Я. Философия и психология свободы

Не отделив Сознание от самосознания, Юнг не имеет ясного представления о Самости и связывает ее с предощущением божественности, которое называет «нуминозностью». И далее он говорит: «Наша психическая структура повторяет структуру Вселенной и все, что происходит в космосе, повторяет себя в бесконечно малом и единственном пространстве человеческой души. Потому Богообраз - всегда некая проекция внутреннего ощущения какого-то великого противостояния. Этот опыт затем наглядно явлен в предметах, порождающих подобную ассоциацию. И эти предметы с тех пор сохраняют свое нуминозное значение или, скажем так, характерны большой долей нуминозности». В этом абзаце заключена интуитивная догадка о противостоянии самосознания (Оно) Сознанию (нумизному Я), от которого оно отделилось в акте своего рождения как душа, но с которым не может расстаться и которым в действительности хотело бы стать само: стать богом. По-настоящему единственным и тайным (вытесненным в бессознательное табу) желанием человека (самосознания) является желание стать Богом (Сознанием).

Это же Сознание является и бессознательным, ибо осознание им себя и есть первородный акт самосознания, которое в процессе бытия ассоциируется с человеческим «я», т.е. с личностью, которая знает себя как Оно. Бессознательным Сознание является еще и потому, что это нуминозное Я есть начало всего бытия как психического, так и физического. Оно есть даже не то, что Фрейд называет психическим Либидо которое он определяет как совокупность «всего того, что причастно к слову любовь: с одной стороны, себялюбие, с другой стороны – любовь к родителям и к детям, дружба и всеобщее человеколюбие, а также преданность конкретным предметам и абстрактным идеям», а скорее то, что Гераклит называл панпсихической Энергией. Та бессознательная физическая энергия, которая кипит в квантовом вакууме и движет всю Вселенную во времени, кипит и в наших мозгах, ибо наш мозг в конечном итоге – это тоже вакуум.

Так кто есть «я», включающее в себя нечто большее, чем я сознаю? Сама постановка этого вопроса подразумевает бессмертную душу, которая как будто должна быть больше личности. И поэтому для человека, задающегося этим вопросом, становится необъяснимым тот факт, почему его уникальная душа вселилась в совершенно не уникальное тело. Монотеистические религии хранят об этом молчание. Точнее, они утверждают, что тело тоже является уникальным и будет восстановлено в процедуре воскрешения. Но это все равно не объясняет того, почему именно это тело досталось душе. Почему эта душа родилась ныне, а не тысячи лет назад? Почему она родилась мужчиной или женщиной, белой или черной, здоровой или больной? На эти вопросы лучше отвечают индуизм и буддизм, вводя понятия реинкарнации и кармы и сохраняя по сути (с некоторыми буддистскими оговорками) веру в бессмертную душу.

Это возвращает нас к самой главной дилемме в западной философии между идеализмом и материализмом. Согласно первой точке зрения, выражаемой в первую очередь схоластической доктриной церкви, бессмертная душа (самосознание) изначально присутствует в плоде (в эмбрионе, в яйцеклетке, в сперматозоиде, где?), и потому, в частности, аборт есть убийство. Согласно материалистической позиции, выражаемой нейронаукой, самосознание (душа) формируется после рождения ребенка. Ученые, связывающие самосознание с машинными, т.е. нейролингвистическими моделями, выделяют в первую очередь эпистемологический аспект языка и потому иногда утверждают, что самосознания нет даже у младенцев. Душа, полагают они, появляется по мере освоения ребенком правил мышления (Д. Деннет). Иначе говоря, как компьютер без операционной системы есть лишь «железо», так у тела без языка нет души. Это, конечно, – ортодоксальная точка зрения, ведь из нее, пожалуй, следует, что у животных не может быть души. И тут другая ортодоксия, религия, считающая душу прерогативой человека, как будто должна быть заодно с этой вульгарно-материалистической позицией (ведь недаром противоположности сходятся).

Достаточно провести нашу терминологическую реформу, чтобы необходимость в таких моделях стала излишней (конечно, это – не аргумент для веры). Эта «детская» и религиозная загадка получает простой и парадоксальный ответ. Нет никакой бессмертной души, но есть бессмертный Дух. В бесчисленных актах само-осознания этот Дух (бог, демон, бессознательное) порождает бесчисленное множество душ, свидетелей нуминозного Сознания. Эти души накапливают индивидуальную память, которую мы называем личностью. Личность начинается с первого же родового акта самосознания младенца, физические особенности которого изначально никак не связаны с душой. Собственно, с этого первого акта душа и начала складываться в теле, которое, вообще говоря, является для нее совершенно случайным, как случайным оказывается костюм, купленный нами в магазине. До той поры никакой души не было, а в зародыше присутствовало лишь панпсихическое Сознание. Осознанное младенцем Я открыло поток самосознания, который и стал тем, что принято называть «душой». Генетическая наследственность и воспитание (в первую очередь как обучение языку) не создают самосознание, но так или иначе определят его формирование в последующем потоке.

Все дальнейшее бытие самосознания, которое, как и весь физический мир, заставляет двигаться во времени какая-та сила, есть процесс строительства личности из бесконечной череды актов восприятия, их обработки и хранения в памяти (эту модель нам предстоит построить позже). Поэтому же души как чего-то законченного нет. Как говорит Мамардашвили: «Человек – это не факт, но акт». Душа как факт, который не прирастает новыми актами самосознания, есть по определению мертвая душа, которая закончила свой путь. Нам буквально нужно умереть, чтобы начать разговор о своей законченной душе. Именно на этом настаивали экзистенциалисты: сущность складывается из существования.

В психологии первым, кто обратился к изучению самосознания, был, очевидно, У. Джеймс. В своих «Принципах психологии» он пытался понять, каким образом бесконечное множество актов мозга, представляющих собою разрозненную и беспорядочную толпу мыслей и ощущений, оказываются объединены одним лидером, выражающим эго этой толпы, которое мы называем «личностью». Самосознание совершенно не сводится к тому, что человек знает, как его зовут, и помнит свои биографические данные. Имя вообще тут ничего не значит. Ребенок привыкает ассоциировать себя с тем именем, которым его нарекли. Но в его развитии обязательно наступает период, когда он начинает понимать, что имя, с которым он сроднился, лишь условность и не является его внутренним атрибутом. Известно множество случаев амнезии, при которой человек забывал свои «данные», но не переставал от того быть человеком, т.е. обладать самосознанием. Утрата самосознания возможна только в смерти мозга. И материалистическая медицина тут полностью права. Рождается и безвозвратно умирает личность как хранилище индивидуальной памяти.

Так что есть личность? Н. Бердяев утверждает: «Тут мы встречаемся с основным парадоксом существования личности. Личность должна себя созидать, обогащать, наполнять универсальным содержанием, достигать единства в цельности на протяжении всей своей жизни. Но для этого она должна уже быть». Единство личности, по мнению Бердяева, создается духом. А поскольку природу этого духа он объяснить не может, то ему, как и всем философам до него, остается только сослаться на религиозно-идеалистическую сущность. Но мы уже пришли к выводу, что этим духом является (панпсихическое) Сознание. Именно поэтому два близнеца, являющиеся генетическими копиями друг друга, оказываются двумя личностями, двумя независимыми самосознаниями одного Сознания. Каждое живое существо начинается с отдельного акта проявления единого Духа. Личность – это Оно. Дух – это нуминозное Я. Мы не способны говорить о Я, потому что это Я находится вне нашего языка.

Язык, которым мы мыслим весь этот мир и самих себя, обладает одним фундаментальным свойством: мы всегда находимся внутри этого языка и не способны выйти за его пределы. Речь в данном случае идет не о психофизической проблеме между материей и духом (о которой поговорим в отдельной статье о нейролингвистике), а о собственных границах языка. Математически это выражается в том, что невозможно дойти до конца бесконечности (бесконечно большой или бесконечно малой), хотя математики и придумали теорию кардиналов, но получилась глупость, состоящая из череды бесконечностей. Чему равна бесконечность в бесконечной степени? Какой-то новой бесконечности? Но это не приближает нас к границе языка. Континуум-гипотеза Кантора (к ней мы еще вернемся в статье о природе времени) упирается именно в эту языковую границу. Можно сказать иначе. Язык (Logos) тождественен Вселенной. То, что физики называют глобальным горизонтом Вселенной, включая сюда и сингулярность Большого взрыва как нулевую точку отсчета, есть граница этого Языка. Невозможно даже мысленно выйти за горизонт нашей Вселенной, как из дома, чтобы взглянуть на нее «снаружи». Снаружи никакой Вселенной нет. Именно поэтому многим из нас так не нравится теория Большого взрыва, которая как будто предполагает пространственно-временной порог, за которым есть еще что-то. Не нравилась она и блаженному Августину. «Зачем спрашивать, что было тогда, до сотворения мира? Когда не было мира, не было и тогда!» - заявлял этот богослов.

Чтобы избежать в дальнейшем какой-либо терминологической путаницы, необходимо принять (по крайней мере в рамках этой книги) следующее соглашение: Оно есть самосознание, осознающее себя как личность. Именно Оно и есть то, что принято называть своим «я» (в кавычках), за которым по всей западной философии и психологии тянется синонимический шлейф: сознание, душа, эго, разум, индивид, личность и т.д. Итак, все начинается с невероятного акта рождения самосознания-души из… ничего, поскольку Сознание находится вне языка и в этом смысле есть безымянное ничто, абсолютное небытие для нас. Имеется младенец, который родил себя сам. Этот младенец родил весь мир, и совершенно естественно то, что он воспринимает этот мир как продолжение самого себя, как продукт собственного автономного самосознания. Мир рождается как миф, и по-другому он родиться не может (и разве теория Большого взрыва чем-то отличается от мифа о рождении космогонического божества?)

Самосознание рождается, как и Вселенная в современной космологической модели, – из сингулярности, т.е. из ничего. Поэтическим выражение этого эгоцентризма может служить строка В. Ходасевича: «Есть я! Все остальные – подделки». В западной философии этот тезис относится к солипсизму (лат. solus ipse – единственно сам). Д. Деннет по этому поводу пишет: «Насколько нам известно, никто долго не придерживается солипсизма всерьез, но он ставит важную проблему: если мы знаем, что солипсизм – это глупость, если мы знаем, что и у других есть сознание, то откуда мы это знаем?» Глупость солипсизма заключается лишь в том, что именно мы считаем своим «я». Поскольку в западной философии Сознание никогда не отделялось от самосознания, то и выводы этой доктрины оказываются абсурдными. Но ведь недаром она приходит всем нам на ум. В этой интуитивной догадке хранится наше неявное знание. И удивительнее всего то, что приведенная строка Ходасевича является совершенно истиной: «Есть Я (Сознание)! Все остальные Оно (самосознания) – подделки».

Когда ребенок перестанет смешивать себя с этим миром, поняв, что другие самосознание совершенно независимы от него и являются точно такими же владельцами этого мира, он задается тем самым потрясающим вопросом: «Кто есть я? И почему я – это я, а не кто-то другой?» Иногда он обращается с этой загадкой к своим мудрым родителям, которые произвели его на свет. Но, увы, эти творцы ребенка не могут объяснить ему природу уникальности его души (кроме отсылки к богу, которая всегда оказывается уместной при отсутствии более точного знания). Тут уместно процитировать Г. Райла: «Местоимения вроде "ты" или "они" не несут в себе ничего таинственного, тогда как в «я» чувствуется тайна. Таинственность эта связана с тем, что чем более ребенок старается ткнуть пальцем в то, что обозначается словом «я», тем менее это у него получается. Удается схватить только фалду его сюртука, а само Я всегда ускользает. Как тень от собственной головы, Я никак не дает через себя перепрыгнуть. И при этом Я никогда не убегает далеко; а иногда даже кажется, что оно вообще не опережает своего преследователя. Ему удается стать неуловимым, расположившись внутри самих мускулов своего преследователя. Оно оказывается столь близким, что его даже не ухватишь рукой».

Именно это чувствует ребенок. И это парадоксальное предчувствие сопровождает нас всю жизнь. Мы переживаем sentiment d'incompletude (фр. «чувство неполноты»). Если теперь использовать образно определённое Юнгом психическое пространство и вычесть из топологии Самости Эго, то останется периферийная «психическая тотальность» (поскольку Эго составляет лишь «центр сознания»). В нашей реформе это значит, что известное нам Оно является частью неизвестного Я.

И тогда интуитивный образ ангела-хранителя или даймона-гения, который сопровождает человека всю жизнь, начинает брезжить перед нами. Ведь организм – это сложнейшая кибернетическая система, но управление ею не составляет для нас никакого труда, это с легкостью делает даже младенец. Он беспомощен, но мать не учит его дышать, видеть, двигаться, есть. Жить умеют все! Одному богу (Сознанию) известно, как душа (самосознание) это делает. Человека во все времена его существования сопровождала тайна его души. Возможно, женщина больше склонна к мистицизму, чем мужчина (и поэтому с древности обвинялась им в приверженности к магии), по причине своего родового предназначения. Как мать, вынашивающая плод, она дает тело младенцу, но душу она в него не вкладывала. Откуда взялась душа? Душа создала себя сама в отдельном акте Сознания, который и положил начало ее индивидуальности.

Такой механизм возникновения самосознаний исключает их совпадения даже для миллиардов клонов. Потрясающим, а если задуматься, то трагическим и оскорбительным для души фактом является то, что каждый из клонов, даже при полной их генетической идентичности, будет жить с непреодолимым и совершенно справедливым ощущением своей солипсической особенности, которая однако не получит подтверждения в мире бесконечных копий. Уникальность самосознания, в котором заключено вечное и вездесущее Сознание (в терминологии Юнга – Самость, ассоциируемая в психике с «нуминозностью», т.е. с божеством), оказывается уникальностью лотерейного билета с индивидуальным номером в многомиллиардном тираже точно таких же оно.

Рано или поздно каждому из этих самосознаний, столкнувшись с жестокостью бытия, приходится похоронить своего ангела-хранителя, который, увы, бессилен против мира. Он не защищает от несправедливости, жестокости, равнодушия, клеветы, он не спасает от болезней, от потери близких, от случайных несчастий и закономерных бедствий. И тогда на руинах этого детского солипсического ангела выстраивается храм единого божества. В его очертаниях всегда остается что-то инфантильное, и в согбенной фигуре седого старца, шепчущего молитвы в полумраке своей келье, угадывается силуэт ребенка, который сообщает ангелу свои тайные страхи и заветные желания.

Установлено, что религиозный, медитативный опыт человека, вызывающий у него чувство единения со Вселенной, связан с так называемым эмоциональным мозгом, лежащим внутри височных доль. Этот участок мозга составляет часть лимбической системы, регулирующей деятельность внутренних органов, инстинктивное поведение, эмоции, память и т.п. Его функциями являются наблюдение за нашим жизненным опытом и маркировка особо важных для нас событий и образов — например, облика близкого человека. При такой «маркировке» данное воспоминание как бы помечается неким эмоциональным ярлыком, означающим «это важно».

Нейрофизиолог Дж. Сейвер комментирует: «Содержание глубокого религиозного переживания — его визуальные и чувственные компоненты — точно такое же, что и обычные, каждодневные переживания любого человека. Но височнодольная система «эмоционального мозга» маркирует эти моменты религиозного опыта индивидуума как чрезвычайно важные состояния, сопровождаемые ощущениями большого удовольствия и гармонии. Когда такой опыт пытаются описать другим, удается передать только его содержание и чувство его необычности, но никак не сопровождающие его внутренние ощущения». При этом нейрофизиологам кажется странным, что наш мозг эволюционно развил в себе это качество – считать совершенно бесполезные, казалось бы, в практическом смысле нуминозные ощущения значимыми для себя.

Вот что по этому поводу писал Флобер, страдавший эпилепсией: «К галлюцинациям в собственном смысле слова всегда примешивается ужас; теряешь ощущение своей личности, кажется, будто сейчас умрешь. Я часто явно чувствовал, как покидает меня душа, точно кровь, вытекающая из раны. Я нисколько не люблю жизнь и нисколько не боюсь смерти. Даже гипотеза о небытии не внушает мне никакого ужаса. А между тем меня больше всего привлекает религия. Я хочу сказать — все религии, без исключения. Каждый догмат в отдельности производит на меня отталкивающее действие, но чувство, породившее их, я считаю самым естественным и поэтическим для человечества. Я не люблю философов, которые видели в религии лишь фиглярство и глупость. Лично я вижу в ней необходимость и природное чувство».

Так называемое «онтологическое доказательство существования бога» основывается как раз на том, что каждый человек имеет интуитивное представление о боге. И это действительно так. Самосознание без его носителя Сознания невозможно. Мы носим в себе готовую идею того, что находится в основе нашей души. Это нуминозное Я присутствует в каждом из нас и в каждом животном, самосознание которых реализовалось в более или менее примитивной форме души. Этот Дух бесчеловечен в высшем смысле этого слова. Он – вне нашего языка, вне нашей человеческой диалектики, за глобальным горизонтом нашего разума. Мы ощущаем в себе присутствие Сознания, но любая попытка обратиться к нему в интроспекции автоматически ставит нас перед самосознанием. Можно сказать, что Сознание есть, пока мы на него не смотрим, но оно исчезает, когда мы хотим взглянуть на него. Это стремление подобно попытке так быстро обернуться вокруг себя, чтобы увидеть собственный затылок.

Мы уже разобрались с абсурдным для западного мышления солипсическим тезисом о том, что есть лишь одно Я. Разберемся теперь с еще одним абсурдным следствием этого солипсизма. Он выражается в буддистской доктрине иллюзорности мира (Майи), ведь если все самосознания, которые мы называем своим «я», есть «подделки», то и реальность, в которой мы живем, есть лишь декорации. Как это может быть? В самом начале мы рассматривали гипотетический «мозг в колбе». Конечно, то, что с нейрофизиологической точки зрения реальность предстает для мозга лишь как череда импульсов, не отменяет саму реальность. Скорее это лишь укрепляет материалистические позиции: импульсы могут породить субъективные искажения объективной реальности, которую воспринимают все без исключения. Призраки не объясняют физику и химию, а вот физика и химия вполне могут объяснить природу призраков, как и вообще любое психиатрическое отклонение. Тут необходимо более глубокое погружение в психофизическую проблему и нейролингвистику. К этому мы вернемся позже, а пока скажем вот что.

Физика и химия – это язык, как и вообще любое наше знание. Но что есть язык? Это – формальная система для передачи информации, будь то речь, письменность, рисунок, язык жестов и т.д. Как ни странно это прозвучит, но лингвистика не решает проблему языка. Она лишь может поставить вопрос: Если язык является искусственным и внешним для самосознания, то как он вообще усваивается самосознанием? Чтобы выучить иностранный язык, нам достаточно памяти, которая поможет нам установить параллели между иностранным и нашим родным языками. Но младенец рождается без языка. Какие параллели устанавливает он? Еще до того, как ему начнут показывать пальцем предметы и давать им имена, он должен научиться видеть эти предметы. А это – уже язык. Видеть мир – значит уже владеть языком. Физика и химия говорят нам, что настоящая реальность состоит из атомов, а атомы – из квантов. В такой реальности есть лишь совокупности квантов и нет никаких предметов. А из чего состоят кванты? Пожалуй, из вакуума, из ничего. И как же это ничто превращается в наш предметный мир? Наше зрения как функция мозга уже есть язык. Не будь так, и мы, как персонаж фильма «Матрица», который вместо физического мира начинает видеть лишь биты информации, могли бы «увидеть» лишь вакуум, т.е. не увидеть ничего, как гипотетический мозг в колбе, у которого нет органов зрения. Тем не менее, как мы уже говорили, этот мозг должен знать себя. Как? Только посредством языка.

Феномен возникновения Вселенной и феномен возникновения самосознания (души) составляют единую онтологическую загадку, поскольку и то, и другое являются предметом нашего языка (мышления), но при этом сами возникают из того, что мы в своем языке именуем «ничто», которое выносим за пределы познаваемых объектов (и тут-то начинается наш мистицизм). Человек рождается как Вселенная, и Вселенная рождается как человек. О космической переменной в этой «антропной формуле» мы поговорим позже, а пока ограничимся самосознанием и его мышлением. Итак, мы имеем самосознание уже с языком. Но откуда взялся язык? Ж. Пиаже говорил: «Моя гипотеза сводится к тому, что условия возникновения языка составляют часть более широкой совокупности условий, подготовленной различными стадиями развития сенсомоторного интеллекта. Именно в этот момент появляется язык, и, следовательно, он может использовать все, что было достигнуто сенсомоторной логикой и символической функцией в широком смысле, в котором я употребляю этот термин, язык же является лишь ее частным случаем». Иначе говоря, способность к сенсомоторным реакция, а в конечном итоге, сама способность быть живым уже содержит в себе праязык.

Этот праязык может благоприобретенным только в том смысле, в каком благоприобретенной является для нас Вселенная. Если мы говорим, что младенец рождается без языка, то мы должны признать и то, что младенец рождается с глазами, но слепым, ибо для того, чтобы видеть, недостаточно только глаз как органов восприятии. Ведь и машине кроме фотоэлементов нужна программа распознавания объектов, отраженных в этих фотоэлементах. Но чтобы объекты, состоящие из ничего, стали предметами нужна до-программа, праязык. Ребенок уже должен обладать этим праязыком. Если программу создает он сам, то и реальность создает он сам. Реальность – это и есть Праязык. Пиаже, отстаивая свою сенсомоторную гипотезу, заявляет: «Да и если признавать гипотезу о врожденности языка, почему не признать того же и для символической функции во всем ее объеме, и, наконец, для чего-либо еще более общего?» Под «более общим» этот психолог подразумевает явлении саморегуляции живого организма, которое, конечно, нельзя признать врожденным и присущим разуму, ибо оно касается всей эволюции и всего организма. В нашем определении это «более общее» и есть дородовое для каждого из нас панпсихическое Сознание. А если самосознание – подделка Сознания, то и реальность есть лишь проекция самосознания на единое Сознание (ничто).

Именно к этому выводу пришел дзен-буддизм. Духовная практика медитации не соответствует рефлексии, как ошибочно полагают неофиты, пытающиеся сосредоточиться на своих внутренних мыслях и ощущениях, а прямо противоположна ей. Познавая себя, не обретаешь свободу, а увязаешь в своей душе (языке) еще больше, как змея, пытающаяся поглотить себя. Свобода – в самозабвении. Цель дзен в том, чтобы перестать сознавать себя, выйти из самосознания в чистое Сознание, в нирвану. Как говорит по этому поводу Ошо: «С языком каждый живет в своем обособленном мире. Без языка вы принадлежите к одному общему Языку (т.е. Праязыку) - Сущему. Именно это я понимаю под медитацией: выпасть из личного языкового мира и войти в бессловесное Сущее». Иначе говоря: при исчезновении Оно остается Я. Поэтому «формула смерти» выглядит так:

Оно – Оно = Я как 1 – 1 = 0

Что же происходит с нами при смерти? Очевидно, процесс, обратный тому, который произошел при нашем рождении. Самосознание возникло из ничто (Сознания), и самосознание исчезает в ничто. Все нейронные сети мозга отключаются, как могут отключиться все электрические сети современного города. И тогда мегаполис погружается во мрак. Для самосознания этот мрак, возможно, принимает форму светового конуса, засасывающего его в сингулярность небытия, в бессознательное Сознание, с которым при этом ничего не происходит. Я не приходило и не уходило. Ему не нужно рождаться и умирать. Рождаемся и умираем мы – его самосознания, свидетели этого Сущего. Если уподобить Сознание психоокеану (эксплуатируя образ фантаста С. Лемма), то каждое самосознание есть оторвавшаяся от этой безличностной субстанции индивидуализированная капля:

Адлер говорит: «У каждого человека есть концепция цели или идеал, необходимый для того, чтобы достичь большего, чем возможно для него в актуальной жизненной ситуации. Без ощущения цели деятельность индивида не имела бы никакого смысла… Эта идея нуждается в конкретизации, так как в конечном счете «иметь цель» – означает стремление быть как Бог. Но быть как Бог, конечно же, это предельная цель, или, если можно так выразиться, цель целей». Несомненно, вся деятельность нашего самосознания предполагает ту или иную цель. Об этом говорили еще древние гедонисты и эвдемонисты, полагая, что целью человека является наслаждение или психологический комфорт, включающий физическое благо. Но самым парадоксальным и потрясающим фактом нашего бытия является то, что для самосознания эта «цель целей», о которой говорит Адлер, заключается... в смерти. Буквально: родиться – значит перестать быть Богом. Верно и обратное: чтобы стать чистым Сознанием, самосознанию необходимо прекратить свое бытие и миротворчество. Эта капля должна вернуться в океан. Быть может, лишь на капитальный ремонт?

Возможно, именно это внушал Иисус галилейским рыбакам: Утешьтесь, все вы умрете. Впереди только Царство Небесное. Попробуйте же принять это Царство, в котором нет садов и рек, нет земли и неба, нет человека. Нет ничего! Есть только Святой Дух и бесчеловечная свобода!

В этом смысл бесчеловечной свободы – отказаться от своего «я», т.е. от своего единственного и неповторимого Оно, на которое всегда можно указать пальцем, как на постороннего. Именно его мы видим в зеркале. Мы не можем увидеть истинное и единственное Я. Бесчеловечность рая заключается в том, что если бы там была хоть крупица человеческого самосознания, то было бы и все человеческое. И тогда этот небесный рай ничем не отличался бы от земного ада, выстроенного самосознанием по образу и подобию своему. Ведь этот мир в точности отражает психологию человека.

Мы уже говорили, что личность – это память (и рассмотрим это в подробностях позже). И вот футурологи, ныне сменившие древних провидцев, предсказывают нам, что в недалеком будущем (квантовые) компьютеры достигнут мощности мозга, и тогда личность можно будет оцифровать в виртуальную реальность. Но это – футуристическая выдумка (и зачем этого несовершенного, невротического и просто отвратительного человека делать вечным?). Даже если мы каким-то чудесным образом поймем, как хранится и кодируется информация в мозге (Праязык), найдем способы извлекать ее оттуда и переносить на электронные носители, мы не владеем Сознанием, которое лежит в основе любой души. Мы даже не способны подступиться к этой мистической, внеязыковой сущности. В компьютере нет Святого Духа, который есть в любой живом организме. И мы не можем его дать компьютеру. По этой же причине совершенны бессмысленными являются заморозка или телепортация тела. Человек – больше, чем тело. Он больше, чем душа. Душа и тело – это не более чем призрак Сознания в саване плоти.

Утешьтесь, все вы умрете. Нет человеку заслуги в том, чтобы быть человеком. Заслуга в том, чтобы перерасти свое человеческое и принять смерть как возвращение к Дао, которую Лао-Цзы называет «вселенской Матери». Автор «Теодицеи», Лейбниц, который, кстати сказать, выдвигал панпсихическую модель мира, состоящего из монад, утверждал, что этот мир устроен наилучшим образом. И вся современная наука убеждает нас в том, что Вселенная устроена с потрясающей гармонией, физические законы и константы которой подобраны с такой тщательностью, что нам это даже трудно вообразить. Если бы этот высший Разум счел, что нам следует быть бессмертными, наверное, он установил бы законы и константы своей Вселенной так, чтобы мы жили вечно. Но Сознание этого не сделало. Нам остается лишь достичь той нечеловеческой мудрости, которая позволит нам сказать самим себе: смерть – это хорошо.

Религия, Магия и нуминозное Я

Создан ли миф субъектом или заимствован из коллективной традиции (причем между индивидуальными и коллективными мифами происходит постоянное взаимопроникновение и обмен), он различается лишь материалом образов, которыми оперирует; структура же остается неизменной, и именно благодаря ей миф выполняет свою символическую функцию.

К. Леви-Стросс

Существует две формы невежества – историческое и субъективное. Оба эти состояния определяются уровнем культуры, которая достигнута цивилизацией в данный исторический момент. Историческое невежество заключается в том, что человек не может обладать большими знаниями, чем накоплены той культурой, в которой он живет. Субъективное же невежество выражается как раз в образовательном разрыве между фундаментальными знаниями общества и его отдельного индивида. Т.о. научно-технический прогресс создает ситуацию, при которой, оглядываясь назад, мы можем видеть позади себя исторических невежд даже в великих мыслителях прошлого. А глядя вокруг себя, мы видим множество цивилизованных невежд, которые просто потребляют этот технический прогресс, не отличаясь по уровню развития от современников Моисея.

Понятно, что речь в этом пассаже идет исключительно о функциональных (аналитических) знаниях. Но существует еще интуитивное знание. И когда мы говорим о великих мыслителях древности, мы как раз подразумеваем их огромные интуитивные знания. Историческое невежество не делает человека глупцом. Глупцом его делает только личное невежество – аналитическое и интуитивное. Нам пока еще не известна психологическая и нейрофизиологическая природа феномена, который мы называем интуицией (и в этом заключается наше историческое невежество), но он, несомненно, существует. Дуализм интуитивного и аналитического знания присутствует в нашем самосознании точно так же, как существует дуализм мысли и чувства. И как в чувствах человек оказывается мудрее, чем в мыслях, точно так же его интуитивные прозрения всегда превосходят его фактическую осведомленность. Человек намного умнее, чем он есть в своем естественном состоянии. Так мы обнаруживаем иногда «интуитивную мудрость» даже в животных. Именно поэтому человек всегда чувствует себя умнее своих слов и глубокомысленнее своих текстов. По этой же психологической причине авторы не любят критиков. Их оценивают по текстам, не отдавая должное их контекстной мудрости. Молчание оказывается золотом, потому что наиболее умным человек чувствует себя именно тогда, когда он молчит. В этом молчании только он и его интуиция внутри него знают, как он глубок, как он многознающ. Выпущенное наружу, это ощущаемое интуитивное знание сразу же обедняется словами, в которые было вложено.

Что значит «глубокомыслие»? К чему мы апеллируем, когда предлагаем человеку задуматься глубже? Ведь он думает так, как думает. Но мы словно предлагаем ему обратиться к своему глубинному интуитивному миру. Но кто этот «кладезь мудрости» в него заложил? Назовем «Гносеологическим принципом» следующий факт: аналитическое знание, которое собственно и признается настоящим функциональным знанием, есть дедуктивное знание, но всякое звено дедуктивной (логической) цепи изначально уже содержится в предыдущих звеньях. Познание как таковое не есть движение от малого к большему, оно есть движение от общего к частному. Так, например, аксиомы Евклида уже содержат в неявном виде все теоремы евклидовой геометрии. Необходимо лишь осознать их. Этот принцип подобен термодинамической проблеме в космологии: при неизбежном росте энтропии начальное состояние Вселенной должно быть чрезвычайно упорядоченным, так что сингулярность Большого взрыва должна содержать в себе всю квантовую информацию о будущем Вселенной. Гносеологический принцип гласит: все, что мы можем узнать про Вселенную и самих себя, уже присутствует в нас. Иначе говоря: в мире нет ничего такого, что не было бы доступно нам. Именно поэтому Вселенная оказывается устроена таким образом, что мы можем существовать в ней и познавать ее.

Общепринятыми являются выражения вроде: «эта мысль пришла ко мне там-то», «я натолкнулся на эту идею, когда…», «в этот момент меня озарила догадка», «и тогда я поймал себя на предположении» и т.д. И ведь это не пустые оговорки. Мы неявно даже для самих себя признаем, что не контролируем свое мышление и поэтому не смеем говорить: «я создал идею», «я изобрел мысль», «я придумал догадку». Именно поэтому же существует выражение «научное открытие», которое подразумевает обнаружение чего-то уже существующего, а не божественное создание из ничего. Мы не создаем свои мысли. Единственное, что мы можем сделать, - это организовать свои мысли, которые одинаковы во всех головах. Как известно, яблоку не достаточно упасть на чью-нибудь голову. Голова должна быть хорошо организована.

Мозг содержит почти триллион нейронов, каждый из которых имеет несколько тысяч синапсов для связи с другими нейронами. Комбинаторное количество «нейронных состояний» мозга соответствует космологическим числам. Наш мозг хранит информацию обо всей Вселенной. Если вы бьете клюшкой для гольфа по шарику и загоняете его в лунку, вы успешно решаете целую кучу уравнений механики, сопромата, баллистики, геодезии и метеорологии. В том источнике психики, который психологи называют «бессознательным», мы знаем все. Только поэтому, в рамках теории сознания, эзотерика и мистицизм заслуживают внимания. В сущности, мистика – это интуитивная компенсация человеком своего невежества. Когда нам не хватает слов, мы все становимся мистиками; когда нам не хватает конструктивных знаний, мы апеллируем к «внутреннему знанию». Так, например, древние утверждали, что младенцы с врожденными пороками неугодны богам. Спустя тысячелетия мы вовсе не опровергли этот постулат, а лишь уточнили, что имя этих богов «Эволюция» и «Генетика». Преодоление невежества есть преодоление мистицизма.

Великим мистиком античности был Гераклит из Эфеса. Диоген Лаэртский сообщает, что Гераклит считал мир Логосом (Языком). Этот его взгляд ничем не отличается от утверждения другого величайшего мистика Гаутамы, утверждавшего, что мир (Майя) есть иллюзия самосознания. Интуитивные догадки этих мыслителей совпадают и в другом. Река Гераклита, в которую невозможно войти дважды, – это поток дхарм самосознания (анитьи), в которых самосознание и тождественный ему мир (Логос-Майя) являются временными и непрерывными процессами. В их основе лежит единая сущность – София Гераклита или Брахман Гаутамы (тождественный Атману). Лао-Цзы называл эту внеязыковую сущность Дао, тут же уточняя: «То, что можно назвать Дао, не есть истинное Дао». Иисус говорил о Святом Духе, предшествующем душе. Психологи в этом случае говорят о бессознательном. Мы ее назовем панпсихическим Сознанием, а то состояние психики, в котором находимся сами, самосознанием, ибо мы всегда не просто что-то сознаем, а сознаем свое осознание.

Соответственно мы поменяем принятую со времен Фрейда терминологию на противоположную. Бессознательное или панпсихическое Сознание это и есть Я, единственное для всех самосознаний, каждое из которых есть Оно. Ведь знать себя (а без этого невозможен человек) – значит знать себя как постороннего, как одного из многих. В конце концов, самосознание потому и есть само-сознание, что оно сознает каждый свой акт. Если человек не слышал собственных мыслей, откуда ему известно, что он вообще мыслил? Если бы человек не слышал собственных мыслей, то ему неоткуда было бы взять саму идею молитвы, ведь молитва – это обращение к кому-то внутри самого себя, к истинному Я. В этом смысл заявления Юнга: «И филогенетически, и онтогенетически сознание вторично. Мы должны, наконец, принять эту очевидность». Очевидность заключается в том, что мы всегда имеем дело с самосознанием, с Оно, будучи вторичными по отношению к Сознанию, к Я, которое бессознательно. Именно в акте интроспекции Я становится одним из нас, тех, кто всегда слышит собственные мысли.

По признанию Э. Толле, его первая (осознанная) встреча с этим Я, которая и толкнула его на писательскую стезю, произошла так: «Однажды ранним утром я проснулся с чувством жуткого, абсолютного страха…всё казалось каким-то чуждым, враждебным, и настолько лишенным смысла, что пробуждало во мне глубокое отвращение к миру. И самым отвратительным из всего этого был факт моего собственного существования. Какой был смысл продолжать жить с грузом такого страдания? Я чувствовал, что глубокое, страстное желание избавиться от жизни, стремление к небытию, теперь становится гораздо сильнее инстинктивного желания жить. «Я больше не в силах жить сам с собой», – эта мысль настойчиво повторялась в моем рассудке. И вдруг совершенно внезапно я сообразил, насколько необычной и оригинальной была эта мысль. «Я один или нас двое? Если я не в силах жить сам с собой, то тогда нас должно быть двое: “Я” и тот самый “сам”, с которым я не могу больше жить. А что, если только один из нас настоящий?»

Так кто есть настоящий – Сознание-Я или самосознание-Оно? Все зависит от того, как интерпретировать «настоящее». Каждый из нас, как носитель индивидуального самосознания, несомненно, есть настоящий. Но самосознание возникает лишь с первым вздохом младенца, в миг его рождения как акт рефлексии Сознания, в котором Я узнает себя как очередное, одно из миллиардов Оно. В эмбрионе нет души, есть лишь Сознание, которое еще не знает себя. Но вот младенец явил себя миру, закричал и сам себя услышал. С этого момента он всегда будет слышать себя, осознавать себя как нечто совершенно индивидуальное до самой смерти… своего самосознания. Некогда над храмом Изиды в Саисе было написано: «Никому из смертных не поднять мое покрывало». В этой фразе нет ничего эзотерического, если правильно понять ее. Изида – это Сознание. Покрывало – самосознание, а смертный – носитель индивидуального самосознания. Завеса души стоит между Я и Оно.

Поскольку все мы «подключены» к единому Сознанию – Я, то наши дикие предки, как и мы, имели доступ к любым интуитивным знаниям (в частности, некоторые из них могли бы быть отличными игроками в гольф или футбол). Сама наша способность к познанию совершенно независимого от нас физического мира выглядит невероятной. Какое отношение имеет язык, посредством которого наш мозг воспринимает этот мир, к материи? Об этом твердили еще античные скептики: «не знаем и не узнаем» (лат. ignoramus et ignorabimus). Между словом (именем) и предметом (денотатом) находится непроницаемая психофизическая стена. Именно поэтому, говорит Кант, всякая вещь есть вещь-в-себе. Наше познание вещи есть вымысел ума. Но познание оказывается возможным. Потому что мир (Логос) и есть вымысел Я (Софии-Брахмана, т.е. Вселенского Разума)!

Этот вывод прямо апеллирует к тому, что в философии принято называть Панпсихизмом (от греч. πᾶν – все, ψυχή – душа). В современной космологии панпсихизм выражается через Антропный принцип. Дело в том, что все фундаментальные физические константы, взятые по совокупности, имеют очень узкий интервал допустимых значений, при которых Вселенная в том виде, в котором она перед нами предстает и обеспечивает условия для зарождения жизни, могла возникнуть и стабильно развиваться. Первым эту мысль озвучил американский астрофизик Р. Дик, а окончательно сформулировал космолог Б. Картер, усмотрев в антропном принципе расширение принципа Коперника. Согласно Картеру мы имеем два формально раздельных космологических вселенских антропных принципа – слабый и сильный, которые, в сущности, отличаются друг от друга только тем, что слабый ссылается на множественность миров (как, например, в инфляционной модели А. Гута, где множество вселенных вызревает будто гроздь винограда), а сильный предполагает Вселенную единой и неделимой.

Слабый антропный принцип: во Вселенной значения мировых констант, резко отличные от наших, не наблюдаются, потому что там, где они есть, нет наблюдателей.

Сильный антропный принцип: Вселенная должна иметь свойства, позволяющие развиться разумной жизни.

Эти хорошо откорректированные научные формулировки, конечно же, содержат в себе «секрет полишинеля», ибо всякий ум тут же усматривает спрятавшийся за этой антропной завесой, как за покрывалом Изиды, Божественный Разум.

Историю возникновения религии, мистицизма и эзотерики можно описать так. Для начала представим себе хорошо знакомую каждому из нас ситуацию. Человек потерял в своем доме какую-то вещь. Если бы она была ему жизненно необходима, он бы умер без нее. Но прожить без этой вещи можно. Уже смирившись с потерей, этот человек однажды обнаруживает давно утраченную им вещь. Конечно же, он испытывает радость, степень которой пропорциональна тому, насколько это вещь ему нужна. А теперь усложним ситуацию и представим, что человек забыл, в чем предназначение этой вещи. Эта вещь будит в нем какие-то смутные воспоминания, он понимает, что как-то связан с ней, что она ему нужна, но ее функциональное назначение он уже не помнит. Тогда этот человек кладет вещь на полку и начинает просто любоваться ею, надеясь, что когда-нибудь он вспомнит, зачем она ему была так необходима. Возможно, что при этом он начинает использовать ее не по назначению (гвозди ведь можно забивать и алмазом, если не знать, что из него делают ювелирные безделушки, на которые можно купить фабрику молотков).

Нейробиолог Э. Ньюберг и психиатр Ю. Д’Аквили в книге «Почему Бог не хочет уйти?» утверждают: «Бог никогда не исчезнет в человеческом сознании (т.е. самосознании), потому что религиозный импульс укоренен в биологии мозга». Томографические исследования позволили им установить следующее: «Наблюдая за медитирующими людьми, вы видите, что они действительно отключаются от окружающего мира. Постепенно они перестают реагировать на зрительные образы и звуки. Скорее всего, это происходит потому, что теменная доля мозга перестает получать информацию извне. Эти области мозга перестают функционировать в нормальном режиме, и человек теряет осознание разницы между собой и окружающим миром. А по мере исчезновения ощущения времени и пространства у медитирующего появляется чувство безграничности и беспредельности». И далее Ньюберг говорит: «Мы вовсе не утверждаем, что мозг создает Бога, - мы отмечаем, что наш мозг естественным путем создает механизмы, которые делают возможным религиозный опыт».

Биолог Р. Докинз считает такой аргумент недостаточным и замечает по этому поводу: «Если даже нейробиологи обнаружат в мозгу «божий участок», мы, эволюционисты, по-прежнему будем стремиться понять, почему он был отобран естественным отбором. Почему наши предки, имеющие генетическую предрасположенность к появлению «божьего участка», выживали успешнее и имели больше потомков, чем те, у кого такая предрасположенность отсутствовала? Не думаю, что религия возникла среди наших предков как успокаивающее средство. Слишком мелкой представляется эта причина, хотя не исключено, что снятие стресса играло некоторую вторичную роль. Но полное объяснение такого крупного феномена, как религия, по плечу лишь крупной теории».

Признавая религиозное чувство бесполезным или даже вредным с точки зрения индивидуального и видового выживания, Докинз относит религию к побочным эффектам, ссылаясь на такое явление, как полет мотыльков к огню. Это самоубийственное поведение объясняется эволюционно выработанной способностью насекомых ориентироваться по свету звезд и луны, полезность которого становится вредной лишь по ошибке. И далее он пытается объяснить возникновение религии с помощью «мемов» - культурных единиц общества, подобных его биологоческим единицам «генам», говоря в заключение: «На ранних стадиях эволюции религии, до ее формальной организации, простые мемы выживают благодаря их универсальной привлекательности для человеческой психики. На данном этапе меметическая теория религии и теория религии как побочного продукта работают параллельно. Для более поздних стадий, на которых появляется формальная организация и тщательно разработанные, специфичные для каждой религии особенности, можно с успехом использовать теорию мемплексов — групп совместимых мемов».

Возможный ответ в этой части может быть таков: этот «божий участок» присущ вообще всем живым существам, не только виду homo sapiens, но и любому другому, включая всех животных. В смысле антропного принципа для мозга восприятие Бога (Сознания) неотделимо от восприятия Вселенной. А уж полезность восприятия физического мира не может, кажется, вызывать сомнения ни у одного эволюциониста. Наша цель при этом – понять природу религиозного чувства, а не оправдать институт религии.

О том, что для самосознания состояние молитвы очень близко к его состоянию в наркотическом опьянение, свидетельствуют исследования С. Грофа. «Люди под действием ЛСД часто рассказывают, что ощущают пространство и Вселенную искривленными, замкнутыми на себя… Другие чувствуют себя безразмерной точкой сознания. Возможно увидеть пространство как произвольную конструкцию, как проекцию ума, не имеющую объективного существования вообще, – пишет он. – Тот, кто изначально видит в материи основу существования, а в разуме - ее производное, способен впервые открыть для себя, что сознание есть независимый принцип в смысле психофизического дуализма, и, в конечном счете, принять его за единственную реальность. В универсальных и всеохватывающих состояниях ума трансцендируется сама дихотомия между бытием и небытием; форма и пустота предстают эквивалентными и взаимозаменяемыми».

Давно замечено, что культурная история человечества (филогенез) подобна истории развития отдельного человека (онтогенез). А эволюцию цивилизации можно проследить на эволюции индивидуальной психики от ее рождения. В предыдущей статье мы уже говорили о том, что всякое переименование понятий может показаться на первый взгляд простой казуистикой. Переименование вещи в самой вещи ничего не меняет. Вероятно, то же самое должно было казаться и младенческому человечеству. Обнаружив в себе самосознание как несомненную индивидуальную и творческую сущность, древний человек стал считать ее своим сознанием (и считает так до сих пор), потеряв в своем уме истинное Сознание. Потеря не была смертельной: он успешно охотился, занимался собирательством, размножался и даже малевал наскальную живопись. Этот древний человек был убежденным материалистом, как и все животные.

Но то самое бессознательное, что руководило им во снах, напоминало о себе. Употребление в пищу некоторых галлюциногенных растений вызывало у него подобие сновидения, в котором слышались голоса и являлись призраки. Иногда его близкие засыпали и уже не просыпались никогда. В какой вечный сон они уходили? И почему являлись к нему в его снах? Человек, потерявший своих близких, хорошо знает это. Он видит их в своих снах, живыми и здоровыми, а затем он просыпается, и ему приходится вновь и вновь проходить через осознание того, что они умерли и в этом смысле стали невидимыми. Эти люди все еще живут в его внутреннем мире, но их невозможно отыскать в мире внешнем.

Смерть и сон так прочно переплетаются в нашем восприятии, что даже в эпоху современной просвещенности человек, по крайней мере, в ситуациях, когда он принижает свою осведомленность до психики ребенка, продолжает назвать мертвых «уснувшими», сам не зная, как далеко в его словоупотреблении простирается эта аллегория. А поскольку дети не исчезнут при любом уровне цивилизации, то и рассказы о «навечно уснувших» будут сопровождать человечество во все его времена, возрождая и метафизические учения о загробном мире. Как замечает историк Ф. Арьес: «Таков рай христиан, таков же и астральный мир спиритов и тех, кто верит в переселение душ. Но таков же и мир памяти об умершем у неверующих или вольнодумцев, отрицающих реальность жизни после смерти. Различия между учениями могут быть сколь угодно большими, в практике того, что можно назвать культом мертвых, они куда слабее».

Если задуматься, то наше бытие имеет очевидные странности. Мы обладаем свободой воли, которая как будто делает нас хозяевами своего разума и тела. В течении дня мы управляем своим телом и организуем свое бытие. Но вот наступает ночь, и мы, будто сомнамбулы, покорно отправляемся в постель, потому что нам необходимо отключить свой разум. Даже самый всесильный человек, повелевающий армиями, с наступлением сумерек подчиняется этой ненавязчивой, но сокрушительной силе. Возможно, наша ежедневная потребность во сне служит наилучшим свидетельством того, что мы не самостоятельны, хотя и воображаем себя независимыми существами. Человеку кажется, что его желание отдохнуть так же произвольно, как и желание сделать что-нибудь другое: прогуляться, поработать, поговорить или почитать. Мы просто не отдаем себе отчета в том, что желание уснуть не равно любому другому нашему желанию.

Самосознанию, подобно машине, требуется периодическое отключение, чтобы некий Мастер имел время на деликатный ремонт. Утро для нас оказывается мудрее вечера только потому, что кто-то произвел тонкую настройку нашей мозговой системы, устрашающей, по выражению Г. Бейтсона, даже ангелов. И если бы какой-нибудь библейский ангел пролетел над нашей землею ночью, то он, возможно, очень удивился бы увиденным и спросил своего Повелителя: «Господи, почему все эти существа лежат как мертвые в своих постелях? Что случилось с их душами?» И, вполне возможно, библейский бог ответил бы ему так: «Их души у меня на профилактике».

У нас нет сколько-нибудь ясного понимания феномена сна. Мы лишь догадываемся, что во сне происходит бессознательная работа мозга, т.е. работа Сознания, в которой самосознание не участвует, хотя иногда ему удается что-то подглядеть в этом процессе как невнятные и абсурдные сновидения. Нейронаукой установлено, что любое живое существо, включая человека, если не давать ему долгое время уснуть, в какой-то момент утрачивает саму способность перейти в спящий режим. И вскоре такое самосознание, предоставленное самому себе, отключается навсегда без всяких физических повреждений. Мозг погибает точно так же, как это происходит с ним при кислородном голодании (асфиксии). Потребность во сне, где самосознание переходит во власть потусторонней сущности, жизненно необходима мозгу, как и кислород его нейронам.

С появлением электроэнцефалограмм было экспериментально установлено, что сон не является однородным состоянием, но представляет собой разные фазы активности мозга, которые, исходя из визуальной картинки регистрируемых ритмов на приборе, стали называть медленным и быстрым сном. Главную ответственность за возникновение сна несет таламо-кортикальная система. У быстрого сна свое представительство в мозге — структуры средних отделов ствола (ретикулярные ядра варолиева моста). Если их разрушить, быстрый сон исчезнет, а медленный останется. Именно в быстром сне рождаются сновидения и при этом происходит спонтанное движение глаз (миоклонические подергивания), будто самосознание действительно просматривает образы на экране своих век. При этом медленный сон можно разделить на 4 стадии ослабления мозговой деятельности, после которых резко наступает фаза быстрого сна.

Невропатолог А. Вейль в книге «Сон: тайны и парадоксы» в связи с этим ступенчатым блужданием души по этажам медленного сна, из которого она словно выскакивает на лифте в быстрый сон, упоминает теорию о том, что самосознание при таком медитативном погружении в глубины забытья резко всплывает на поверхность (хотя и не просыпаясь при этом), чтобы спасти себя от опасных последствий. Он говорит по этому поводу: «Можно было предположить, что существует нечто вроде обратной связи между течением сна и активирующей системой: система включается, чтобы сон не углублялся беспредельно». В наших терминах это может означать, что при беспредельном углублении сна самосознание рискует перейти черту рефлективного возврата в себя и полностью раствориться в панпсихическом Сознании, т.е. умереть, как дайвер, опустившийся ниже допустимой грани. Обращаясь к поэтическому образу психоокеана, в котором самосознание является каплей, можно сказать, что плавание этой капли-мозга в водах Морфея происходит чуть выше царства Аида. Жизненно необходимый нам сон оказывается отдыхом над бездной.

Так пещерный человек обнаруживал в себе нечто не контролируемое им и выходящее за пределы того, что он называл своим «я». Даже природа этого нечто была ему непонятна. Оно властвовало над снами человека и вынуждало его каждую ночь отдавать себя в распоряжение этой силы. Иногда человек засыпал на недели и месяцы, впадая в атоническую кому и становясь неподвижным, бесчувственным и холодным, будто труп. А затем он просыпался и даже что-то вспоминал об этом периоде, в котором мир живых и мир мертвых слились для него воедино. В современной медицине такие состояния связывают с сильнейшим угнетением центральной нервной системы, т.е. мозга, и характеризуют как «отсутствие сознания». Но что же тогда остается в мозге? Какая именно сущность отличает кому от смерти? Правильнее сказать, что в коме отсутствует самосознание, останавливается или крайне затормаживается его непрерывный поток. Но Сознание, на котором зиждется этот поток, не покидает человека, и только поэтому он остается все время жив, застыв в своем психологическом времени. Потеря Сознания – это всегда смерть самосознания по определению.

Возможно, именно поэтому пещерный человек хранил трупы соплеменников в местах своего обитания, допуская, что любой из них может проснуться. Но гораздо чаще они начинали разлагаться и приносить болезни, словно неся месть мира мертвых миру живых. Так должен был родиться культ почитания мертвецов, ставший в Древнем Египте основой социальной, философской и художественной культуры. Сон и смерть были тайной, запертой в душе человека, и у него не было ключа к этой тайне. Тайна жила в нем, но оказывалась совершенно недоступной. Поэтому сны в древнем мире считались посланиями богов. Библейский Иосиф достиг высочайшего положения в Египте только за то, что умел разгадывать сны.

Пещерный человек проводил свой день в поисках пищи и размышлениях о себе самом. А затем наступал вечер, и он покорно ложился на свое ложе, жертвенно отходя в какое-то ритуальное посвящение, где его опять поведут по царству мертвых. По утрам он слушал щебет птиц, хором возносящих хвалу той силе, которая поднимает солнце над землею. И как собственное тело было любимой игрушкой человека, с которой не хочется расставаться, так сам он был игрушкой этой силы. Разве этого было недостаточно, чтобы испытывать трепет перед такой силой?

Часто историческое возникновение религии объясняют страхом человека перед природной стихией. Фрейд следует этой традиции, говоря: « Бог есть возвысившийся отец, тоска по отцу, корень религиозной потребности... Беспомощность ребенка имеет продолжение в беспомощности взрослого... Когда взрослеющий человек замечает, что ему суждено навсегда остаться ребенком, что он никогда не перестанет нуждаться в защите от мощных чуждых сил, он наделяет эти последние чертами отцовского образа, создает себе богов, которых боится, которых пытается склонить на свою сторону и которым, тем не менее, вручает себя как защитникам... Способ, каким ребенок преодолевал свою детскую беспомощность, наделяет характерными чертами реакцию взрослого на свою, поневоле признаваемую им, беспомощность, а такой реакцией и является формирование религии».

Но ведь этот страх знают и животные, в панике бегущие от огня. Природа может научить живое существо лишь разумности, ловкости и жестокости, но она не ведет его к Тайне. Понятие «нуминозность» (лат. numen – божество) в научный оборот было введено немецким теологом и историком религии Р. Отто, который воспользовался латинским словом «нумен», чтобы не вызывать привычных языковых ассоциаций с ортодоксальным догматом веры. Так древние римляне называли божественную силу, властно распоряжавшуюся человеком. По определению Отто, «Нумен» предстает перед самосознанием в образе «совершенно Иного» по отношению ко всем представлениям внешнего опыта. Восприятие «совершенно Иного» придает содержанию религиозного опыта ощущение тайны, устрашающей (лат. mysterium tremendum) и одновременно очаровывающей (лат. mysterium fascinans). Поэтому нуминозным откликом на встречу со Священным оказывается не только «страх и трепет», но и «восхищение с восторгом».

Юнг, введя нуминозность в свои архетипы, так писал об этом: «Динамическое существование или воздействие, не связанное с произвольным актом. И даже наоборот, такое воздействие захватывает, овладевает человеческим субъектом, который скорее всего является жертвой нуминозности, чем её создателем. Numinosum, чем бы ни была её причина, является условием существования субъекта, независимым от его воли. Numinosum является или качеством какого-либо видимого объекта или воздействием невидимой силы, вызывающей особые изменения сознания (т.е. самосознания)». И далее, говоря о своих архетипах, Юнг добавляет: «Наша психическая структура повторяет структуру Вселенной и все, что происходит в космосе, повторяет себя в бесконечно малом и единственном пространстве человеческой души. Потому Богообраз - всегда некая проекция внутреннего ощущения какого-то великого противостояния. Этот опыт затем наглядно явлен в предметах, порождающих подобную ассоциацию. И эти предметы с тех пор сохраняют свое нуминозное значение или, скажем так, характерны большой долей нуминозности. В этом случае воображение совершенно свободно от всего конкретного и пытается уловить образ невидимого, чего-то, что стоит по ту сторону вещей».

А теперь вернемся к истории с потерянной и вновь найденной вещью, которую человек хранит на полке или использует безобразно, поскольку забыл, в чем ее предназначение. И вот, наконец, однажды древний человек нашел в своем доме ключ к истинному Сознанию (нуминозному Я), но забыл его имя. Точнее, это имя он уже присвоил самосознанию, своему «я». А вместе с именем забыл и его сущность. Он стал называть эту радостную находку Богом. По недоразумению человек назвал Сознание Богом. Тем не менее, это нуминозное Я можно еще отыскать в индуистских текстах, например, в «Тантре Царя Всетворящего»: «Я – «сердцевина», потому что я содержу в себе все явления. Я – «семя», потому что я порождаю всё. Я – «причина», потому что всё происходит из меня. Я – «ствол», потому что ответвление любого события произрастает из меня. Я – «основа», потому что всё пребывает во мне. Я зовусь «корень», потому что я есть всё».

И с тех пор человек, этот носитель нуминозного Я, стал искать его в интуитивных символах Аписа, в ритуалах и мистериях призывал он снисхождение на себя этого Пана, во снах и галлюциногенах пытался постичь эту запредельную Изиду, сжигал своих сыновей во имя этого Баала, поклонялся на высотах этому всемогущему Яхве, языковыми заклинаниями пытался воздействовать на эту всетворящую Иштар, на заре восхвалял этого Митру и в самонадругательствах оказывал почтение этой Кибеле. Он создал религию, мистику, эзотерику, шаманизм, мифологию, магию, некромантию, спиритуализм и толкование сновидений. Настал рассвет богов. Из недр своего самосознания, из сновидений человек извлекал все более причудливых и ужасных монстров. И приносил им жертвы как свидетелям своего благочестия.

Каждое самосознание есть независимый свидетель Сознания. Именно так оно и возникло. Но человек, присвоив сознание себе, со свойственным ему эгоцентризмом все перевернул и объявил Бога (Сознание) свидетелем своей души (самосознания). Он сделал мир своих сновидений мистической территорией Божьего Самодержавия. Главным продуктом этой лингвистической несообразности и вытекающей из нее казуистики стали бессмертная душа и ревнивый, самолюбивый Бог-свидетель с целым сонмищем ангелов и демонов в своей свите, где один страшнее другого. Известно, что из этого вышло: сакральные жертвы, жрецы, теократия, религиозная ненависть, священные войны, мракобесие и все прелести человеческого самосознания, для изучения которых понадобилось создавать психиатрию.

В конце концов, самосознание потому и есть само-сознание, что оно сознает каждый свой акт. Если человек не слышал собственных мыслей, откуда ему известно, что он вообще мыслил? Если бы человек не слышал собственных мыслей, то ему неоткуда было бы взять саму идею молитвы, ведь молитва – это обращение к кому-то внутри самого себя, к нуминозному Я. Самосознание, являясь одним из многих свидетелей Сознания, связано с ним самой интимной связью, какую оно не может иметь больше ни с кем во внешнем мире: ни как ребенок с матерью, ни как муж с женой, ни как друг с другом, ни как господином с рабом. Именно поэтому Бог есть всеобщая любовь. Но человек, являясь носителем этого нуминозного Я, находится так же в непрерывном присвоении себе этого единого Сознания. Я мыслю – следовательно, Бог во мне, и с ним (истинным Я) веду я свой диалог. Именно потому Бог есть собственность человека.

Мистический каннибализм, в котором съедается сердце врага, чтобы обрести его мужество, сохраняется и в самом просвещенном христианстве: поедая символическую плоть Христа, человек частично присваивает его себе, как это следует из самого термина «причащение». Доктрина Агнца – это коллективное пожирание Диониса, где каждому положен свой кусок. При этом жрецу всегда достается наибольший, и прихожане готовы с этим смириться, называя его «святым отцом» именно потому, что он получил большую долю от Бога. Однако сделай это кто-нибудь в единоличном порядке, – и это станет чудовищным грехом. Он присвоил себе нуминозное Я, не поделившись ни с кем. С другой стороны, именно к такому состоянию «объевшейся Богом сомнамбулы» стремятся все те, в ком начинают «говорить духи» : вавилонский прорицатель, дельфийская пифия, индейский шаман, колдун Вуду, медиум спиритуалистов, шайка вампиров, вся нечисть и, наконец, самая главная в христианском каноне сомнамбула – Антихрист, оккупант мистической территории Божьего самодержавия, который (в сомнамбулических же видениях апостола Иоанна) получит власть над землей.

Правда в том, что все живые существа, включая примитивных животных, уже причащены к Нуминозному Я. Благодаря этому они вообще живые, ибо, как уже сказано, без Сознания самосознание не может существовать. Евангельская фраза «Ищите Царство Небесное внутри себя» подразумевает, что «местожительством» Бога является душа (самосознание), а вовсе не храм, который Иисус, очевидно, именно поэтому призывал разрушить и был обвинен жрецами в богохульстве.

Человек, находясь в непрерывном «поедании» этого Я, и есть ангел, посланник Бога на землю. Но он же есть и демон, ибо чудовища – тоже порождения божьи. Все человеческие самосознания в этом мире оказываются в демократическом положении гаремных наложниц одного шаха, каждая из которых убеждена, что она самая любимая, ведь ее никогда не забывают. Сознание не покидает ее самосознание. Бог всегда с нею. Ее раздирают противоречивые чувства по отношению к другим возлюбленным: и ревность, и сострадание, и страх, и ненависть, и доверие, и в конечном итоге чувство абсурда, поскольку, по выражению Кьеркегора: «ее объект совершенно невероятен, иррационален и находится вне досягаемости любых аргументов». Ни одна одалиска не может быть уверена в том, что она самая любимая, а когда с нею случаются несчастья, и беды валятся на нее одна за другой, она начинает подозревать, что шах разлюбил ее. Самые зависимые вымаливают любовь. Самые скромные забиваются в угол. Самые наглые добиваются внимания и интригуют. Самые разобиженные покидают гарем.

В сущности, этот восточный шах, будь то мудрый правитель, духовный пастырь, политический вождь, государственный лидер или еще какой-то освященной толпой индивид, есть сублимация во внешний мир этого внутреннего нуминозного Я, с которым невозможно расстаться и невозможно слиться. Возникает исторический синкретизм. С одной стороны панпсихическое Сознание, низведенное до человеческого Бога, наделяется чертами всесильного владыки и деспота. А с другой стороны подрастающие на социальной ниве вполне земные цари и правители приобретают сакральные признаки этого Бога. Власть во все времена оказывается освящена. Она сохраняет этот статус даже в самой прогрессивной демократии, где президенты приобретают черты фрейдистского отца народа.

Как шутил (или не шутил) Д. Деннет: «Все мы – зомби. Никто не является сознающим». Эта провокационная фраза возвращает нас к древнему вопросу о свободе воли. Наглядной иллюстрацией к нему может послужить миллионная армия клонов-близнецов, возможная по крайней мере в гипотетическом эксперименте (как, например, в романе О. Хаксли «О, этот дивный, дивный мир»). Несомненно, каждый такой клон будет обладать полной автономностью действий, которые и будут формировать его абсолютно индивидуальную память. Т.о. по мере бытия этих клонов они будут все более отдаляться друг от друга, а содержимое их мозгов, изначально совершенно идентичное при их рождении, будет приобретать различные дифференциации на каком-то тонком уровне, который пока еще не доступен нейронауке. Такое развитие событий подразумевает не только свободу воли самосознания, но и его прогрессирующую индивидуальность. Каждое самосознание начинается как tabula rasa, на которой будет написана история его жизни в виде потока этого самосознания (интенций, гештальтов, бихевиористских актов и пр.). Иначе говоря, человек рождается как клон, но может стать выдающейся личностью в процессе своего бытия. В целом этот вывод как будто опровергает тезис Деннета.

Но что делает общество обществом, а армию – армией? Стремление индивидуальностей к унификации, стремление к одинаковому жизненному опыту, который автоматически синхронизирует их мозги, создавая единую базовую память, нечто вроде склада культурных архетипов, исторической памяти, условных социальных рефлексов, ремесленных навыков и т.д. Этого же добивается и вся система обучения, в которой человека учат быть таким, как все: думать, чувствовать и поступать по единому образцу. Человек может достичь успеха в обществе, т.е. выделиться в нем не в силу своей непохожести на остальных, но, напротив, при условии, что он хорошо усвоил правила единого поведения и привел свою память в соответствие с общей базой. Инопланетянину не достичь успеха в обществе землян. Нелюдям тут не место. А если все это и делает нас социально-культурными зомби, то именно инопланетянин окажется не зомбированным существом, вызывая у нас отторжение, на котором спекулируют производители книг, фильмов и политических программ. Враг – это не наш зомби. Наш зомби – старый знакомый, образцовый гражданин и патриот.

Наконец, что ищут в самосознании философы, психологи, антропологи и социологи? Некие единые сущности, аналогичные тем законам природы, которыми занимаются физики, химики и биологи. А законы природы исключают свободу воли. Физические тела можно в полной мере называть «зомбированными». Эйнштейна возмутило в квантовом принципе неопределенности именно то, что частицы отказываются вести себя так, как должно это всем зомби: делать лишь то, что им предписано свыше. Но предписано кем? Ведь не Гейзенбергом и не Эйнштейном! А кем? Богом? Панпсихическим Сознанием? Нуминозным Я? При этом мы должны признать, что это нуминозное Я найдется и в инопланетном самосознании. Так что инопланетяне тоже должны подчиняться неким общим законам не только физики, но и психологии. В частности, у них тоже может быть религия.

История всех религий такова, что очень скоро человеческие боги становятся орудием в руках самих людей. Если, например, для мифологии ранних Вед характерно обожествление стихий и религиозный анимизм, в котором вся природа есть Сознание (и что мудрее этого можно придумать?), то в более позднем цикле Брахман прямо утверждается, что жрецы могут властвовать над богами. В Шатапатха-брахмане говорится: «Жрецы – земные боги». Мифологические божества сами оказываются детерминированными существами, и ловкий маг с помощью ритуалов и заклинаний может принудить их к выполнению собственных пожеланий, как этого добивается физик-экспериментатор с элементарными частицами. Конечно, именно из этих ритуалов и этой позиции заклинателя законов детерминизма выросла алхимия, а из нее – химия и физика, которые ныне колдуют над атомами и квантами, извлекая из них энергию и прочие полезные для человека свойства вещества. Нет худа без добра.

Антрополог Г. Бейтсон говорит: «Вера в то, что религия есть эволюционное развитие магии, - ортодоксальна. Магия рассматривается как более примитивное явление. Я же, напротив, рассматриваю магию как продукт упадка религии. Религия в целом, по моему мнению, это более раннее явление». В данном случае определение приоритетов – это пустой вопрос, поскольку гораздо более глубокий взгляд подсказывает, что и религия, и магия происходят из одного общего источника – Тайны, порожденной лингвистическим недоразумением. Конфликт религии и магии именно в том и заключается, что каждая из них, как в библейском споре Иакова с Исавом, претендует на право первородства, купленного ею за «чечевичную похлебку» для страждущей души.

Эта Тайна внушает иррационалистический «страх и трепет». Иногда она вызывает экзистенциальный ужас, о котором говорит Кьеркегор. Это – ужас самосознания от самого себя, от собственного бытия, ненадежного, беззащитного, суетного, одинокого. В нем звучит отголосок дородовой догадки о том, что когда-то, до своего рождения самосознание само было всесильным и неуязвимым Богом. Можно сказать, что этот ужас испытывает Я, став беззащитным, ничтожным Оно. Этот ужас должен был испытывать Адам, покинувший в грехопадении свой Эдем, где не было добра и зла, наслаждения и страдания, где не было никого, кроме самого Адама. Уничижительная фраза Деннета о том, что все мы – зомби, находит в каждом из нас (включая и того, кто пишет сейчас эти строки) преисполненный гордыни ответ: «Я - индивидуальный носитель нуминозного Я. Может, я и зомби, но я избранный!» Может, мы и машины, но в нас живо ощущение, что мы – боги. И после этого дарвинисты смеют считать религиозное чувство человека эволюционно бесполезным? А как жил бы человек, как ощущал бы себя человеком, если бы унасекомился до многомиллиардного ничтожного клона? Панпсихическое Сознание позаботилось и об этом – дать всем своим, по крайней мере, развитым самосознаниям ощущение внутренней нуминозности как священный дар жизни.

Для благочестивой религии есть только одно достойное занятие – восхвалять богов, стараясь угадать и угодить их требованиям. Вершина благочестия заключается в абсолютной покорности. В этом смысле самый трепетный верующий, который даже не смеет просить о чем-либо богов, немея пред ними, и циничный агностик, который убежден, что законы Вселенной не могут изменяться в угоду страждущему, как бы он того не желал, а поэтому все закономерно и должно идти своим чередом, - эти двое выражают одну и ту же позицию. Бог уже дал все, и больше желать нечего. Именно дополнением к этой позиции оказывается магия. Именно поэтому ортодоксальная религия и строгая наука одинаковы враждебны к магии. Вся эзотерическая литература есть по сути ничто иное как набор инструкций, с помощью которых человек мог бы сам стать божеством, подчинив своей воле стихийные силы. Магия не отменяет Тайну, но она дает надежду страданию и утеху тщеславию. Вооружившись заклинаниями, гаремная наложница начинает очаровывать любимого (и отчасти ненавистного) шаха. Зомби сам хочет стать богом.

В рамках нашей модели магия есть попытка самосознания воздействовать на Сознание, носителем и свидетелем которого оно является. Действительно, куда обращены все заклинания и пляски шамана как ни внутрь самого себя? Этот человек, взявший на себя роль медиума, пытается проникнуть на ту самую мистическую территорию Божьего Самодержавия, куда самосознание уходит в своих снах и галлюцинациях. Маг хочет стать той самой сомнамбулой, объевшейся нуминозного. Именно это единое Сознание как объект поедания служит общим интуитивным источником для таких казалось бы разных по своим внешним проявлениям и часто враждебных друг другу практик человека как языческое жертвоприношение, античная мистерия, церковная месса, шаманский ритуал, индуистско-буддистская медитация или современный аутотренинг. В каком-то смысле «секс, наркотики и рок-н-ролл» - это тоже дорога к Богу. А куда еще можно идти?

Гипотетически мистическое общение с Богом предполагает обратную связь самосознания с единым Сознанием. В рамках этой же модели магия отличается от религиозного опыта только тем, что маг идет дальше мистика и предполагает способность отдельного Оно (мага) воздействовать через нуминозное Я (божество, духа, демона) на другое Оно. Причина, по которой религия исторически преследует колдовство, в том и выражается, что последнее заявляет еретическую претензию на часть полномочий Бога, которые не желает допустить благочестивый верующий. Конечно, это стало возможным только потому, что и религия, и магия относят себя к одному и тому же парапсихологическому пространству.