В сознании русских людей слово «жандарм» вызывает примерно такие же отрицательные ассоциации, как слова «палач», «каратель», «изверг» или любое другое из этого смыслового ряда. Целые поколения революционно-демократических и советских историков XIX и XX веков изрядно потрудились над тем, чтобы представить защитников царского самодержавия и русской государственности в самом неприглядном свете и изобразить их как грубых, несправедливых, жестоких, коварных и лживых «врагов народа». И их труд не пропал даром — мы оказались чрезвычайно внушаемой нацией.
Получается странная картина: мы хотим стабильности и безопасности своей страны, но с презрением относимся к людям, которые честно выполняют эту работу. Мы пытаемся вернуть России честь и достоинство, но подвергаем остракизму граждан, которые всего лишь выполняли свой гражданский долг и оставались верными присяге. В ходе сбора материала для нашей книги мы столкнулись с массой фактов, свидетельствующих о том, что при изображении «царских сатрапов» историки зачастую не только замалчивали о них правду, но и занимались недобросовестной подтасовкой реальных фактов, безоговорочно принимая на веру измышления революционных демократов, которые в силу своих партийных и идеологических позиций вряд ли могли выступать в роли объективных и единственных свидетелей нашего прошлого.
Хотелось бы в этой связи уточнить термин «провокация», который многими авторами и историками автоматически связывается с деятельностью жандармов и работой царского политического сыска. Большевистская и советская историография без всяких оговорок априори называла служебную деятельность жандармов
В каждую эпоху находились люди, которые защищали русскую государственность (а защищать монархию в то время было равносильно тому, чтобы стоять на страже интересов государства), и если мы признаем право на существование армии, то должны признать также и право на обеспечение безопасности страны от подрывных элементов. Мы привыкли чествовать русскую армию, ее ратные подвиги и заслуги, какому бы царю она ни служила. Но вот до сих пор не можем воздать должное защитникам страны, сражавшимся на других фронтах — представителям спецслужб. Причин тому много: одна из главных — традиционное, зачастую оправданное-, неприятие власти вообще и «полицейских ищеек» в частности.
Как бы там ни было, такое отношение нам кажется несправедливым и даже обидным. Кстати, укажем на одну из «фигур умолчания» в отечественной историографии о полицейско-сыскных службах царской России: уже в XIX веке полицейские и жандармы в своей оперативной деятельности опирались на существующие в стране законы. Это означало, что, прежде чем осудить человека на смертную казнь или на каторгу, нужно было выявить доказательную базу, и уж на ее основе суды выносили приговоры. Нечего и говорить, что с революционно-пролетарским произволом большевиков этот порядок не имел ничего общего. Когда Чрезвычайная следственная комиссия Временного правительства, специально созданная в 1917 году для расследования «преступной» деятельности бывших «царских сатрапов», допросила ответственных представителей тайной полиции и царской охраны, то сделала для себя сенсационное открытие: ничего противозаконного им инкриминировать было невозможно.
Жандармерия царской России была неоднородной не только с точки зрения человеческого материала, но и с точки зрения задач, которые она решала в ходе своей служебной деятельности. Уже в раннем средневековье борьба с двумя государственными преступлениями — крамолой, изменой и ересью, с одной стороны, и посягательствами на жизнь князей и царей, с другой — вызвала к жизни разные службы, получившие со временем название царской
Из вышесказанного становится понятным, что для охраны требуются объект («что охраняешь») и субъект («то и имеешь»). В нашем случае речь пойдет об охране русских монархов — области человеческой деятельности, ушедшей в прошлое и оттого вызывающей, на наш взгляд, оправданный исторический интерес. Авторам пришлось прилагать определенные усилия, чтобы благополучно «проплыть между Сциллой и Харибдой» и не уклониться в сторону от заданной темы повествования. Дело в том, что охранники — это всего лишь статисты на подмостках любой исторической сцены, призванные оставаться всегда в тени, на заднем плане событий, и при скудной информации о их повседневной жизни внимание любого исследователя волей-неволей фокусируется на тех,
Повседневная жизнь царского жандарма проходила в постоянной борьбе с «чумой» XIX века — народовольческой «крамолой» и террором, борьбе не на жизнь, а на смерть, потребовавшей многочисленных жертв с обеих сторон. Надо признаться, что на этом поприще жандармские офицеры Департамента полиции и Отдельного корпуса жандармов добивались ощутимых профессиональных результатов. Не их вина, что развитие России пошло по тому пути, по которому оно пошло. Спецслужбы и тогда, и в более поздние времена являлись всего лишь исполнителями политических директив и установок власть предержащих, но у власти не всегда хватало политической воли, прозорливости, ума и необходимой энергии, а у общества — правильного понимания их работы и необходимой поддержки. На Руси власть, и особенно полицию, никогда не любили.
Царские спецслужбы выдвинули из своих рядов целую плеяду жандармских офицеров и полицейских чиновников, сумевших доказать свою профессиональную пригодность, верность долгу и присяге и способность противостоять опасному внутреннему врагу, каким им представлялись, к примеру, «Народная воля» и боевые организации эсеров и эсдеков. Мы в первую очередь назвали бы здесь генералов Черевина, Герасимова и Спиридовича, полковников Мартынова и Заварзина, подполковника Судейкина, гражданских чиновников Департамента полиции Зубатова и Рачковского. Сейчас, с расстояния более сотни лет от того времени, с раскрытием новых архивных источников, их поступки и деяния, известные нам по школьному курсу истории, предстают в совершенно ином виде.
И еще: возникшие при советском режиме спецслужбы, вопреки утверждениям их создателей, появились отнюдь не на пустом месте. Им не пришлось «изобретать велосипед». Они использовали весь накопленный Департаментом полиции опыт агентурно-оперативной работы, стыдливо умалчивая об этом.
Наше повествование о царских жандармах мы постарались наполнить живыми и примечательными деталями из их повседневной жизни, быта, нравов, взаимоотношений с вышестоящим начальством и августейшими персонами. Всё это давно и безвозвратно ушло в прошлое, а прошлое — всегда загадочно и интересно. Жандармы и полицейские были такими же людьми, как все, как мы. Они честно выполняли свой долг перед своим государем и своим Отечеством, так же как мы выполняем свой долг — перед своим. Они — часть нашей истории и потому достойны нашего уважения и внимания.
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
ПОЛИТИЧЕСКИЙ СЫСК
Глава 1 Начало
От опричников до гвардии
Сомнительная честь творца первой профессиональной охранной структуры на Руси XVI века принадлежит Ивану Васильевичу IV — царю и великому князю, прозванному Грозным, который зимой 1565 года объявил о введении опричнины. До него политическим сыском князья занимались от случая к случаю. Именно Иван Грозный поставил это дело на солидную и постоянную основу и поручил его людям профессиональным.
Как пишет историк Р. Г. Скрынников, текст указа об опричнине не сохранился, однако его содержание подробно передано летописцами. Царский указ предусматривал образование в государстве особого социального слоя, выделенного из других
Структурно опричное войско делилось на опричный двор, состоявший из князей и дворовых детей боярских, и собственно опричный корпус, который составляли городовые или уездные дети боярские.
Автор изданной в 1582 году за границей на немецком языке книги «Тирания» Г. Хофф отмечает, что кандидаты в опричнину проходили тщательный, нетрадиционный для средневековой России отбор, в ходе которого специальная опричная комиссия изучала, говоря современным языком, их анкетные данные: происхождение их рода и рода их жен, а также интересовалась, с кем конкретно из князей и бояр они находились в приязненных отношениях. В опричнину после такого отбора зачислялись лишь те кандидаты, в отношении которых не возникало никаких сомнений о их личной преданности царю.
По замыслу Грозного опричная тысяча была создана в первую очередь как его личная преторианская гвардия, которая совмещала в себе функции охраны и политического сыска и служба в которой была весьма почетна и выгодна для худородного дворянства, получившего значительные царские милости и привилегии. Опричное войско создавалось для жестокой и бескомпромиссной борьбы с непокорной знатью, и поэтому при наборе опричников предпочтение волей-неволей отдавалось худородному провинциальному дворянству. По этому поводу сам царь Иван сокрушался в одном из своих писем: «По грехам моим учинилось и нам того как утаити, что отца нашего князи и бояре нам учали изменяти, и мы и вас, страдников, приближали, хотячи от вас службы и правды».
«Опричнина была наделена функциями охранного корпуса, — отмечает Р. Г. Скрынников, — при зачислении в государев удел каждый опричник клятвенно обещал разоблачать опасные замыслы, грозившие царю, и не молчать обо всем дурном, что он узнает. Опричникам запрещалось общаться с земщиной. Удельные вассалы царя носили черную одежду, сшитую из грубых тканей. Символами службы в опричнине были… собачья голова и метла, привязанные к седлу: подобно псам опричники должны были грызть царских врагов, а метлой выметать измену из страны».
Семь лет, в течение которых на Руси существовала опричнина, вошли в ее многострадальную историю как наиболее кровавые страницы и на века оставили в памяти народной суеверный ужас и страх перед тупой и беспощадной машиной насилия и террора. С помощью опричнины царь Иван добился главной политической цели: установил в подвластной ему стране режим никем и ничем неограниченной самодержавной власти, вызвавшей, по свидетельству летописца, «…в людях ненависть на царя». Кровавые злодеяния опричников, достигшие своего апогея в 1567–1570 годах, новгородский разгром, многочисленные жестокие казни подозреваемых в измене и заговорах бояр и бывших опричников сковали страхом и ужасом всех «царских холопов» в Русском государстве.
По иронии судьбы, пишет Р. Г. Скрынников, «…в конце концов, жертвой страха стал и сам Грозный. На протяжении всей опричнины он жил затворником в Слободе под надежной охраной и никуда не выезжал иначе как в сопровождении многих сотен вооруженных до зубов преторианцев. Постоянно опасаясь заговоров и покушений, царь перестал доверять даже ближайшей родне и друзьям». Достаточно сказать, что в походе на Новгород его охраняли 1300 опричных стрельцов и опричных дворян.
При всеобщей ненависти и значительном количестве подлинных и мнимых врагов царь Иван сумел все-таки прожить 53 года, из которых 46 лет был на троне, и умереть естественной смертью в 1584 году. Существует, правда, предположение, неподтвержденное вескими аргументами, что он мог быть отравлен ближайшими боярами Богданом Бельским и Борисом Годуновым, как были предположительно отравлены его первая и третья жены.
Как бы то ни было, документально зафиксирована только одна попытка отравить царя, организованная князем Владимиром Андреевичем Старицким, якобы претендовавшим на престол во время болезни царя Ивана в 1553 году. Во время суда в 1569 году опричными судьями ему было предъявлено обвинение в том, что он «подкупил повара, дал ему яд и приказал погубить великого князя». Для очной ставки с ним были приведены доносчик-повар и другие свидетели. По приказу Грозного князь Владимир, его жена и девятилетняя дочь были отравлены, а его тетка княгиня Евфросиния Андреевна Старицкая была задушена «в избе в дыму». Казнен был и повар-отравитель Молява.
На этом расправы не кончились: в 1570 году были казнены на Поганой луже в Китай-городе в Москве сын Молявина — Алексей, тоже царский повар, какой-то истопник Быков, подключник И. Кайсаров, четыре конюха и один скоморох. Судя по всему, опричники избавлялись от дворцовой прислуги, доносы которой были использованы ими во время суда над князем Старицким. Это обстоятельство позволяет довольно основательно подозревать их в фальсификации дела опального князя.
Если бы эффективность опричнины можно было оценивать по количеству выявленных ею заговоров против своего патрона, то она могла бы заслужить весьма высокую оценку — при одном, правда, непременном условии, что все эти заговоры действительно имели место, а не были грубо сфабрикованными предлогами для внесудебных расправ над неугодными царю боярами. Поэтому воздержимся от такой оценки опричнины и отметим лишь, что она действительно была первой профессиональной сыскной структурой в средневековой России.
Со смертью царя Ивана на авансцену политического сыска вместо опричников выходят стрельцы — воинское формирование, выполнявшее также охранные функции. Те же задачи решали и некоторые приказы: Постельный, Конюшенный, Тайный и др. В ведении Постельного приказа находились, например, и дворцовая охрана, и расследование всевозможных «тайных дел». Постельничие, ведая многочисленным штатом дворцовой прислуги и царским гардеробом, «дозирали» при этом стольников, стряпчих и жильцов, несших охрану дворца и ночную стражу. Как видим, до специализации и до эволюции этих двух разных ветвей охранно-сыскного дела в две самостоятельные службы дело еще не доходило, и с этой точки зрения наблюдался даже некоторый регресс. Вероятно, напоминание о такой службе — об опричнине — было одинаково неприятно и для царей, и для простого народа.
Стрелецкий период в истории охранно-сыскного дела в конце XVI — начале XVII века совпал с царствованием сына Ивана Грозного Федора Ивановича, последнего из рода Рюриковичей; с возвышением Бориса Годунова, сосредоточившего уже тогда в своих руках всю полноту власти. Этот период был тесно связан со Смутным временем (1598–1613). После смерти Годунова в стране началась жестокая борьба за опустевший трон, сопровождавшаяся неприкрытым вмешательством в нее таких соседних с Россией государств, как Речь Посполитая и Швеция, и таких доморощенных и иностранных авантюристов, как Лжедмитрий I, Лжедмитрий II и дочь польского сан домирского воеводы, «гордая полячка» Марина Мнишек, супруга обоих Лжедмитриев. Ни о какой системе политического сыска речи не возникало — на русский трон, толкаясь, лезли претенденты, быстро сменяя один другого, так что никто не успевал подумать о завтрашнем дне. Да и после избрания Земским собором в феврале 1613 года царем Михаила Федоровича Романова обстановка в стране продолжала оставаться нестабильной. После Смутного времени страна долго еще корчилась в муках неурядиц, бунтов и всплесков открытого неповиновения властям.
XVII столетие российской истории часто называют «бунташным веком», и это определение не лишено оснований. Достаточно перечислить лишь наиболее масштабные народные восстания того времени: Соляной бунт 1648 года в Москве, Хлебный бунт 1649 года в Пскове и Новгороде, Медный бунт 1662 года в Москве, восстание Степана Разина и его атаманов в 1670–1671 годах.
Царствование Михаила Романова с точки зрения политического сыска было более-менее спокойным, поскольку было избавлено от заговоров, чего нельзя сказать о правлении его сына Алексея. Впрочем, жизнеописания обоих царей не содержат никаких упоминаний о реальных попытках устранения их с трона или покушений на их жизни, хотя, конечно, не обошлось без модной для того времени боязни «колдовства, сглазу и других практик», которые могли повредить государю и членам его семьи.
Так, в 1638 году в этом тяжком преступлении была обвинена придворная мастерица Дарья Ламанова, которая якобы хотела «пепел сыпать на государской след». В результате следствия, к которому были привлечены 15 человек и в ходе которого в традициях того жестокого века широко применялись пытки, подследственных обвинили в смерти двух сыновей царя Михаила Федоровича — Ивана и Василия и в ухудшении здоровья царицы Евдокии Лукьяновны (Стрешневой), Позднее, в 1642–1643 годах, в аналогичном преступлении — «порче» царицы Евдокии — был обвинен «тюремный сиделец» Афанасий Каменка, который под пыткой признался, что хотел царицу «уморить до смерти, а дать ей в питье траву…». Вопрос о том, как он мог совершить это преступление, сидя в тюрьме, следствие по понятной причине совершенно не интересовал.
Но все эти дела, по сравнению с размахом сыскного дела при Иване Грозном, представляли собой детские забавы.
На Руси всегда, а во времена усиления единоличной власти царя при Иване Грозном — особенно, самым главным законом считалась «воля государева», а в такой отрасли уголовного права, как государственные преступления, роль и позиция царя в расследовании и наказании были определяющими. Государственным преступникам вменяли в вину измену, крамолу, покушение на жизнь царя или ересь, и под эти понятия подводились все или почти все деяния.
Произвол царя в сыскном деле был определяющим, но мы знаем из истории, что какие-то рамочные законы в стране все-таки существовали и кое-как выполняли функции юридического регулирования жизни людей. Впервые государственное преступление как таковое упоминается на Руси в памятнике XIV–XV веков в Псковской Судной грамоте, где в статье 7-й речь идет о «переветнике», то есть изменнике, перешедшем на сторону врага. В Судебнике 1497 года, являвшемся кодексом общерусского значения, в статье 9-й, перечисляющей особо опасные преступления, каравшиеся смертной казнью, наряду с уголовными преступниками упоминаются «коромолник» (бунтовщик, мятежник или заговорщик) и некий «подымщик» (подстрекатель или зачинщик восстания). В новом Судебнике 1550 года в 61-й статье, содержащей перечень преступников, подлежащих за свои «воровские» дела смертной казни, рядом с «коромольником» появляется «градский здавец», то есть военачальник, сдавший город неприятелю, а загадочный «подымщик» уже не упоминается. Н. М. Карамзин объясняет, что подобная предубежденность Ивана IV была небезосновательной: слишком много ненадежных воевод развелось у царя, так что он был вынужден предусмотреть для них особую статью в своем законодательстве.
Алексей Михайлович Тишайший решил особо озаботиться своим авторитетом и своей безопасностью, и знаменитое Соборное уложение 1649 года предусмотрело на этот счет специальную вторую главу — «О государьской чести и как его государьское здоровье оберегать». В ней речь идет о трех видах государственных преступлений: о преступлениях против здоровья и жизни государя; об измене, то есть о преступлении против власти государя, которое выражалось в смене подданства, бегстве за рубеж, в связях с неприятелем во время войны, а также в сдаче крепости врагу, причем не только в виде прямых действий, но и в виде намерений совершить эти действия («умысел»); и, наконец, о «скопе и заговоре». Таким образом, все государственные преступления в Уложении практически сводились к двум их важнейшим видам: к посягательству на жизнь и здоровье государя и на его власть. Любое покушение на жизнь, здоровье и честь царя и его семьи рассматривается впредь с точки зрения закона как тягчайшее преступление против государства и Церкви.
Следует отметить, что розыскная и судебная практика того времени была значительно шире этих законов. В них, например, не упоминались такие широко распространенные в обыденной реальности жизни политические преступления, как «непристойные слова» о государе, его семье, предках, его распоряжениях, грамотах, царском гербе и титуле; ошибки в произношении и написании титула царя, отказ присоединиться к здравице в его честь, непроизнесение молитвы за его здоровье и непожелание ему «долгих лет» и другие подобные деяния, считавшиеся по давней традиции столь же опасными государственными преступлениями.
Как на практике рассматривались политические дела подобного рода уже после принятия Уложения, можно судить по делу холопа Сумарокова, который в 1660 году, стреляя по галкам из пищали, попал пулей в царские хоромы, за что по приговору специально созданной для расследования этого дела следственной комиссии ему отсекли правую ногу и левую руку. А известный в русской и шведской истории дьяк Посольского приказа Григорий Котошихин, ставший потом тайным агентом шведской разведки и одним из первых русских перебежчиков в Швеции, допустив в царской грамоте ошибку в перечислении многочисленных титулов «тишайшего» царя, был нещадно бит батогами.
Следует также отметить, что первые цари из династии Романовых не брезговали лично заниматься делами политического розыска. Михаил Федорович и Алексей Михайлович охотно присутствовали на допросах и пытках государственных преступников. Так, в 1670 году царь Алексей Михайлович, которому симпатизировал Николай II за его кроткий и незлобивый характер, был в застенке, где пытали за «непристойные слова» в подметном письме боярина Матвеева Кирюшку, после чего лично вынес ему приговор о ссылке.
Стрельцы должны были в мирное время нести охрану столицы и царской резиденции — Кремля, а в военное время участвовать, наряду с другими войсками, в военных действиях, то есть мы видим здесь совмещение охранных обязанностей с функциями чисто военными. Наиболее почетной считалась служба в Стремянном полку, который нес охрану царя во время выездов из Москвы и участвовал в оцеплении на улицах, по которым проезжали иностранные послы, следовавшие на прием к царю.
Что же представляло собой стрелецкое войско середины и конца XVII века? Численность его достигала 20 тысяч человек. Стрельцы со своими домочадцами жили в Москве в отдельных слободах. Войско, как правило, пополнялось за счет детей стрельцов и реже — за счет вольных людей, «резвых и стрелять гораздых», за которых должны были поручиться как минимум два старослужащих стрельца. Из казны на них выделялось до 100 тысяч рублей жалованья. Оружие и форма выдавались им также за счет казны, а лошади — из царской конюшни. В каждом стрелецком полку был свой цвет форменной одежды, состоящей из суконного кафтана, обшитого галунами, ярко-желтых или красных сапог и бархатной шапки, отороченной мехом.
Своего наивысшего расцвета и значения стрелецкие формирования достигли после смерти царя Федора Алексеевича, когда развернулась ожесточенная борьба за власть между молодым Петром I и его единокровной сестрой Софьей, опиравшейся на
15 мая 1682 года вооруженные стрельцы, поднятые лживыми утверждениями клевретов Софьи Хованского и Милославского на бунт, известный в истории под названием «хованщина», жестоко расправились в Кремле с боярином Артамоном Матвеевым и князем Михаилом Долгоруким, сторонниками партии Нарышкиных, подняв их на копья, а потом изрубив саблями на мелкие куски. Разгоряченные первой кровью и первой победой стрельцы кинулись во дворец, требуя предъявить им якобы «убиенных» царевичей Ивана и Петра, и безжалостно убили еще двух Нарышкиных, братьев царицы. Это кровавое зрелище навсегда запечатлелось в сознании Петра I и не могло не оказать негативного влияния на его психику, сформировав устойчивую неприязнь и ненависть к стрельцам.
За оказанную услугу Софья выдала стрельцам из казны 24 тысячи рублей. 26 мая по требованию стрельцов оба царевича, как известно, были возведены на престол, а 29 мая 1682 года правление, по молодости царевичей, перешло в руки единокровной сестры Петра I царевны Софьи. Действия стрельцов были оправданы специальными оправдательными грамотами. Стрелецкое войско было переименовано в
Страсти несколько улеглись, и неустойчивое равновесие между двумя центрами власти — реальной в лице Софьи и потенциальной в лице Петра — продержалось до 1685 года, когда борьба за престол переросла в заключительную фазу. Опасаясь за свою судьбу, царевна Софья вновь решила разыграть беспроигрышную для нее до сих пор стрелецкую карту. Сначала через своего верного начальника Стрелецкого приказа Шакловитого, а затем и самолично она вновь попыталась подбить надворную пехоту на бунт против Петра, который в это время находился в Преображенском.
Но стрельцы Стремянного полка Мельков и Ладогин решили предупредить царя, прискакали среди ночи в Преображенское и разбудили спящего Петра, который, изрядно перепугавшись со сна, немедленно поскакал в Троицкую лавру, где собрал свои потешные войска. Вскоре большая часть стрельцов, оценив реальную силу Петра, перешла на его сторону и покинула Кремль, где находилась Софья. Воспользовавшись этим, молодой царь сначала добился выдачи Шакловитого, который был предан суду и вскоре казнен вместе со своими сообщниками, а затем и Софья была заточена в Новодевичий монастырь.
Последней каплей, переполнившей терпение царя Петра I по отношению к стрельцам, стала попытка покушения на его жизнь, предпринятая 22 февраля 1697 года стрелецким полковником Иваном Цыклером и его сообщниками из числа стрельцов — Соковниным, Пушкиным, Елизарьевым и Силиным. В их планы входило поджечь дом приближенного к царю Лефорта, который устраивал в нем в этот день прощальный вечер в честь своего отъезда за границу, и в поднявшейся суматохе убить Петра. Как утверждает легенда того времени, в самый разгар пира в дом Лефорта явились два стрельца, которые предупредили царя о готовящемся покушении и назвали место, где собрались заговорщики. Царь проявил немалую смелость и самообладание: взяв с собой нескольких самых доверенных лиц из своего окружения и не сказав им и другим участникам попойки ни слова, он немедленно нагрянул с ними в дом Цыклера и арестовал заговорщиков.
Цыклер, Соковнин и Пушкин были вскоре приговорены к четвертованию, их обезображенные трупы из Преображенского были привезены в Москву на Красную площадь и брошены здесь у специально приготовленного столба. В течение нескольких месяцев зловоние разлагающейся плоти отравляло воздух на Красной площади.
Перед отъездом из Москвы за границу в начале 1698 года Петр I, опасаясь не без веских оснований новой стрелецкой смуты во время своего отсутствия в стране, отдал приказ о выводе большинства стрелецких полков из Москвы и распределении их на южных пограничных рубежах России. В гарнизоне Москвы, состоявшем почти исключительно из солдат и потешных войск, осталось всего шесть стрелецких полков. Лишившись своих удобных, насиженных годами столичных дворов, стрельцы легко поддались на новые призывы бывшей правительницы Софьи «идти на Москву». Царскому воеводе Шеину с солдатами удалось остановить их на ближних подступах к столице и разогнать пушечной пальбой. Начались повальные аресты и пытки участников бунта, в которых вскоре принял активное участие прервавший свою поездку по Европе Петр I. Не выдержав страшных пыток, стрельцы проговорились о письмах к ним царевен Софьи и ее сестры Марфы. Царь лично допросил своих сестер, но они ни в чем не признались. Петр I, с детства ненавидевший стрельцов, решил воспользоваться этим последним их бунтом для того, чтобы раз и навсегда каленым железом выжечь стрелецкую измену и покончить со стрельцами как служивым сословием. В сентябре — декабре 1698 года в Москве шли казни стрельцов. Всего было уничтожено почти две тысячи мятежников; в казнях по приказу Петра I в качестве палачей принимали участие бояре. Как гласила народная молва, царь сам, не утерпев, брался за топор палача.
Так на дыбах, виселицах и плахах трагически и кроваво завершалась история стрелецких воинских формирований, выполнявших одновременно охранные и полицейские функции. После стрелецкого розыска 1698 года само слово «стрелец» стало приравниваться к слову «изменник» — обозвать кого-нибудь «стрельцом» означало заподозрить его в измене.
Слово и дело
При Петре Великом розыскное дело получило «великое» развитие. Переустройство страны, всемерное напряжение физических и душевных сил народа и вызванное этим недовольство и сопротивление широких его слоев требовали от царя крепкой узды и сильной власти.
Интерес Петра к сыску объясняется как личными пристрастиями, так и острой борьбой за власть, которую он выдержал в молодости. Недоверчивый и подозрительный от природы, он всегда считал, что его подданных могут удержать в узде только страх и жестокое насилие. Сыскным делом у него занимались сразу несколько служб: Преображенский приказ, так называемые майорские канцелярии, Тайная коллегия и Тайная канцелярия. При Петре же до невиданных доселе размеров развилась жуткая практика
Сначала, естественно, было слово, а потом уже по нему фабриковали дело… Магическая, жуткая фраза:
Какое государственное преступление мог совершить крестьянин, солдат, мелкий чиновник? Да никакого, кроме словесного. Вот за произнесение «предерзостных» слов в адрес царствующей особы в основном и заводили дела. Настоящих, серьезных заговоров против Петра практически не было: вздыбленная Россия безропотно принимала реформы царя и своими костьми укладывала путь к российским победам и «парадизам». Настоящее «зловредство» могли учинить люди грамотные и знатные.
Лишь самое крупное из производившихся при Петре дел — дело царевича Алексея — может рассматриваться как государственный заговор. Следствием по делу опального царевича было вполне доказано, что он вынашивал изменнические планы и желал гибели всем начинаниям своего отца. Петр I лично допрашивал своего сына. В ходе следствия применялись и пытки: сохранились документы, свидетельствующие о том, что 19 июня 1718 года в Петропавловской крепости Алексею было дано 26 ударов кнутом. Отец уклонился от вынесения прямого решения по делу сына, поручив эту тягостную, но совершенно ясную для него процедуру высшим чинам своей гражданской администрации, генералитету и духовенству. 24 июня 1718 года послушный царю «синклит мудрецов» вынес царевичу смертный приговор, который так и не был официально приведен в исполнение. По одной версии, не выдержав допросов и пыток, царевич скончался в Петропавловской крепости, по другой — был задушен в ней по приказу отца. Алексей был тайно погребен под колокольней в крепости, без надгробия. Организатор его побега Алексей Кикин был колесован (то есть подвергся отсечению головы, а затем переламыванию членов трупа, которые выставлялись на колесе).
Как отмечает историк Е. В. Анисимов, первый опыт участия в допросах и пытках царь получил в 1689 году, когда допрашивал Федора Шакловитого, и в 1697 году, лично ликвидируя заговор Цыклера. Он также принимал активное участие в стрелецком розыске 1698 года, продиктовав «Вопросные статьи», которые легли в основу всего следствия. Помазанник Божий часто бывал на пытках и приглашал своих гостей в застенок, где пытали женщин, приближенных к царевнам Софье и Марфе.
С 1700 по 1705 год царь рассмотрел в Преображенском приказе и вынес резолюции по 50 делам. Источники свидетельствуют, что сыскным делом царь занимался непрерывно и даже в походы брал с собой арестованных и допрашивал их в перерывах между баталиями. Жестокость и кровожадность его были на уровне своего века, верным сыном которого он оставался всю жизнь. Известны, по крайней мере, два случая, когда он приказал запытать до смерти упорствующих в своей «ереси» старообрядцев.
Впечатляет история о том, как Петр I, слепо доверявший гетману Мазепе, выдавал ему доносивших на него людей, которых тот и казнил. Так были уничтожены уже накануне перехода Мазепы к шведам доносчики на него Кочубей и Искра, на что Петр I якобы реагировал знаменитой сентенцией: «Снявши голову, по волосам не плачут»[1]. Суров и беспощаден был Петр I и в решении своих семейных проблем. По его приказу был посажен на кол офицер Степан Глебов, охранявший в монастыре его первую жену Евдокию Лопухину, которая в 1700 году была им насильно разведена и пострижена в монахини, и дерзнувший вступить с ней в любовную связь. Усердные занятия Петра I в пыточных делах и застенках воспринимались большинством его подданных как позорное, не царское дело. Многих несчастных, публично осуждавших царя-кровопийцу, ждали казнь, кнут и ссылка в Сибирь. Не простила народная молва Петру I и его личное участие в допросах и пытках сына Алексея, заклеймив его позорным званием «сыноубийцы».
По утверждению Е. В. Анисимова, известны и другие раскрытые заговоры, которые можно интерпретировать как подготовительные действия к покушению на Петра I, однако при внимательном их рассмотрении оказывается, что в большинстве случаев все эти заговоры сводились к пустой болтовне. Так, в 1703 году в Черкасске арестовали 18 казаков, которых обвинили в намерении захватить царя, когда он появится на Дону. 27 июня 1721 года во время празднования в Петербурге очередной даты Полтавского сражения, когда Петр I как полковник стоял в строю Преображенского полка, к нему трижды подходил пьяный крестьянин Максим Антонов. Когда фурьер Емельян Аракчеев попытался арестовать Антонова, тот начал яростно сопротивляться. В завязавшейся драке на поясе у Антонова вдруг обнаружился нож. В итоге было признано, что его попытки подойти к государю поближе не были случайны, и Антонова без всякого расследования сослали «в вечную работу» в Сибирь. По словам же самого потерпевшего, он всего лишь захотел засвидетельствовать «царю-батюшке» свое почтение. Нетрезвый вид мужичка к обстоятельствам, смягчающим вину, не причислялся.
Пункт 43 главы IV петровского Воинского артикула гласил: «Когда кто пьян напьется и во пьянстве своем что злаго учинит, тогда то не токмо чтоб в том извиненьем прощение получил, но по вине вящею жестокостью наказан быть имеет… Ибо в таком случае пьянство никого не извиняет, понеже он во пьянстве уже непристойное дело учинил».
Яркой иллюстрацией этого положения является следующий случай.
16 ноября 1722 года в шинке малороссийского города Конотопа повстречались гетманский мужик Данило Белоконник и гренадер Спицын.
— Дядя, — молвил солдат, — пойдем-ка в шинок да выпьем винца.
Белоконник согласился — он только что продал воз дров, и в кармане у него звенело несколько грошиков. Впрочем, первым стал угощать Спицын, и скоро пирушка закипела. Спицын предложил выпить за здоровье императора.
— На х… пошел твой император! — крикнул захмелевший Белоконник. — Таких императоров много, а я знаю токмо праведного государя, за кем я хлеб и соль ем!
— Слово и дело! — вскричал Спицын и побежал к своему поручику с доносом. Белоконника взяли, составили рапорт и препроводили к командиру полка, «высокородному господину и высокопочтенному полковнику». Высокородный господин отослал Спицына и Белоконника в Малороссийскую тайную коллегию, оттуда Спицына с Белоконником повезли в Петербург в Тайную коллегию…
Пытать гетманского мужичка не пришлось — он сам чистосердечно признался, что никогда не слышал, чтобы русский православный царь-государь прозывался императором. Сам П. А. Толстой, занимавшийся делом Белоконника, признал это свидетельство за истинное, но записал, что «…без наказания вину Белоконника отпустить невозможно, для того, что никакой персоны такими непотребными словами бранить не надлежит».
Данило Белоконник отделался батогами и был отпущен домой.
…В келье Даниловской обители, что в городе Переяславле, в ночь с 30 на 31 декабря 1721 года собрались отцы Даниил, Ираклий, Ефрем, Иоасаф, Евстафий и Маркел. Дали псаломщику Никите три алтына и послали за вином. Провожали старый год шумно и весело, как принято у русских людей. Наконец угомонились, задули свечу к легли спать. Отцу Иоакиму не спалось, и ему пришла в голову удачная мысль спеть многолетие.
— Благочестивейшему, тишайшему, самодержавнейшему государю нашему, Петру Алексеевичу — многая лета-а-а! — загремел в тишине его голос.
Многолетие неожиданно подхватил отец Ираклий:
— И Святейшему Правительствующему синоду — многая лета!
— А ну его, — сказал первый.
— Нет, ты постой, — начал Ираклий, — для чего ж мы о царице Екатерине Алексеевне многолетие не упомянули?
— Да какая ж она нам царица? — отвечал Иоаким. — Нам царица старая, что была первая супруга царя…
— Что ты врешь? — проворчал Ираклий и благоразумно отошел в сторонку.
— Полно вам орать-то, — осадил Иоакима Даниил, — перестаньте петь да кричать, ложитесь спать.
В келье стало тихо, все заснули. Все, да не все! Отец Иоасаф бодрствовал. Он все слышал, тихонько выбрался из кельи и наметом побежал к архимандриту Варлааму. Слово и дело! Три дня спустя бдительный архимандрит передонес о случившемся вышестоящему начальству, и 4 января 1722 года все виновные и свидетели были доставлены в столицу. Сначала с делом должен был разобраться Синод. Отец Иоаким сознался только в шумном праздновании Нового года, чему способствовала трехалтынная покупка. Хорист Ираклий тоже не отказывался от своих слов, а вот отец Иоаким на повторном допросе стал играть в «несознанку». Козлом отпущения Синод решил сделать все-таки «зачинщика» отца Иоакима, за обнаружением состава преступления «…последовало обнажение виновного от монашеского чину» и возвращение к имени, которое он имел в бельцах, — Яков Бенедиктов[2].
5 января архиепископ Феодосии отправил арестанта к «изящному и превосходительному господину, действительному тайному советнику и кавалеру» П. А. Толстому «для надлежащего следования к учи-нения указа, понеже оное дело надлежит до Тайной канцелярии». 8 января расстрига Яков был приведен в застенок. Он покаялся еще на пороге пыточной, и необходимости в том, чтобы пытать бедного автора царского многолетия, не было, но «три деятеля кнута» — Толстой, Ушаков да Скорняков-Писарев — решили иначе. Пытали, ничего нового не добились и 5 февраля приговорили «сослать в монастырь, по назначению Синода».
…Жил да был в Петербурге некто Питер Юрьевич Вилькин, на самом деле ливонский швед, взятый в плен в битве под Лесной, попавший сначала в казначеи к графу Апраксину, потом переданный английскому купцу в качестве приказчика, а затем, став свободным человеком, занялся браковкой юфти и содержанием вольных домов. Сидел он как-то 15 января 1723 года в своем доме на Выборгской стороне, справлял веселую «вечеринку» и услаждался игрой на гуслях и скрипке. Царицыны певчие и музыканты Рубан, Чайка и Лещинский, напившись до «положения риз», проснулись только утром, когда хозяин стал потчевать их чаем.
Чайка стал жаловаться на боль в ногах, на что Вилькин заявил, что жить певчему осталось недолго — год, от силы три. Понеже лицо у него было пухлое да и раны на неге имелись. Музыканты от изумления открыли рот и перестали играть.
— Врешь, — сказал один из них, — откуда ты знаешь?
Вилькин сказал, откуда: еще в бытность свою в Риге он осматривал одного иноземца и определил, что не жить тому более трех часов. Так оно и вышло.
— Кстати, — обратился Вилькин к одному из певчих, — сколько лет его императорскому величеству?
— Пятьдесят четыре.
— Много, много ему лет, — задумчиво молвил швед, — вишь, он непрестанно в трудах пребываем надобно ему ныне покой иметь… Ежели и впредь в таких трудах станет обращаться и паки такою же болезнью занеможет, как четыре года тому назад, то более трех лет не будет его жизни.
Музыканты молча встали, собрали инструменты и послали за извозчиком. Вилькин, смущенный их страхом, стал было объяснять, что его «ученость» идет от книг, от Библии, но этим напугал гостей еще больше.
Два дня спустя самый трусливый из них, Рубан, уже стоял перед своим начальником Мошковым и заявлял грозное «Слово и дело!». Скоро на Выборгскую сторону был послан отряд солдат с изветчиком Рубаном, чтобы взять «болтуна-немца» под крепкий караул. В Тайной канцелярии показание Рубана было подтверждено Чайкой и Лещинским. Вилькин признался в том, что говорил о пределе жизни царя Петра, но упоминал не три года, а десять! Накинув Петру Алексеевичу семь лет, ведун полагал облегчить этим свое наказание.
Но следователи не удовлетворились этим, равно как и ссылкой на книжные знания Вилькина, и стали выпытывать у него «подробности». Устроили очную ставку с изветчиком, на квартире у шведа произвели тщательный обыск, все имущество его опечатали, а к изучению переписки виновного на немецком языке привлекли переводчика. Дело кажется ясным — швед болтун, но «изящный превосходительный» Толстой со товарищи продолжает ребяческие игры. Зачем? Неужели он и его помощники Ушаков и Писарев так глупы и несведущи? Да нет, отвечает русский историк М. И. Семевский, они не глупы, им нужно показать государю свое усердие!
И томится бедный швед в застенках, пока тянется это нескончаемое и пустопорожнее следствие. В конечном итоге оно заканчивается батогами и свободой по «всемилостивейшему указу». Легко отделался!
Русский историк М. И. Семевский признавался, что никак не мог понять, чем определялась мера наказания «клиентам» Тайной канцелярии Петра Великого, потому что обнаружил, что за одно и то же преступление ее начальники давали совершенно разные наказания. Вероятно, пишет историк, у их руководителей Толстого, Ушакова и Скорнякова-Писарева были на этот счет какие-либо особые соображения. М. И. Семевский же в своей книге «Слово и дело» приводит любопытный факт, когда во время поездки в 1717 году в Голландию Петр I «испросил жизнь» обратившегося к нему местного преступника, пожалев его. «Факт любопытный, — заключает историк, — крик иноземного солдата-преступника склонил его к милости, а вопли и стоны страдальцев — сына, сестер, жены, родственников, ведомых на лютейшие муки и истязания, не могли вызвать милости».
Воистину: «Жестокий век — жестокие сердца!»[3]
…Давайте с помощью все того же М. И. Семевского заглянем в самый «темный» угол Российской империи того времени — в застенки Тайной канцелярии. Что же ожидало там бедных жертв «слова и дела»?
Историк приводит указ от 1742 года под названием «Обряд, како обвиненный пытается», которым регулировался порядок добывания улик и свидетельского материала по «приличившимся злодействам» при императрице Елизавете. Но ничего нового «веселая Элизабет» со времен своего отца не изобрела — все осталось по-старому. Приведем здесь пересказ «Обряда» — да извинит нас читатель за некоторые жуткие подробности.
Пыточная или застенок Тайной канцелярии обычно представлял собой подвальное помещение, огороженное «палисадом». Дыба должна состоять из двух вкопанных в землю столбов с перекладиной, «…и когда назначено будет для пытки время, то кат или палач явится… с своими инструментами: хомут шерстяной, к которому пришита веревка долгая; кнутья и ремень, которым пытанному ноги связывают». Затем в застенке появляются судья и его помощники: посовещавшись между собой о том, получения каких сведений нужно добиваться от подследственного, они дают знак караульному ввести его.
Поделиться книгой: