Помоги проекту - поделись книгой:
Не правда ли, странное задание: логичнее было бы подозревать поэта в связях с декабристами, а не в роли возмутителя крестьян, но из Херсонской губернии графу де Витту было виднее. С 19 по 24 июля 1826 года Бошняк находился в Псковской области и, судя по своему отчету графу Витту, отнесся к своему поручению с примерным усердием. Сначала он в Новоржеве опросил хозяина гостиницы Катосова и уездного заседателя Чихачева, потом отправился в село Жадрицы к отставному генерал-майору П. С. Пущину, дяде декабриста и лицейского товарища поэта И. И. Пущина, оттуда заехал в монастырскую слободу Святогорского монастыря и расспросил о Пушкине «богатейшего в оной» крестьянина Столарева. Все эти источники информации единодушно свидетельствовали в пользу благопристойного поведения поэта. Точку на всей секретной миссии Бошняка поставил игумен Иона: «На вопрос мой, не возмущает ли Пушкин крестьян, игумен… отвечал: „Он ни во что не мешается и живет, как красная девка“». В декабре 1826 года Бошняк возвратился к де Витту с повышением жалованья до 5 тысяч рублей в год[26].
Наконец наступила очередь и военных. 25 ноября 1825 года капитан Вятского пехотного полка А. И. Майборода, член Южного общества с 1824 года, сделал на декабристов донос на высочайшее имя через генерал-лейтенанта Рота. Последний отправил его в Таганрог, где находился тогда император, на имя начальника Главного штаба и управляющего квартирмейстерской частью, генерал-лейтенанта, будущего генерал-фельдмаршала и графа И. И. Дибича-Забалканского (1785–1831). Майборода писал: «…подозревая давно полкового командира своего Пестеля в связях, стремящихся к нарушению общего спокойствия, дабы лучше узнать о том, подавался к оным притворно и тем выведал, что в России существует уже более 10 лет и постепенно увеличивается общество либералов…»
Донос Майбороды подтвердил первоначальные сведения Грибовского о существовании тайного общества. В начале декабря по распоряжению начальника Главного штаба его величества раскрытие заговора и принятие надлежащих мер были возложены на генерал-адъютантов Чернышева и Киселева. Вытребованный ими Майборода представил подробные показания на 46 лиц, участвовавших в обществе. 5 декабря Чернышев выехал из Таганрога в Тульчин для расследования этого дела. В том же декабре 1825 года Майборода был призван «по высочайшему повелению в Петербург и переведен в лейб-гвардии Гренадерский полк тем же чином» — оставлять его в полку, на командира которого он сделал персональный, хотя и вполне справедливый донос, было невозможно[27].
Донос Майбороды «совершенно подтвердил» поручик того же Вятского пехотного полка Старосельский, который в январе 1826 года был вызван в Петербург и помогал Комиссии своими показаниями, за что «удостоился заслужить высочайшее одобрение». Дальнейшая его судьба неизвестна.
Нам трудно судить, что подвигло этих двух армейских пехотных офицеров на сомнительные, с точки зрения кодекса чести офицера, подвиги. Действительно ли ими руководили патриотические чувства и монархические убеждения, или это были карьеристы, стремившиеся любой ценой вырваться из не удовлетворявшей их честолюбия и амбиций унылой и серой провинциальной жизни на окраине империи в Тульчине и любыми средствами попасть в столичные гвардейские полки? Бог им судья!
Из сыпавшихся, как из рога изобилия, на Александра I доносов в канун его смерти 19 ноября 1825 года на особом месте стоит донос унтер-офицера 3-го Украинского уланского полка И. В. Шервуда (1798–1867). По своему содержанию и степени информированности о деятельности Южного общества он значительно уступает доносам Майбороды и Старосельского, но из всей когорты доносителей один только Шервуд удостоился аудиенции у императора и один только он был по-царски вознагражден за оказанную трону услугу. Весьма импозантно выглядит и фигура самого доносителя, как бы скроенная из крайних противоречий и театральных масок. Достаточно образованный, владевший иностранными языками, обходительный и приятный в общении с людьми, но честолюбивый, алчный и низменный по характеру проходимец и авантюрист, ловкий и трезвый правительственный агент, не останавливавшийся перед провокационными методами дознания, и мелкий жулик, не брезговавший спекуляциями и нечистоплотными махинациями, — таков был Шервуд, открывший галерею портретов агентов и осведомителей, украшавших стены Третьего отделения собственной Его Императорского Величества канцелярии, а затем и Департамента полиции. Англичанин по происхождению, Шервуд с двухлетнего возраста жил в России, получил хорошее образование. В службу вступил рядовым в 3-й Украинский уланский полк и сразу был произведен в 1819 году в унтер-офицеры. Войдя в круг офицеров, он при случайных обстоятельствах узнал о существовании тайного общества.
Полученные им первоначально сведения носили отрывочный и неполный характер. Тем не менее Шервуд решил сыграть ва-банк и, в обход своего прямого начальника графа де Витта, направил письмо на высочайшее имя через лейб-медика императора, тоже англичанина по происхождению, Виллие, в котором сообщал, что «имеет открыть важную тайну, относящуюся до особы Государя».
Письмо дошло до Александра I, и по его приказу Шервуд 12 июля был доставлен к Аракчееву с фельдъегерем в его имение Грузино. На другой день Аракчеев отправил его в Петербург, сообщив императору, что «…имеет донести Вашему Величеству касающиеся до армии… состоящее будто в каком-то заговоре, которое он не намерен никому более открывать, как Вашему Величеству». 17 июля 1825 года Шервуд был представлен через генерал-майора П. А. Клейнмихеля Александру I в Каменноостровском дворце. Получив монаршее благословение на продолжение розыска, Шервуд 30 июля представил Александру I подробную записку о своих дальнейших шагах, которая высочайше была одобрена. Доносчику была вручена тысяча рублей на расходы и разрешено увольнение в отпуск на год.
Вернувшись на юг, Шервуд встретился с основным своим источником информации по Южному обществу — прапорщиком Нежинского конно-егерского полка Ф. Ф. Вадковским (1800–1844), который в 1824 году «по высочайшему приказу за неприличное поведение» (шутки по поводу императора и сочиненную им сатирическую песню) был переведен из лейб-гвардии Кавалергардского полка в этот провинциальный конно-егерский полк и являлся активным членом Южного общества. Быстро завоевав его полное доверие, Шервуд был принят им в тайное общество. Вадковский, отличавшийся кипучей энергией и неуемной инициативой, был приятно поражен тем, как споро и блестяще Шервуд выполнил его поручение привлекать к делу тайного общества военных поселенцев. Представленный ему Шервудом отчет содержал данные на якобы принятых им в общество новых членов: двух генералов и 47 штаб- и обер-офицеров. Что, естественно, не соответствовало действительности и было стопроцентной дезинформацией.
После этого (3 декабря) Вадковский вручил Шервуду рекомендательное письмо к Пестелю, в котором давал ему самую лестную характеристику и просил ознакомить его с текстом написанной Пестелем Русской Правды. До этого Шервуд уже успел переслать Аракчееву свое донесение о тайном обществе и о его членах: Пестеле и генерал-интенданте 2-й армии А. П. Юшневском (1786–1844) — последнее сообщение Шервуда, с которым ознакомился Александр I.
После событий 14 декабря на Шервуда обрушился целый град царских милостей: он был произведен в прапорщики, а потом в поручики и переведен в лейб-гвардии Драгунский полк; ему было высочайше повелено впредь именоваться «Шервуд Верный»; был утвержден дворянский герб Шервуда — и все это за один 1826 год. Но поредевшая после казней и ссылок в Сибирь декабристов столичная гвардейская среда не приняла доносчика в свои ряды, он не пользовался расположением своих сослуживцев, среди которых получил прозвище «Шервуда Скверного» и «Фидельки». В 1827 году Бенкендорф использовал его для выполнения отдельных поручений, связанных с изучением родственников и знакомых некоторых репрессированных декабристов, но тот представил на этих вполне благонамеренных людей такие несусветные обвинения, что даже А. X. Бенкендорф не выдержал этой «липы», начертав на полученной от него записке эмоциональную и почти афористичную резолюцию: «Точная чума этот Шервуд», и таким эпистолярным средством лишил проходимца покровительства Третьего отделения, чем вызвал у него ответную злобную реакцию[28].
Руководителю заговора против Павла I графу Палену досужая молва приписывает следующие слова, якобы сказанные им П. И. Пестелю: «Если вы хотите сделать что-нибудь путем тайного общества, то это глупости, потому что, если вас двенадцать, двенадцатый непременно окажется предателем». Как показала история тайных обществ декабристов, старый интриган и конспиратор был недалек от истины.
Мы подробно рассказали о шести наиболее значимых доносчиках по делу декабристов, всего же их как минимум было 19 человек на 131 осужденного по этому делу, то есть каждый седьмой, а не двенадцатый, как утверждают некоторые историки, был доносчиком. Остальные, правда, были людьми значительно более мелкого калибра: это были заштатные проходимцы, пытавшиеся ловить свою золотую рыбку в воде, взбаламученной событиями 14 декабря, или зарвавшиеся авантюристы с уголовными наклонностями.
Не лишен практического интереса для историков не подтвердившийся при тщательной проверке донос отставного майора Жандармского полка И. В. Унишевского на дежурного штаб-офицера 4-го пехотного корпуса подполковника Л. В. Дубельта о его принадлежности «к тайным сходбищам в Киеве еще в 1816 году». Отставник Унишевский, «будучи призван по высочайшему повелению в Комиссию, отозвался, что он, кроме уже показанного им, ничего более присовокупить не может… Комиссия оставила сие без внимания». Так была официально подтверждена «неприкосновенность» будущего управляющего Третьим отделением, генерала от кавалерии Л. В. Дубельта (1793–1862) к делу о тайных обществах.
На особом месте среди всех этих доносчиков, по нашему мнению, находятся два декабриста, дрогнувшие перед самым выступлением на Сенатской площади и поставившие в известность власти о его скором начале. Речь идет о титулярном советнике, чиновнике канцелярии петербургского военного генерал-губернатора графа Милорадовича Г. А. Перетце (1789–1890), члене Союза благоденствия, организаторе вместе с Ф. Н. Глинкой (1786–1880) самостоятельной ячейки тайного общества. Г. А. Перетц в канун восстания (12 или 13 декабря) просил действительного тайного советника Гурьева предупредить графа М. А. Милорадовича о возможности возмущения в день присяги Николаю I. Судя по тому, что после поражения восстания Перетц в беседе с декабристом Д. А. Искрицким высказывал довольно трезвые суждения о том, что «бунтовщики весьма глупо сделали, начав дело, не быв уверены в войске и без артиллерии… что вместо дворца пошли на площадь; что, не видев… артиллерии, простояли неподвижно, как бы дожидавшись, чтобы ее привезли на их погибель», возможным мотивом его предательского поступка могло быть неверие в успех восстания. Как бы то ни было, за свое участие в тайном обществе он отделался лишь легким испугом: просидев в Петропавловской крепости полгода, он «по высочайшему повелению» в июне 1826 года был отослан на жительство в Пермь, где предписано было «…иметь за ним бдительный надзор и ежемесячно доносить о поведении». Впоследствии ему было разрешено жить везде, за исключением столичных губерний.
Другой член Северного общества, подпоручик лейб-гвардии Егерского полка Я. И. Ростовцев (1803–1860) в письме Николаю I от 12 декабря 1825 года донес о готовящемся восстании: «Противу Вас должно таиться возмущение, которое вспыхнет при новой присяге…» и просил царя «не делать ему никакого награждения, чтобы остался благороден и бескорыстен в глазах Его Величества и в собственных глазах». 14 декабря он, находясь в рядах войск, верных Николаю I и подавлявших восстание, был ранен. Мы не можем судить о том, действительно ли он считал себя после этого акта прямого предательства и перехода на сторону самодержавия «благородным и бескорыстным» человеком, но император перед ним в долгу не остался. Уже 18 декабря Ростовцеву был присвоен чин поручика и открыт, таким образом, путь к блестящей карьере генерал-адъютанта, генерала от инфантерии, члена Государственного совета и председателя Главного комитета по крестьянскому вопросу. Внеся свой большой вклад в дело освобождения крестьян 19 февраля 1861 года, он, по мнению известного писателя и славянофила И. С. Аксакова, загладил свою прежнюю вину и был «прощен декабристами».
И, наконец, опишем еще пару ярких персонажей из паноптикума доносчиков и предателей — тип патологический или маниакальный, для которого доносительство приобретает болезненный оттенок и становится не только своеобразным образом жизни, но и постоянной средой обитания. Им оказался чиновник рижской таможни, уроженец Пруссии Иван Михайлович Нимзе, который, находясь по делам службы в январе 1826 года в столице, «…объявил министру финансов, что желает сделать важное донесение по делам Комиссии. Будучи призван к председателю Комиссии, он объяснил, что имеет сведения о существовании в Вильне тайного общества и что на месте надеется открыть оное. По докладу о сем Государю Императору, Его Величество высочайше поручить изволил господину начальнику Главного штаба распорядиться о том… 22 апреля позволено Нимзе возвратиться к месту службы».
Донос на поверку оказался блефом, как и другие, сделанные им до этого в Риге «важные донесения». В 1827 году в Третьем отделении на доносчика И. М. Нимзе было заведено специальное дело, а в 1828 году он был выслан из Гатчины в Бельск. В декабре 1828 года за нежелание прекратить «кропание» лживых доносов, как позднее и Шервуд Верный, он был заключен в Шлиссельбургскую крепость, откуда через шесть лет, в 1834 году, отправлен на жительство в Варшаву под надзор полиции. Однако и после этого Нимзе «продержался» только год и уже в 1835 году возобновил любимое дело — строчить доносы, чем и занимался до 1839 года, когда в его деле появилась следующая сентенция: «Он разными средствами несколько раз наживал и проматывал большие суммы и ныне находится в плохих обстоятельствах; он весьма невоздержан, предан пьянству и разврату».
Определенной разновидностью патологического доносчика является доносчик «из любви к искусству», доносивший не «корысти ради, а токмо» для собственного удовольствия, не из желания продвинуться по службе, а только из стремления показать свою значимость «сильным мира сего». Типичным представителем такого доносчика был основатель Харьковского университета В. Н. Каразин, который однажды для подтверждения своей точки зрения на какой-то предмет дерзнул попытаться установить частную переписку с Александром I. Было это в первые годы царствования императора, и его патетическое письмо растрогало и взволновало молодого и весьма впечатлительного монарха.
Каково же было возмущение царя, когда он узнал, что его интимные письма ревнителю просвещения стали всеобщим достоянием. Каразин клялся в своей невиновности. Не беремся судить, был ли он сам виновником утечки, или это произошло в результате перлюстрации его корреспонденции «верховной полицией». Склонны всё же считать, что, даже если полиция вскрывала его переписку, она вряд ли бы дерзнула вскрыть личные письма к нему императора. Вероятнее всего, Каразин не удержался от соблазна показать своему просвещенному окружению значимость собственной персоны, к мнению которой прислушивается сам император. Как бы то ни было, царь сделал ему августейший реприманд и впредь категорически запретил ему писать на высочайшее имя. Но все было напрасно: Каразин продолжал забрасывать Александра верноподданническими посланиями, и царь вынужден был охладить его чрезмерный монархический пыл непродолжительной отсидкой под арестом в своем имении.
Но и этот урок не пошел ему впрок. В 1819 году Каразин опять привлек к своей персоне внимание властей, выступив в защиту харьковского профессора Шада, высланного за вольнодумство за границу. В начале 1821 года Каразин был заподозрен императором в авторстве найденного во время Семеновского дела «…во дворе Преображенских казарм пасквиля злостного, коим полк Преображенский вызываем был восстать на защиту сослуживцев своих». По приказу императора Каразин был арестован и посажен в Шлиссельбургскую крепость.
Незадолго перед своим арестом Каразин в письме министру внутренних дел Кочубею от 28 декабря 1820 года сигнализировал о распространении в столице возмутительных стихов, авторство которых приписывалось какому-то полковнику. На допросе в крепости он фактически подтвердил мнение правительственных кругов о том, что их написал полковник лейб-гренадерского полка Шелихов. На вопрос Кочубея: «Кто же наши демократы?» — Каразин, не задумываясь, ответил: «Много их, например Тургенев». Кочубей немедленно приказал установить за действительным статским советником Н. И. Тургеневым (1789–1871), одним из создателей и руководителей Северного общества, тщательное наблюдение. Подозрения в том, что автором «подметного листка» являлся Каразин, оказались несостоятельными, и он был выслан из Шлиссельбурга с фельдъегерем в свое харьковское имение под надзор полиции.
Следует заметить, что за несколько месяцев до своего ареста 27 марта он обращал внимание Кочубея на излишний либерализм цензуры, а 2 апреля 1820 года министр внутренних дел получил от «без лести преданного» Каразина донос на А. С. Пушкина, вслед за которым император отдал приказ Милорадовичу о производстве обыска у опального поэта. Надо отдать должное Каразину: он не опускался до лживых, безосновательных доносов и со своими ограниченными возможностями частного «блюстителя порядка» сумел затронуть многие болевые точки общественной жизни империи и своевременно просигнализировать о них властям, вырываясь иногда на полшага вперед от «верховной полиции», чем не мог не возбудить с ее стороны черной зависти.
Выше мы отметили, что на решительный шаг в отношении заговорщиков-декабристов политической воли у императора Александра не хватило: 18 октября он вяло приказал «продолжать расследование» и лишь 10 ноября, за девять дней до своей смерти, отдает начальнику Главного штаба И. И. Дибичу приказ произвести аресты выявленных членов тайной организации. И. И. Дибич начинает реализовывать его, арестовав П. И. Пестеля в Тульчине только в начале декабря. Через 25 дней после кончины Александра I артиллерийские залпы на Сенатской площади в Петербурге возвестили всему миру о том, что царствование этого странного императора, начавшееся мрачной трагедией 11 марта 1801 года, закончилось кровавой драмой 14 декабря 1825 года.
Следователь-монарх
Советские историки немало потрудились над тем, чтобы создать образ закоренелого солдафона и ретрограда «Николая Палкина», при котором идея утверждения государственного абсолютизма в России получила свое наивысшее развитие. Абсолютизм абсолютизмом, но оголтелым ретроградом и безжалостным самодержцем Николай I не был. Взойдя с пушками на престол, он немедленно — 17 декабря 1825 года — учредил Следственную комиссию, которую номинально возглавил военный министр, генерал от инфантерии, граф А. И. Татищев (1763–1833), а фактически всей ее работой руководил сам, еще не успев прийти в себя после всех пережитых во время восстания ужасов и страхов. «Самое удивительное, что меня не убили в тот день», — говорил он впоследствии.
Представшая перед молодым императором зловещая и пестрая картина обширного заговора гвардейских и армейских офицеров — выходцев из лучших аристократических семейств империи, ключевой идеей которого было установление в России республиканского строя и физическое уничтожение всей императорской фамилии, при ближайшем рассмотрении, мягко говоря, оказалась не той, которую нам всегда рисовали при изображении восстания декабристов. Не будем утверждать, что работа Следственной комиссии была верхом объективности, а поведение декабристов на следствии — образцом для подражания. Нет, всё в этом деле было немного не так или совершенно иначе.
Советские историки справедливо отмечали, что восстание декабристов принципиально отличалось от многочисленных дворцовых переворотов XVIII века тем, что впервые в России недовольная часть дворянского общества в лице гвардейских и армейских офицеров взяла в руки оружие не для того, чтобы посадить на престол очередного претендента и тем самым защитить или расширить свои привилегии, а Для того, чтобы свергнуть самодержавие и установить в стране республиканский строй. При этом стыдливо замалчивалось и старательно затушевывалось, что именно эти передовые представители дворянства впервые обосновали кровавую идею цареубийства и уничтожения правящей династии как необходимого предварительного условия для победы нового политического строя в стране. Эти «какие-то богатыри, кованные из чистой стали с головы до ног…» — как писал о них А. И. Герцен, ради достижения своих «благородных» политических целей были готовы забрызгать свои блестящие доспехи кровью невинных женщин и детей. История не дала им этого позорного шанса, оставив его на будущее для большевиков, но первородный грех цареубийства, родившийся в разгоряченных головах декабристов, унаследовали и реализовали вскоре на практике пришедшие им на смену разночинцы-народовольцы, но об этом мы подробно поговорим позже.
Попробуем кратко подвести итоги деятельности Следственной комиссии и созданного для суда над декабристами Верховного уголовного суда. В «Алфавите Боровкова», названного так по имени его автора, секретаря Комиссии, значатся 579 лиц, в той или иной степени «прикосновенных» к восстанию декабристов. Из этого числа 290 человек, то есть 50 процентов, вышли из процесса совершенно чистыми от всяких подозрений: 115 человек были признаны не принадлежащими к тайным обществам; сведения о 120 подследственных Комиссия «оставила без внимания» за их малозначительностью; 34 человека полностью реабилитированы и восстановлены в прежних чинах и званиях с выплатой прогонных для возвращения из Петербурга к прежнему месту службы; 10 человек попали в «Алфавит» по недоразумению и 11 человек оказались доносителями.
Для примера: из 34 человек, освобожденных с оправдательными аттестатами, сошлемся лишь на дело коллежского асессора, служащего при генерале Ермолове писателя А. С. Грибоедова. По показаниям ряда декабристов (Оболенский, Трубецкой, Рылеев, Бриген, Оржицкий), писатель был представлен следствию как член Северного общества, хотя сам он это решительно отрицал. Результат? «При докладе об оном комиссии 2-го мая 1826 года Высочайше поведено освободить с аттестатом, выдать не в зачет годовое жалованье и произвести в следующий чин».
Из остальных 289 человек в той или иной степени признан виновным 131 человек (46 %), из них пятеро были казнены, 88 сосланы на каторгу, 18 — на поселение, 1 — на житье в Сибирь, 4 — в крепостные работы и 15 разжалованы в солдаты. 124 человека (43 %) переведены в другие полки или места службы, отданы под надзор полиции или для дальнейшего следствия, 4 человека высланы за границу, судьба 9 человек осталась неопределенной, а 21 человек умер до или после следствия.
…Пусть читатель сам судит о кровожадности царских карательных органов и о мере наказания декабристов, совершивших по юридическим понятиям того времени самое тяжкое преступление.
Третье отделение в действии
Восстание декабристов, несмотря на его сокрушительное поражение, впервые в истории Российской империи потрясло основы самодержавного строя и явилось первым тревожным звонком для царствующей династии Романовых. Перед правящей элитой России впервые со всей остротой и неотвратимой неизбежностью встал вопрос об адекватном ответе на этот смертельный вызов. И Николай I оказался на высоте своего долга перед царствующей фамилией и своей семьей, коренным образом реформировав доставшуюся ему в наследство от Александра I неэффективную и громоздкую систему политического розыска и сыска и создав специальное автономное подразделение для обеспечения своей личной безопасности, подчинив его непосредственно министру императорского двора.
В январе 1826 года генерал-адъютант, генерал-лейтенант, будущий генерал от кавалерии и граф Александр Христофорович Бенкендорф (1781–1844) представил Николаю I проект «Об устройстве высшей полиции». Эта знаковая историческая фигура заслуживает того, чтобы мы уделили ей немного внимания.
А. X. Бенкендорф — выходец из немецкого дворянского рода, переселившегося в XVI веке в Лифляндию, представители которого в начале XVIII века перешли на российскую службу. Образование получил в иезуитском пансионе в Петербурге, по окончании которого в 1798 году зачислен унтер-офицером в Семеновский полк; в декабре того же года произведен в прапорщики с назначением флигель-адъютантом к императору Павлу I. Участник военных действий в Грузии, во Франции и против Турции в 1803–1807 годах. Во время Отечественной войны 1812 года и заграничных походов русской армии проявил выдающиеся качества боевого кавалерийского генерала, отличился большой личной храбростью, был комендантом Москвы после оставления ее французами. За отличие и храбрость награжден многими российскими орденами, включая орден Святого Георгия 4-й и 3-й степени, произведен в генерал-майоры. Его портрет висит в Военной галерее Зимнего дворца среди других военачальников Отечественной войны 1812 года. С 1819 года — начальник штаба Гвардейского корпуса, пожалован в генерал-адъютанты и в 1821 году произведен в генерал-лейтенанты. Напомним, что в 1821 году он представил Александру I подробную записку со сведениями о Союзе благоденствия, которую император оставил без последствий, но события через четыре года подтвердили правоту и прозорливость графа. Принимал самое активное участие в подавлении восстания декабристов 14 декабря 1825 года на Сенатской площади и состоял членом Следственной комиссии.
Главная идея его двухстраничного проекта «Об устройстве высшей полиции» состояла в одной фразе — обнаружившегося к тому времени
Новое подразделение «высшей полиции», получившее название
Смешно сказать, но первоначально штат Третьего отделения насчитывал всего 16 гражданских чиновников! С точки зрения руководителей нынешних многочисленных российских спецслужб, уму непостижимо, как такая мизерная структура смогла организовать политический розыск и контроль на территории необъятной империи, составляющей почти одну шестую часть всего земного шара, с многомиллионным и многонациональным населением?
Отделение делилось на четыре экспедиции:
1-я экспедиция занималась «предметами высшей полиции и сведениями о лицах, состоящих под полицейским надзором»;
2-я экспедиция ведала раскольниками, сектантами, фальшивомонетчиками, должностными преступлениями и делами об убийствах, а также прошениями и жалобами; сюда же относились места заточения политических преступников (Секретный дом Алексеевского равелина Петропавловской крепости, Шлиссельбургская крепость, Суздальский Спасо-Евфимиев монастырь);
3-я экспедиция следила за проживающими в России иностранцами;
4-я экспедиция занималась крестьянским вопросом, сбором сведений «о всех вообще происшествиях» на территории империи, решала кадровые проблемы личного состава.
В 1842 году была создана 5-я экспедиция, ведавшая театральной цензурой.
Таким образом, Третье отделение в одном лице представляло и решало конгломерат различных проблем, связанных с функциями контрразведки, политической и уголовной полиции, цензуры, светской и духовной юриспруденции.
Надо отдать должное организаторскому таланту А. X. Бенкендорфа, понимавшего, что такой всеобъемлющий распорядительный орган в центре не мог функционировать, не имея своих исполнителей на местах, что являлось ахиллесовой пятой всей системы политического розыска и сыска при Александре I. Не мудрствуя лукаво он предложил использовать для этого около 60 децентрализованных и не имеющих единого статуса жандармских подразделений, выполнявших в основном функции военной полиции и частично внутренней стражи. По его мнению, это давало возможность получать «…сведения от всех жандармов, рассеянных во всех городах России и во всех частях войск».
28 апреля 1827 года Николай I подписал указ о создании корпуса жандармов[29] (с 1836 года — Отдельного корпуса жандармов, ОКЖ). Через 13 лет после создания Третьего отделения, в 1839 году, должности управляющего Третьим отделением и начальника штаба корпуса жандармов будут объединены: занимавший эту должность, таким образом, будет состоять одновременно на военной и гражданской службе.
Управление корпусом осуществлялось из столицы империи, где с конца XIX века на улице Фурштадтской в доме 40 размещался его штаб. Вся территория страны была поделена сначала на пять, а затем на восемь жандармских округов, во главе которых стояли жандармские генералы. Численность корпуса жандармов для огромной империи была также невелика: в первый год своего существования он насчитывал всего 4278 человек (3 генерала, 41 штаб-офицер, 160 обер-офицеров, 3617 нижних чинов, 457 нестроевых). В основу принципа комплектования корпуса было положено стремление сделать из него отборное воинское соединение. Это касалось как рядового, так особенно и офицерского состава. По указу Николая I от 25 марта 1835 года в корпус направлялись наиболее развитые и годные к службе солдаты
Еще более строгие требования предъявлялись к кандидатам на офицерские должности. Ими могли быть офицеры не моложе 25 лет, трезвого поведения, не имеющие долгов, принадлежащие к дворянскому сословию и политически полностью благонадежные. Крещеные евреи и женатые на католичках жандармскими офицерами стать не могли, но занимать чиновничьи должности в полицейских органах им не возбранялось. Обязательной была подписка о непринадлежности к тайным обществам.
На протяжении всей истории существования корпуса он никогда не испытывал недостатка в офицерских кадрах. Объяснялось это высоким социальным статусом жандармов, их независимым положением в провинции и более высоким — примерно в три раза больше, чем в армии, материальным обеспечением.
С годами кадры Третьего отделения росли и расширялись: в 1862 году в его составе было 36 чиновников, в 1873 году — 58, в момент ликвидации в 1880 году вместе со сверхштатными — всего 72. Но все равно как-то все это не вяжется с укоренившимися в нашем деформированном историческом сознании постулатами о грозной, мрачной и неумолимой бюрократической машине самодержавия!
В 1862 году на секретные расходы Третьего отделения отпускалось из казны ежегодно 38 685 рублей 71 копейка. Тогдашний начальник вышеуказанного ведомства и шеф Отдельного корпуса жандармов генерал-адъютант князь В. А. Долгоруков в прошении на высочайшее имя писал: «По современным политическим обстоятельствам упомянутая сумма оказывается далеко недостаточною для удовлетворения предназначенных для нее расходов». Император санкционировал увеличение этих расходов до «50 тысяч рублей серебром в год». Сверх этой суммы «на содержание тайных агентов в Париже и Берлине и для подписки на заграничные журналы» отпускалось ежегодно всего 2886 рублей 53 копейки.
…Итак, в июле 1826 года создатель этой новой си стемы политического розыска и сыска Бенкендорф был назначен главным начальником Третьего отделения, шефом Корпуса жандармов и командующим Императорской Главной квартирой, сосредоточив, таким образом, в одних руках руководство «высшей полицией», ее исполнительными жандармскими формированиями на местах и личной охраной императора.
Не будем утомлять читателя описанием этой колоритной фигуры российского политического розыска. Приведем лишь один небольшой, но достаточно яркий эпизод из его жизни. 7 ноября 1824 года на Петербург обрушилось одно из самых страшных за всю историю имперской столицы наводнений, воспетое Пушкиным в «Медном всаднике». Александр I, наблюдавший за разгулом стихии из окон Зимнего дворца, пытался организовать спасение гибнущих в бурных водах разбушевавшейся Невы верноподданных. По свидетельству очевидца тех событий, изложенных в публикации С. Адлера «Описание наводнения, бывшего в Санкт-Петербурге 7 числа ноября 1824 года», «Его Величество… Высочайше повелеть соизволил генералу Бенкендорфу послать 18-весельный катер Гвардейского экипажа, бывающий всегда на дежурстве близ дворца, для спасения утопавших. Генерал сей… сам перешел через набережную, где вода доходила ему до плеч, сел не без труда в катер… и на опаснейшем плавании, продолжавшемся до трех часов ночи, имел счастье спасти многих людей от явной смерти…». Князь С. М. Волконский (1860–1937), внук декабриста С. Г. Волконского и правнук А. X. Бенкендорфа, камергер и директор Императорских театров, выпустивший в Берлине в эмиграции пронзительную по своему человеческому звучанию книгу «Мои воспоминания. Родина» (1923), пишет, что в родовом поместье Бенкендорфов Фалле, под Ревелем, на стене в столовой «…висит картина, изображающая древнюю старушку… Это портрет женщины, которую прадед мой, граф Бенкендорф, спас во время наводнения».
Приведем один пример из деятельности Третьего отделения, который свидетельствует о тонком профессиональном подходе его сотрудников к решению самых деликатных задач. Сотрудник отделения А. А. Ивановский в своих воспоминаниях о А. С. Пушкине описывает период, когда тот в связи с начавшейся Русско-турецкой войной в апреле 1828 года обратился к Бенкендорфу с просьбой прикомандировать его к императорской канцелярии на Кавказе. Последовал высочайший отказ, и поэт впал в полную прострацию, а фактически заболел. А. А. Ивановский посетил Пушкина в гостинице Демута, убедил его в том, что Николай I не мог поступить иначе, опасаясь за жизнь «царя скудного царства родной поэзии», и предложил ему присоединиться на выбор к трем походным канцеляриям: Бенкендорфа, Нессельроде или Дибича, а то вообще отправиться в Кавказскую армию Паскевича. Нужно было видеть, пишет Ивановский, как воспрянул Пушкин при этом предложении. На прощание «бунтовщик» Пушкин горячо обнял сотрудника Третьего отделения Ивановского. При этом поэт прекрасно знал, где работал «милейший Андрей Андреевич».
После разгрома движения декабристов бдительное око Третьего отделения строго контролировало внутриполитическую жизнь страны, не давая ни малейшей поблажки ни «западникам», ни «славянофилам». Единственная крупная оппозиционная режиму подпольная организация «западников» — кружок петрашевцев — совместными усилиями Министерства внутренних дел и Третьего отделения была ликвидирована в 1849 году и большинство ее активных членов, включая М. В. Петрашевского (1821–1866) и Ф. М. Достоевского (1821–1881), были отправлены в Сибирь на каторгу. Характерна реакция управляющего Третьим отделением генерала Л. В. Дубельта на это событие в его «Записках»:
«Вот и у нас заговор! — Слава Богу, что вовремя открыли… Выслать бы их из России как людей, недостойных жить в своем Отечестве… Такие меры принесли бы чудесные плоды… А то крепость и Сибирь, сколько ни употребляют эти средства, все никого не исправляют; только станут на этих людей смотреть, как на жертвы, станут сожалеть об них, а от сожаления до подражания недалеко»[30].
Аналогичная судьба постигла славянофильское тайное общество «Кирилло-Мефодиевское братство», члены которого, известный русский историк Н. И. Костомаров (1817–1885) и украинский поэт Т. Г. Шевченко (1814–1861), были заключены в 1847 году в Петропавловскую крепость, а затем высланы под надзор полиции. Несомненный интерес, по нашему мнению, представляет сделанная по поводу этой организации в январе 1862 года дневниковая запись Дубельта, выражающая как официальную третьего отделения, так и его личную точку зрения:
«Эти господа имели намерение сделать из Малороссии государство самостоятельное и отодвинуть ее к временам Гетманщины и Гайдаматчины… При осмотре бумаг этих господ найдены в портфеле Шевченко дурно нарисованные, самые безнравственные картинки, большая часть из них составляла карикатуры на Особ Императорской фамилии и, в особенности, на Государыню Императрицу; и самые неблагопристойные стихи на счет Ея Величества. Когда спросили Шевченку: что это? — он отвечал: „Простите, вперед не буду!“ …Они в 1847 году были разосланы в разные отдаленные губернии. Ныне царствующий государь простил Шевченку, он возвратился в Петербург и перестал пьянствовать потому, что допился до водяной болезни, от которой и умер. Надо было видеть Шевченку, вообразите человека среднего роста, довольно дородного), с лицом, опухшим от пьянства, вся отвратительная его наружность, самая грубая, необтесанная, речь мужицкая, в порядочном доме стыдно было бы иметь его дворником, и вот этого-то человека успели украйнофилы выказать славою, честью и украшением Малороссии…»
Таким образом, утраченная при его предшественнике и возрожденная на новой основе Николаем I, централизованная система политического розыска и сыска за годы его царствования доказала свою жизнеспособность и эффективность. Достаточно сказать, что ни одного покушения на жизнь императора за 30 лет его царствования не было. Правда, время от времени в Третье отделение поступали тревожные доносы о подготовке таких покушений, но все они оказывались ложными. Приведем лишь некоторые из них, которые нашли, отражение в дневнике Дубельта. (16 апреля 1853 года в нем сделана следующая запись: «Отставной прапорщик Бардовский донес, что из полиции бежал арестант Клементьев, которого кто-то уговаривал застрелить Государя во время открытия Благовещенского моста, что в Петербурге есть много вредных людей, что заставляет думать, что кроется; заговор против Государя и правительства… Оказалось, что Бардовский все врал. Не уймутся эти доносчики, доколе не явят над одним из них публичного примера строгости».
Видимо, не явили, так как 30 января 1854 года Дубельт записывает в дневнике: «Крепостной человек инженер-подпоручика Нееровича Фома Касперович сделал донос, что… Неерович и Доманский уговаривали его убить Государя, обещав ему за это свободу… Слава богу… Касперович сознался, что сделал ложный донос… повелено отдать его на 10 лет в арестантские роты».
6 февраля 1854 года: «Известный занятиями по магнетизму князь Алексей Владимирович Долгоруков донес Государю, что приведенные им в ясновидение мещанка Максимова и сын действительного статского советника Кандалевцева объявили, что англичане и англичанки хотят отравить Его Величество».
Видимо, Николай I не был напуган и поражен коварством всей английской нации, так как в феврале Дубельт записал: «Князю Долгорукову — магнетизеру приказано объявить, чтобы вздоров не распускал».
«Сотрудники благих намерений Государя»
Третье отделение было создано, но это отнюдь не означало, что во главу угла его деятельности с первых дней было положено агентурное начало. К осознанию необходимости ведения агентурной работы жандармы и чиновники отделения приходили постепенно, по мере того как жизнь ставила перед ними новые задачи и проблемы. И процесс этот шел медленно.
Только год спустя после учреждения Отделения в инструкции жандармским офицерам были сделаны первые робкие и расплывчатые наставления по приобретению источников информации. Более подробно эта проблема была затронута А. X. Бенкендорфом в 1832 году в секретной инструкции, предназначенной исключительно для жандармских (штаб-офицеров в губерниях. Но и здесь шеф жандармов вел себя архиосторожно, а его рекомендации излагались в туманных выражениях и чуть ли не эзоповским языком. Причины вполне понятны: не только русское общество было не готово воспринять идеи агентурно-вербовочной работы, но и сами жандармы еще длительное время страдали «дворянской болезнью», считая доносительство и шпионаж бесчестным занятием.
В этой инструкции так говорилось о лицах, которые могли бы представить для Отделения вербовочный интерес: «Вы, без сомнения, даже по собственному влечению вашего сердца, стараться будете узнавать, где есть должностные лица совершенно бедные или сирые, служащие бескорыстно верой и правдой, не могущие сами снискать пропитание одним жалованьем; о таких имеете доставлять ко мне подробные сведения для оказания им возможного пособия и тем самым выполните священную на сей предмет волю Е. И. В. — отыскивать и отличать скромных военнослужащих». После прочтения этого пассажа у читателя может сложиться впечатление, что речь идет не о государственном розыске, а о какой-то благотворительной организации, преследующей сугубо филантропические цели. Вот так Александр Христофорович хотел совместить несовместимое: сопереживание и любовь к сирым своим соотечественникам с суровой полицейской действительностью!
В другом документе господам штаб-офицерам более четко разъяснялся смысл работы среди «скромных военнослужащих», которая позволила бы приобретать «…многочисленных сотрудников и помощников, ибо всякий гражданин, любящий свое Отечество… потщится на каждом шагу вас охранять и вам содействовать полезными своими советами и тем быть сотрудником благих намерений своего Государя». И все. Никаких конкретных указаний или рекомендаций в этих инструкциях не давалось. А. X. Бенкендорф, вероятно, выражал в них лишь благую надежду на то, что его подчиненные сами придут к желаемым результатам, ибо, по его словам, было невозможно «предначертать вам правила, какими вы во всех случаях должны руководствоваться, но я полагаюсь в том на вашу прозорливость». И мы бы добавили, на «собственные влечения» штаб-офицерских сердец.
Как бы то ни было, а агентурный аппарат Отделения стал постепенно создаваться. Формировался он в основном в двух столицах для освещения настроений не всего общества, а лишь его наиболее развитой в интеллектуальном отношении верхушки. Как ни парадоксально, но документов о личном составе агентурного аппарата Третьего отделения сохранилось в архивах меньше, чем по агентуре его преемника Департамента полиции. И дело, как нам кажется, вовсе не в том, что чувство конспирации было более свойственно первым жандармам, чем их последователям. Скорее всего, этот парадокс объясняется слабой работой канцелярии и крайней запущенностью и небрежностью при ведении оперативных учетов Отделения, что видно, например, на результатах деятельности агента-внутренника «Народной воли» в Третьем отделении Николая Клеточникова, представлявшего своим товарищам сведения, в которых обычно «смешивались в кучу кони и люди». В его информации официальные чины Отделения, сотрудники наружного наблюдения, всякого рода доносчики, заявители и действительные секретные сотрудники «стриглись под одну гребенку», и надо было обладать знанием структуры Отделения, его столичного состава и особенностей агентурной работы, чтобы отделить их друг от друга и добраться до сердцевины — тайной агентуры.
В советской историографии утвердилось мнение, что большинство агентов Отделения в профессиональном и интеллектуальном отношениях стояли на низком уровне. Историки, в частности, отмечали, что их донесения страдали многословием, расплывчатостью и банальностью рассуждений. Так, А. С. Нифонтов и В. Кошелев, проанализировав агентурные сообщения секретного сотрудника Третьего отделения в Москве Н. А. Кашинцева, освещавшего настроения в студенческой и преподавательской среде 30–40-х годов XIX века, пришли к выводу, что они носили поверхностный характер и их информативный уровень, по просвещенному мнению исследователей, был низок.
Не вступая по этому вопросу в полемику с уважаемыми авторами, укажем только на то, что многословие и неконкретность были характерными чертами языка той эпохи — взять хотя бы те же инструкции Бенкендорфа. Оценивать же информационную насыщенность агентурных текстов с позиций нашего времени было бы вообще не совсем корректно. В агентурной среде Третьего отделения были разные люди, и их профессиональный уровень во многом зависел от культурно-профессионального уровня сотрудников Отделения, их вербовавших. Но как бы ни оценивать агентурный аппарат А. Х. Бенкендорфа, нельзя не признать, что он представлял собой довольно колоритный социальный срез русского общества николаевской эпохи.
Нашу галерею портретный зарисовок агентов Отделения начнем с известных отечественных журналистов и литераторов: Фаддея Венедиктовича Булгарина (1789–1859) и Николая Ивановича Греча (1787–1867), издателей журнала «Сын отечества» и газеты «Северная пчела», которые общественным мнением и российской словесностью навечно зачислены в списки секретных сотрудников жандармского ведомства. Но, кажется, никто не дал себе труд заглянуть в «святцы», чтобы попытаться подкрепить обвинения на эмоциональном уровне весомыми и бесспорными доказательствами и фактами.
То, что оба эти господина поддерживали тесный контакт с Третьим отделением, не подлежит никакому сомнению. Но это нисколько не означает, что их на этом основании можно безапелляционно зачислять в разряд заштатных жандармских «стукачей». Да, Булгарин по заданию Отделения действительно написал превеликое множество аналитических записок и обозрений о цензуре и книгопечатании в России, с профессиональных позиций освещал для властей литературную жизнь империи и ратовал за усиление надзора за, так сказать, средствами массовой информации, что и расценивалось его либеральными современниками как доносы и вызывало к нему резко отрицательное отношение (А. С. Пушкин называл его Видоком[31]).
Из массы негативных отзывов о Булгарине приведем лишь одно, принадлежащее перу И. И. Панаева: «Новое пишущее и читающее поколение этого времени всё без исключения презирало Булгарина. Тот, кто печатал свои статьи в „Пчеле“ или был в коротких отношениях с ее редактором, компрометировал себя в глазах молодежи». Резким диссонансом этим утверждениям звучит свидетельство П. П. Каратыгина, сына известного в 20–50-х годах XIX века водевилиста П. А. Каратыгина: «Булгарин, трус по природе, ограждая себя от подозрений правительства и всячески выставляя себя патриотом и верноподданным, дружил с чиновниками всех экспедиций Третьего отделения и жандармскими офицерами, но агентом… не являлся».
Еще менее «тянул» на это «почетное» звание постоянный компаньон и деловой партнер Булгарина по издательскому делу Греч, которого с ним прежде всего связывали финансовые интересы и обязательства. Греч, по сравнению с Булгариным, не был так сильно «засвечен» своими темными отношениями с чиновниками Отделения, тем не менее «Северная пчела» в финансовом отношении напрямую поддерживалась Бенкендорфом, а после его смерти — его преемником А. Ф. Орловым, и верно отрабатывала эти субсидии, печатая, выражаясь Довременным языком, заказные редакционные статьи, угодные правительству. Все это давало право современникам, не вникая в детали взаимоотношений Булгарина и Греча с Третьим отделением, считать их «братьями-разбойниками», состоявшими на жалованье у Бенкендорфа.
Мы же вслед за П. П. Каратыгиным и современным историком А. Г. Чукаревым склонны полагать, что эта «великолепная парочка» на самом деле осведомителями Отделения не являлась. Они играли роль правительственных рупоров или, выражаясь в терминах современных спецслужб, являлись
Другой весьма колоритной фигурой на литературном поприще столицы был агент Третьего отделения Александр Львович Элькан (1786–1868), служащий Департамента путей сообщения и публичных зданий, занимавшийся «для души» театральной критикой и переводами. Мемуарист К. Касьянов дает весьма красочный портрет А. Л. Элькана: «Почти не было ребенка, который бы не знал, что под именем „Элькан“ известен сутуловатый, темно-русо-кудрявый, гладко выбритый, румяный, с толстыми ярко-красными губами, с огромными, всегда оскаленными зубами, смеющийся, веселый, постоянно чему-то радующийся господин в очках с черною оправою, встречаемый повсюду и почти одновременно, вечный посетитель театров, концертов, маскарадов, балов, раутов… загородных поездок, зрелищ всякого рода и сорта, господин-юла».
Между тем «Элькан был агентом высокого класса. Он превосходно владел французским, немецким, английским, польским и итальянским языками, знал все оттенки русского языка, все особенности, тонкости, все поговорки и пословицы, русские местные присловья, подражал всем акцентам, „чокал“, говорил на „о“, на „а“, на „е“, смотря по тому, с жителем какой местности ему приходилось говорить. Он обладал энциклопедическими познаниями: не существовало той науки, того искусства, которые не были бы ему известны, конечно, поверхностно»[32].
Естественно, просвещенное петербургское общество не могло пройти мимо факта «позорного» сотрудничества этого русского «профессора Хиггинса» с Третьим отделением и реагировало в присущей ему язвительной манере. Мемуаристка того времени М. Ф. Каменская пишет, что ее отец, близкий к декабристам известный гравер и художник Ф. П. Толстой, узнав о том, что на бал в его доме под маской маркиза пожаловал Элькан, тотчас попросил его покинуть зал, что тот и сделал, «не ответив ни слова».
Элькан был любимым объектом далеко не дружеских шаржей столичных карикатуристов и самодеятельных художников. Его характерную и вполне узнаваемую фигуру изображали на вывесках, ламповых абажурах, фарфоровых чашках и даже на ночных горшках. Правда, продажу ночных сосудов вскоре запретили: художник-любитель допустил ошибку, изобразив Элькана в мундире государственного чиновника. Вволю поиздеваться над конкретным человеком было дозволено, но только если он был не в государевой униформе! Нам трудно судить, насколько полезным считал Александр Христофорович этого вдрызг расшифрованного секретного сотрудника, но, судя по его чрезвычайной активности и доступу в литературный мир столицы, Элькан был, несомненно, агентом первой величины.
Оторвемся теперь от литературно-театральной богемы и поднимемся еще на одну ступеньку иерархической лестницы русского общества первой половины XIX столетия, ведущей нас в аристократические круги. По мнению современников (Ф. Ф. Вигеля[33] и других), секретным сотрудником Отделения была Каролина Адамовна Собаньская, дочь киевского губернского предводителя графа А. С. Ржевусского, входившая одно время в окружение А. С. Пушкина. Этой великосветской красавице и незаурядной по уму женщине, легко завлекавшей в любовные сети мужчин, поэт посвятил стихи «Что в имени тебе моем?»[34]. Поэт и критик П. А. Вяземский (1792–1878) 7 апреля 1830 года в письме к жене интересовался: «Собаньская умна, но слишком величава. Спроси у Пушкина, всегда ли она такова…» Успокойтесь, Петр Андреевич: Собаньская всегда была такова. Это была ее рабочая маска, предложенная, по всей вероятности, ее любовником, который и ввел красавицу в круг «сотрудников благих намерений Государя». А любовником Каролины Адамовны был не кто иной, как упоминавшийся нами выше генерал И. О. де Витт — не менее яркий и колоритный персонаж николаевской эпохи. Генерал плохо владел пером, и К. А. Собаньская, с которой он вступил в связь в 1816 году, была привлечена им для написания отчетов и донесений в Петербург. Началось со шлифования неуклюжих текстов де Витта, а кончилось формальным сотрудничеством с тайной полицией. Связь с де Виттом продолжалась у Собаньской более 20 лет. Упомянутый уже нами Ф. Ф. Вигель писал потом: «Ей было уже лет под сорок, и она имела черты лица грубые, но какая стройность, что за голос и что за манеры. Мне случалось видеть в гостиных, как, не обращая внимания на строгие взгляды и глухо шумящий женский ропот негодования, с поднятой головой она бодро шла мимо всех прямо к последнему месту, на которое садилась, ну, право, как бы королева на трон. Много в этом случае помогали ей необыкновенная смелость (ныне ее назвали бы наглостью) и высокое светское образование. У Собаньской было много ума, ловкости, хитрости женской и, по-видимому, самый верный расчет».
В 1831 году де Витт развелся со своей женой и узаконил отношения с Собаньской. От агентурной деятельности Каролины Адамовны в архивах сохранился всего один документ. В 1832 году Третье отделение послало ее в командировку в Дрезден, в котором окопались участники разгромленного накануне польского восстания. (Ее муж отличился при подавлении восстания, был награжден золотой саблей с алмазами и надписью «За храбрость» и орденом Святого Георгия 2-й степени, назначен варшавским военным губернатором и председателем уголовного суда над мятежниками.)
Разведывательная миссия «гордой полячки» в Дрезден полностью провалилась — и не потому, что она обнаружила полную к ней неспособность, а потому, что она просто не захотела. Польская кровь Собаньской оказалась сильнее «преданности без лести» Третьему отделению и России. Что интересно: даже Николай I оказался прозорливее мужа графа де Витта, отправившего свою жену с заданием в Саксонию. В письме польскому наместнику Паскевичу от 1 октября 1832 года император писал: «Посылаю тебе оригиналом записку, полученную из Дрездена от нашего посланника, самого почтенного, надежного и в особенности осторожного человека; ты увидишь, что мое мнение насчет Собаньской подтверждается. Долго ли граф Витт даст себя дурачить этой бабой, которая ищет одних только своих польских выгод под личиной преданности, и столь же верна графу Витту как любовница, как России, быв ее подданной. Весьма хорошо б было открыть глаза Витту на ее счет, а ей велеть возвратиться в свое поместье на Подолию».
Мы не знаем, открыл ли Паскевич по августейшему совету глаза графу де Витту на проделки супруги, но известно, что граф дал «себя дурачить этой бабой» вплоть до 1836 года, когда его брачный союз с обладательницей великолепного литературного стиля окончательно распался. А Собаньская? О, агентесса Третьего отделения оказалась на редкость выносливой. После графа де Витта Каролина Адамовна вышла замуж за капитана лейб-гвардии С. X. Чирковича, удачно пережила его и на шестидесятом году вышла замуж за французского литератора Ж. Лакруа. А потом пережила и француза и скончалась на 91-м году, пропустив впереди себя всех: и графа де Витта, и Бенкендорфа, и Николая I, и Александра II. Жаль только, что старушка не оставила после себя мемуаров — ей было что рассказать потомкам!
В женской обойме Третьего отделения К. А. Собаньская была не одинокой. Извольте познакомиться еще с одной представительницей самой второй по древности профессии — с «Еврейкой». Под этим весьма претенциозным псевдонимом скрывалась в свое время супруга известного столичного актера Екатерина Андреевна Хотяинцева, тоже входившая в близкое окружение А. С. Пушкина. Литературовед-пушкинист М. Д. Филин подробно рассказывает нам о ее агентурной деятельности на ниве русской литературы, театра и на кое-каком еще поприще. Ее агентурные донесения свидетельствуют о разнообразных интересах, о несомненном литературном вкусе и безупречном стиле, об аналитическом складе ума и точных, объективных оценках описываемым в них предметам и персонам.
В архивах сохранился один из первых оперативных опусов «Еврейки» за март 1826 года под заголовком «О книгах и библиотеках», в котором она сигнализировала по начальству о продаже на книжных развалах Толкучего рынка идеологически вредной литературы на иностранных языках. Агентесса не поленилась приобрести на «толкучке» книгу французского автора Оноре де Мирабо и с подробным анализом содержания представить ее обер-полицмейстеру столицы Гладкову. «Идеал Европы предписывает бедствия, постигшие Францию, — пишет она в своем донесении, — распространению вредных мнений, рассеянных в книгах мнимыми философами, будто одушевленными любовью к ближнему; подобные книги продаются и здесь хозяевами лавок за безделицу, ибо они не знают и не разумеют содержания оных». Не ограничиваясь сигналом, «Еврейка» предлагала и решения назревшей, по ее мнению, проблемы (нет-нет, не собрать все книги да сжечь): «Сделать реестр, и те, которые по содержанию своему заслуживают быть истреблены, отдать назначенному от правительства чиновнику, который, однако, обязан заплатить хозяевам то, что им они стоят». На новые партии книг, приобретаемые книготорговцами, она тоже предлагала составлять «реестрики» и продавать только «за подписанием назначенного для того чиновника».
Пушкинист Б. Л. Модзалевский приводит еще одно агентурное сообщение «Еврейки» от 9 апреля 1828 года в отношении известной княгини Евдокии Ивановны Голицыной (1780–1850), хозяйки литературного и светского салона на Большой Миллионной улице Петербурга[35]: «Княгиня весь день спит, целую ночь пишет бумаги и прячет их в сундук, стоящий в ее спальне. Все люди говорят, что она набожна, но я была в ее спальне и не нашла ни одной набожной книги; лежат книги больших форматов, — я открыла некоторые; это была французская революция с эстампами, Римская история и проч. Я взяла из одной книги вложенную в нее бумагу, на коей написано множество имен: я удержала оную у себя, дабы можно было из оной видеть, с кем знакома княгиня, и которую при сем прилагаю». До сундука с заветными бумагами «Еврейке» добраться, видно, не удалось, а вот «оную бумагу» удержать у себя сумела…
Кстати, свое донесение «Еврейка» подписала своим настоящим именем: то ли она удостоилась псевдонима на более позднем этапе, то ли о его присвоении ей не было известно. О том, соответствовал ли он ее подлинной национальности или был выбран с учетом ее личных и деловых качеств, архивы тоже хранят молчание.
«Еврейка» в своей деятельности на благо империи уделяла внимание и другим насущным проблемам, например, ходившим по рукам запрещенным стихам и рукописям. Из ее донесений явствует, что это явление в николаевскую эпоху носило универсальный характер и охватывало все слои русского общества от самих столпов государства до научившихся грамоте приказчиков. В числе не брезговавших «самиздатом» лиц агентесса называет генерал-фельдмаршала И. И. Дибича-Забайкальского, генерала от инфантерии А. П. Ермолова и адмирала Н. С. Мордвинова, вполне лояльно настроенных к самодержавию и самому императору Николаю I.
Недремлющее око Екатерины Андреевны в 1827 году уведомляло А. X. Бенкендорфа о том, что «…надо велеть обратить внимание на князя Вяземского, говорят, что он враг Государя и всей Августейшей Фамилии». Это был, конечно, явный перебор: князь, хотя и поддерживавший в свое время отношения с декабристами, был обычным либеральным резонером и на какие-либо активные действия против режима никогда бы не решился. К тому же он удалился в свое подмосковное имение Остафьево и занимался главным образом поэзией и литературной критикой.
«Засветилась» «Еврейка» и на экономических преступлениях. От нее поступил сигнал о злоупотреблениях чиновников Министерства финансов при оформлении таможенных грузов. А. X. Бенкендорф немедленно отреагировал на него и дал указание инициировать в министерстве служебное расследование, закончившееся увольнением со службы и арестом проворовавшихся таможенников. Этот эпизод свидетельствует о том, что Третье отделение не «зацикливалось» на одних только идеологических или политических проблемах и что его руководство намного шире понимало определение безопасности империи, нежели полагали некоторые его критики.
Е. А. Хотяинцева в конце концов расшифровалась и, как водилось в тогдашнем обществе, подверглась остракизму (до физического устранения доносчиков противники строя тогда еще не созрели). А. X. Бенкендорф, высоко ценивший услуги «Еврейки», судя по сохранившимся архивным документам, помогал ей в том, чтобы безболезненней преодолеть эти невзгоды.
Журнал «Русская старина», издаваемый историком М. И. Семевским, опубликовал в 1881 году «Донесения М. Я. фон Фока А. X. Бенкендорфу». Михаил Яковлевич фон Фок был первым управляющим Третьим отделением, и когда Бенкендорф в 1826 году находился на коронации царя в Москве, писал ему письма, в которых упоминались фамилии некоторых секретных сотрудников, так сказать, «первого призыва». Среди них значилась Екатерина Наумовна Пучкова (1792–1867) — по словам Фока, «писательница и умная женщина» (вероятно, и приятная во всех отношениях). Е. Н. Пучкова, как сообщал Фок своему шефу, 14 августа 1826 года передала важную информацию о своих встречах в Париже с «невозвращенцем» Александром Ивановичем Тургеневым, приговоренным за участие в первых рядах декабристского движения к смертной казни, замененной потом на каторгу. Пучкова утверждала, что Тургенев был вполне лояльно настроен по отношению к Николаю I и его правительству, «оказался проникнут самым лучшим духом и принял обе присяги»[36].
Всего, согласно утверждению генерала Л. В. Дубельта, помощника Бенкендорфа, в начале 50-х годов в агентурном аппарате Отделения насчитывалось 11 женщин, некоторые из которых были вхожи в великосветские круги.
В «Донесениях» Фока упоминается также известный в литературных кругах прозаик и драматург С. И. Висковатый, служивший в 1828–1829 годах переводчиком при Дирекции петербургских театров. Он относился к числу добровольных помощников Отделения и в июле 1826 года инициативно прислал жандармам целую тетрадь своих наблюдений за настроениями общества после казни декабристов. Мы читаем: «О казни и вообще наказании преступников в простом народе слышны… выражения: „Начали бар вешать и ссылать на каторгу, жаль, что всех не перевешали…“»
Еще одним «агентом влияния» Третьего отделения был А. Н. Очкин, секретарь правления Петербургского университета, в 20–50-х годах редактировавший газету «Санкт-Петербургские новости». Именно в этой газете в июле 1826 года (№ 58) были опубликованы заключительные материалы по делу декабристов с поименным перечислением всех осужденных и с указанием вины каждого. Материалы сопровождались комментариями, выдержанными в верноподданническом духе. Став позднее цензором Петербургского цензурного комитета, Очкин навлек на себя гнев властей за пропуск в печать неугодных правительству материалов. Вероятно, к этому времени на Отделение он уже не работал.
М. Я. фон Фок упоминает еще нескольких агентов, например, коллежского советника Министерства финансов Бландова, неизвестных нам Гофмана, Зотова, а также подмосковного помещика Г. Нефедьева. О последнем он писал: «С этим господином не знаешь никаких затруднений: ни жалованья, ни расходов. Услуги, которые он может оказать нам, будут очень важны вследствие его связей в высшем и среднем обществах Москвы. Это будет ходячая энциклопедия, к которой всегда удобно обращаться за сведениями относительно всего, что касается надзора». Управляющий Отделением вспоминает еще об одном агенте: «Граф Лев Соллогуб… может принести нам большую пользу в Москве посредством брата и своих родных. С этим человеком также никакого жалованья, никаких расходов… Граф — человек скромный, способный выполнять даваемые ему поручения». Как видим, в русском обществе было достаточно выходцев из самых высших его слоев, готовых сотрудничать с тайной полицией безвозмездно, то есть на чисто идеологической основе.
Мы можем констатировать, что в составе названной нами на описываемый период времени агентуры Третьего отделения десять человек (семь мужчин и три женщины) были перед современниками «засвечены», то есть расшифрованы как секретные сотрудники тайной полиции: из них одна представительница великосветских кругов, три издателя и редактора петербургских газет, три литератора, одна представительница театральных кругов и два представителя московского дворянства. На основе этого миниатюрного социального среза агентуры с большой долей вероятности можно утверждать, что главный упор в своей работе Третье отделение делало на интеллектуальные круги тогдашнего российского общества.
Схема прохождения агентурной информации была предельно проста: письменные агентурные донесения, поступающие к жандармским офицерам и чиновникам Отделения, докладывались сначала его управляющему Фоку, тот систематизировал, обобщал и анализировал их и в виде сводок подавал наверх графу Бенкендорфу. А уже Александр Христофорович решал, какие из них следовало докладывать Николаю I.
Поделиться книгой: