Я. Философия и психология свободы

Ни один скептик или, по крайней мере, ни один человек, который относится с уважением к логике, т.е. к собственному мышлению, не станет отрицать наличие у него самосознания (которое он упрямо продолжает называть сознанием). И в этом – эмпирическое подтверждение тезиса «cogito ergo sum», который Декарт считал неопровержимой истиной. При нашем уточнении это значит, что никто не может отрицать происхождение своего самосознания из единого Сознания. Скептическое отношение к мистики и магии современного научного сообщества, которому нет дела до благочестия, заключается в том, что оно не считает парапсихологию предметом научного исследования. Мистическая территория Божьего самодержавия экспериментально не обнаруживается.

Иначе говоря, она не проявляет себя в локальной Вселенной, которая требует антропного наблюдателя, хотя сам антропный принцип подразумевает некое обобщенное Сознание. И тут самым подходящим в научном смысле местом этого нуминозного Я может быть нелокальный мир квантовой физики, который ограничивается неравенствами Белла. Экспериментально подтвержденный постулат нелокального мира гласит: частицы, взаимодействовавшие между собой когда-либо, сохраняют связь (нелокальную корреляцию) и впоследствии. А поскольку в сингулярности Большого взрыва все было единым, то в нашей Вселенной все может иметь мгновенную связь со всем (в вечном настоящем).

Один из сторонников сильного антропного принципа Дж. Уилер выдвинул концепцию «активного самосознания», которое может воздействовать на вероятностные события в квантовом мире, вынуждая волновую функцию коллапсировать, т.е. в конечном итоге воздействовать на Вселенную. О нелокальном мире мы поговорим в статьях о Времени и Панпсихизме, а пока ограничимся цитатой физика М. Менского об открытых системах: «Если измерение описывается в терминах открытой системы, то эта система может быть сколь угодно широкой, но вне ее должны оставаться какие-то степени свободы, в которых в той или иной форме записывается информация о результатах измерения. Эта оговорка характерна для квантового измерения и соответствует хорошо известному произволу в разделении всей Вселенной на измеряемую систему и прибор…Можно называть измеряемой системой все более и более широкую систему, но вне нее всегда следует оставлять нечто, несущее информацию о состоянии измеряемой системы. Поскольку сам наблюдатель, его мозг, механизмы памяти и т.д. обычно не рассматриваются в рамках физики, мы приходим к заключению, что все собственно физические вопросы можно сформулировать и решить в рамках теории открытых систем, опираясь на механизм декогеренции (спутанных состояний)».

Уилер хотел включить самосознание в систему, сделав его соучастником Вселенной в рамках физического исследования. Поставим вопрос несколько иначе. Насколько открытой системой является нуминозное Я? Может ли самосознание, ставя медитативные опыты внутри своего мозга, воздействовать на Сознание (психоокеан) хотя бы в границах собственных отношений с ним? В положительном ответе должны быть заинтересованы как мистики, так и маги, ведь если такое воздействие невозможно, то религиозная молитва и жертвоприношение являются совершенно бессмысленными даже в статусе благочестивой просьбы. Вопрос о том, может ли самосознание пойти еще дальше, вызвав по собственной воле «нелокальные корреляции» в другом мозге, относится уже к парапсихологии, которая настаивает именно на нефизической природе таких явлений. Понятно, что обычное воздействие одного самосознания на другое локально (и уже поэтому относится к области физики). Оно же является и предметом психологии, ибо наше общение есть вербальное воздействие друг на друга. Магия же настаивает на том, что способна навести порчу, минуя локальную Вселенную, как это происходит в нелокальных корреляциях пары частиц, где воздействие на состояние одной частицы меняет информацию о состоянии другой частицы (наводит порчу на нее).

Несомненно, познание по мере своего развития будет становиться все более «психофизическим» (гуманитарным), и ответы, возможно, самые неожиданные, на подобные вопросы будут найдены. Важно то, что этот гуманитарный путь может и должен быть антиклерикальным. Как уже говорилось, интуитивно человек и животное умнее своей фактической осведомленности благодаря оставшемуся в бессознательном нуминозному Я, и когда нам не хватает аналитических знаний, чтобы сформулировать свои догадки, извлеченные из неконтролируемого нами мозга, мы все становимся мистиками. В этом смысле мистицизм является следствием нашего исторического невежества, и поэтому, обращаясь в «глубь веков», всякий антропологический исследователь погружается в сгущающуюся атмосферу Тайны. Но мистицизм становится и орудием личного невежества. Знания – это всегда труд, а интуитивные догадки сами лезут из головы. Нужно лишь подкрепить их какими-нибудь внешними аргументами. Невежественная мистика и есть то, что называют «псевдонаукой».

Религиозный мистик П. Флоренский в сочинении «Наука как символическое описание» критиковал «материалистическую метафизику» (на примере эл-магнитной теории Максвелла) за то, что она стремится описывать явления природы в формулах, игнорируя божественное вмешательство (теодицею). В другой книге «Мнимости в геометрии» Флоренский считал опыт Майкельсона – Морли о неизменности скорости света доказательством неподвижности Земли, выступая против гелиоцентрической системы Коперника. Комментируя специальную теорию относительности, он настаивал, что за пределами скорости света начинается та самая мистическая территория Божьего самодержавия.

Почему бы и нет? Но если все возможно, то ничто невозможно. И прежде всего невозможна жизнь, ибо человеческое бытие есть цепь законов, т.е. множество ограничений мысленной всевозможности. Современная физика, ища эти ограничения, дает еще больше поводов для мистицизма в исследованиях парадокса Эйнштейна-Подольского-Розена. Эксперименты с так называемой «локальной скрытой переменной» (опыты Аспекта, Цайлингера и др.) указывают на все те же мгновенные (сверхсветовые) квантовые корреляции. Вероятно, этот нелокальный мир за пределами релятивистского мира, выбранного активным по Уилеру самосознанием, и есть нуминозное Сознание, которое уже не выбирается никаким самосознанием, но лежит в основании его. Однако выводить из нуминозного Я человеческого бога – значит возвращаться в Средневековье, обслуживая теократию.

Религия – это детство человечества, и, как всякое детство, – оно милое и жестокое, наивное и отвратительное. Если в Библии говорится, что Бог (нуминозное Я) создал человека по своему образу и подобию, то можно догадаться, что было на уме у того, кто писал эти священные строки. Он создавал бога по образу и подобию своему. Солипсическая логика подсказывала ему, что если бы Творец был чудовищем, то он и свое детище сделал бы чудовищем. Бог должен быть прекрасен человеческой красотой.

Зрелый антропологический и в этом смысле бесчеловечный взгляд говорит, что космологическое Сознание не может иметь какой-то изначальной формы (ср. безличностной Брахман, лишенных каких-либо качеств, или неуловимое Дао, которое в истиной своей сути не имеет даже имени). Если это нуминозное Я в какой-то иной галактике при других физических условиях эволюционно создало чудовищ, то можно быть уверенным, что в эстетике этих инопланетян бог тоже является таким же прекрасным чудовищем, как и они сами. Стоит ли говорить, что в восприятии этих существ уродами будем как раз мы? Какими омерзительными покажутся им наши Аполлон и Венера! Примитивный солипсический бог всегда подобен тому, кто его создал. В частности, именно поэтому христианская Дева Мария оказывается белой женщиной в Европе, смуглой – в Азии и черной – в Африке. На боге сказываются даже расовые признаки верующих.

Земные метаморфозы этого бога нам хорошо известны. Библейский бог, как и боги брахманов, тоже не свободен: он заключил с человеком договор, который не может нарушить. И вот уже Иов кричит на Всемогущего Творца, обвиняя его в недобросовестном исполнении своих обязательств. Проходит еще некоторое время, и Синедрион священников сосредотачивает в своих руках всю полноту земной власти: политику, законодательство, суд, финансы, администрирование, детородство и смерть. Он никому не позволяет отзываться дурно о себе и о приватизированном им боге, а самых непокорных распинает на крестах. Священнослужитель, по язвительному замечанию Ницше, сопровождает человека от первого его вздоха до последнего, вмешиваясь во все его дела и не давая шагу ступить без своего разрешения: «И с тех пор вся жизнь устраивается так, что нигде нельзя обойтись без жреца; во всех естественных событиях жизни – при рождении, браке, болезни, смерти, не говоря о «жертве» (трапезе), – является священный паразит, чтобы лишить всё это естественности и «освятить» их, выражаясь его языком».

Жреческий бог становится злом для простого человека, оправдывая явную несправедливость мира, которую он чувствует сердцем, но нуминозное Я, которое отзывается внутри его сердца этим самым протестом, остается прежним. Сознание не предавало его, и он не смог бы отречься от него при всем своем желании. И человек живет в этом странном ощущении раздвоенности между интимным и общественным, между подсознательным единым Я и жреческим единым Богом, которые как будто должны быть одним и тем же, но они все чаще не совпадают. Ситуация всегда парадоксальна: отрицающий жреческого Бога еретик, отступивший от ортодоксальной доктрины, делает это во имя истинного Бога. Так их уже двое? Разве может быть два нуминозных Я? Это – ненормальное для психики состояние, и профессионально точным оказывается диагноз Фрейда: «Религия есть общечеловеческий навязчивый невроз». Тем не менее этот психоаналитик, положивший в основу неврозов столкновение Либидо и Табу, так и не нашел лучшего кроме страха объяснения тотальности и устойчивости этого невроза.

Только отделив самосознание от Сознания, можно понять всю палитру этих чувств, которые приводят психику к религиозному неврозу. Этот Бог разрывается надвое между интимным и общественным, как завеса в Иерусалимском храме, и вместе с ним трещит по швам психика. Более прозорлив М. Штирнер: « За положением: «Бог сделался человеком» следует теперь другое: «Человек сделался Я». Это – человеческое я. Мы, однако, переворачиваем это и говорим: я не мог себя найти, пока искал себя как человека. Теперь же, когда я замечаю, что человек стремится стать Я и найти в себе плотскую сущность, я понимаю, что все-таки все сводится ко мне и что «человек» без меня – погиб». Самосознание хочет быть Единственным, оно желает слиться с Сознанием, стать Богом.

Мы уже говорили, что молитва и весь мистический опыт были бы невозможны, если бы человеческое мышление не было бы изначально диалогом самосознания, в котором один говорит, а другой слушает. Психофизиолог В. Слезин сообщает по этому поводу: «Известно, что при бодрствовании в мозгу преобладают быстрые ритмы биотоков, что наблюдается и при сновидениях во время так называемого быстрого сна. Однако наряду с быстрым есть еще и медленный сон, при котором преобладают медленные ритмы биотоков. Закон симметрии требует: раз существует "медленный сон", должно быть и "медленное бодрствование". И действительно, оно есть, - это молитва». Медитация инициирует так называемый дельта-ритм, который является врожденным для младенца (лишь позже у него появляются другие ритмы). Энцефалограммы показывают, что при чтении молитвы у подопытных появляется ритм мозга, как у новорожденных детей. А поскольку новорожденное самосознание ближе всех к Сознанию, от которого только что оторвалось, осознав Я как Оно в первом же акте своего потока интенций, то именно дельта-ритм можно считать входом в то поле, которое мистики называют «астралом».

Нейрофизиологическую функцию молитвы в йоге выполняют дыхательные упражнения. Естественное состояние верхних отделов мозга – воспринимать внешний мир. При этом дыхание не требует от нас внимания, как и прочие функции саморегуляции. Этот процесс происходит автоматически, не поднимаясь обычно на поверхность нашего восприятия. Сосредотачиваясь на этом процессе дыхания, самосознание, как и при молитве, отвлекается от внешнего мира и замедляет ритмы биотоков. Можно сказать, что дыхательными упражнениями, которые необходимы не только в медитативных целях, но и рекомендуются психологами в повседневности при чрезмерном волнении человека в тех или иных ситуациях, заставляют мозг отвлечься от внешней реальности и взглянуть на самого себя, на свои первичные, примитивные функции, с которых и начинается всякое самосознание. Устал от мира? Боишься предстать перед публикой? Смерть тревожит тебя? Это значит, что твое Оно отдалилось от нуминозного Я. Отвлекись от мира, забудь о других, не дорожи своим Оно, но сосредоточься на первичных функциях самосознания, – и ты приблизишься к единому Сознанию (Богу). Так должна звучать инструкция по аутотренингу.

Бытие человека неизбежно состоит из переплетения индивидуального и общественного, интимного и публичного. Самосознание подобно планетам бродит по орбитам вокруг своего центра притяжения – Сознания. Это стремление к центру в природе самосознания, ибо самым ничтожным человек ощущает себя на фоне всего человечества и Вселенной, а самым весомым он чувствует себя наедине с нуминозным Я, которое называет Богом. В этом смысл медитации. В этом полезность дыхательной гимнастики. В этом прелесть молитвы. Человеку хочется присвоить Бога себе, став той самой сомнамбулой, объевшейся нуминозного. Но, отдаляясь от центра, самосознание обнаруживает себя не единственным, а лишь одним из многих клонов. На орбите социума речь идет о сотнях и тысячах других таких особей, на орбите нации счет им идет на миллионы, а на орбите человечества – их уже миллиарды. Миллиарды, которые нивелируют личность до зомби, того самого зомби, остро и безусловно ощущающего свою индивидуальность. Тут-то и рождаются адлеровское «стремление к превосходству» и ницшеанская «воля к власти».

Все мы – зомби. Самосознания – лишь игрушки Сознания, бродящие по социальным орбитам вокруг своего божества. И жизнь человека – будто танец игрушки, ходящей из круга в круг под притяжением бессознательного, во власть которого она полностью отдается во сне. И так – изо дня в день, до тех пор пока «не уснет навечно». Эту силу можно было бы назвать нуминозной гравитацией. Бог никогда не уйдет из человеческого бытия, как никогда не исчезнет то, что люди называют гравитацией, которая правит Вселенной.

Проблема – не в Боге, проблема – в человеке. На разочаровании официальной религией, испорченной жрецами, человек, ища свободы от них, выстраивает свою реформацию веры, которая рано или поздно опять протухнет. Вновь и вновь появляются пророки, которые порывают с официальной религией, не отрекаясь от официального божества. Но в нем-то все и дело. История религии – это циклическая летопись, порочный круг. Лишь поэтому справедливой оказывается фраза К. Маркса: «Религия есть вздох угнетенной твари». При этом, как шутил кто-то, только по недоразумению Маркс похоронен в той части кладбища, которое отведено для атеистов. Ведь это был очередной пророк сакрального исторического божества под именем «Коммуна», избравшего для своего царства божьего пролетариат.

Нет ничего более возвышенного, удивительного и прекрасного, чем это панпсихическое Сознание, носителями которого являются все продукты эволюции в этой и любой другой Вселенной. Тот же Эйнштейн, чья теория стала предметом ожесточенных споров и мистических спекуляций, во многих статьях и письмах говорил, что религиозным по своей сути является чувство восхищения, которое охватывает и ребенка, смотрящего в бездонное ночное небо, и ученого, который обнаруживает в этом небе структурную гармонию, и что без этого чувства познание превращается в бездушный эмпиризм («uninspired empiricism»). По его мнению «науки, искусства и религии являются ветвями одного дерева». Действительно, нет ничего порочного в том, чтобы познать законы этого космологического Сознания, создавшего Вселенную как миф из ничего, из сингулярности, как нет ничего ужасного в том, что некоторые из живых существ хотят воспеть это нуминозное Я в виде божества. Но рано или поздно эти «божьи твари» создадут Безгрешную Религию и Священную Тайну, приватизировав Бога в теократическом режиме.

Бейтсон, рассуждая о природе человеческой Тайны, вспоминает Пифагора и его школу, в которой числу придавали сакральный смысл. Простым следствием из знаменитой теоремы Пифагора был вывод, что в гипотенузе треугольника может присутствовать квадратный корень из 2, который, как оказалось, не разлагается в простую гармонию чисел, но является иррациональной величиной. Тут следует учитывать, что для адептов этой школы такой вывод был такой же научной ересью, как и открытие впоследствии неевклидовой геометрии или квантовой нелокальности. «Это открытие было для пифагорейцев ударом в лоб, оно стало главной тайной (но почему тайной?), секретным догматом их веры, – говорит Бейтсон. – Их религия была основана на разрывности серии музыкальных гармоник, демонстрирующей, что прерывность была на самом деле реальной и твердо основывалась на жесткой дедукции. И вдруг они встали перед доказательством невозможности простой дедуктивной гармонии».

Спустя две с половиной тысячи лет, большая часть из которых были отданы цивилизацией под власть религии, Флоренский твердит: «Христианство есть и должно быть мистериальным». Это звучит как ответ на известный атеистический афоризм: «Религия есть и должна быть опиумом для народа», ведь в древнейших мистериях жрецы как раз использовали психоделические вещества, чтобы постичь, т.е. присвоить себе Бога. Значит ли это, что быть сомнамбулой, объевшейся нуминозного, - это хорошо?

Нечто подобное утверждал и Р. Вагнер, полагая, что музыка будущего должна быть мистериальной, а его оперы – это священнодействия, которым не место на театральной сцене среди «волн фривольности». По этой же причине Вагнер утверждал, что античная трагедия в своих исторических условиях была более мистериальной, чем храмовые культы греков. Он писал: «Как человек до тех пор не освободится, пока не примет радостно узы, соединяющие его с Природой, так и искусство не станет свободным, пока у него не исчезнут причины стыдиться связи с жизнью». Но разве у религии и музыки одни и те же цели? Тогда почему религия присваивает себе то, на что музыка никогда не претендовала, - на земную власть, на истину в последней инстанции, на контроль за обществом, на материальные атрибуты собственного существования? Ей следовало бы удовольствоваться сферой шоу-бизнеса. Но, называя себя домом Бога на земле, она не желает быть домом развлечений.

Недостатки и достоинства такого земного божества всегда равны недостаткам и достоинствам верующего. Этот Господь оказывается так же невежественен, фальшив и вульгарен, как и его слуга. Ведь человек вовсе не стремится оторваться от земли и перерасти себя, свое человеческое, чтобы достичь высшего Я. Нет, он тащит своего бога с небес к себе на землю, делая его свидетелем своих преступлений и соучастником своих свар. Религия есть самое естественное для самосознания чувство, и у него самые мерзкие последствия. В Коране сказано: «И сражайтесь с ними, пока не будет вам больше искушения, а вся религия будет принадлежать Аллаху» (2,189). Две армии стоят на поле и обе истребляют друг друга во имя одного и тоже бога, производя отвратительную психологическую подмену нуминозного Я собственным «я». В сущности, все войны, которые ведет человек против других людей, будь то иноземцы, иноверцы, классовые враги, деловые конкуренты, соседи или собственные родственники, он ведет во имя своего божества, с которым они всегда оказываются заодно.

Невозможно сражаться за Сознание, бессмысленно преследовать на нуминозное Я. Фраза «Все вы – дети Божьи» допускает, что некоторые из этих детей могут быть несносными существами: эгоистичными, жестокими, подлыми, но она исключает порядок, при котором у этих маленьких негодяев появляется повод возводить свои комплексы в ранг борьбы за святыню. Дурно преследовать человека во имя самого себя, но хорошо и даже благородно преследовать его во имя святыни: бога, закона, государства, нации, политической идеи. Забивая собрата по Сознанию до смерти, можно придать этому акту статус благочестия. Самые ловкие в этом мире так и поступают. Только простодушный дурак убивает ближнего во имя самого себя и тут же попадает под священнодействующий суд, где его, возможно, казнят во имя государства. Умные приговаривают неугодного к смерти во имя святыни. Жреческий Бог и Государство становятся братьями, и обыватель уже сам не знает, где кончается один, и начинается другой. Но все чаще он чувствует, что эти братья-доскуры, Религия и Власть, не имеют отношения к нуминозному Я, которое он ощущает внутри себя, но которое не может поймать, оказываясь всегда в зазеркалье этого панпсихического Сознания.

Тайна, которая становится сутью религии и мистики, пронизывает все оккультные и эзотерические учения древности. Вот показательный отрывок из гностического трактата «Пистис София»: «Не было бы ничего более важного, чем эти Тайны, если бы не Тайна Семи Голосов и их Сорока девяти Сил и Исчислений, и никакое из имен не превосходит это Имя всех их, в котором есть все Имена, все Света и все Силы. Таким образом, если тот, кто покинет свое тело Гиль, знает это Имя, то ни Дым, ни Власть, ни Правитель Сферы Судьбы, ни Ангел, ни Архангел, ни Сила, не смогут воспрепятствовать этой Душе; более того, если оставляя Мир некий человек скажет это Имя Огню, он будет должен погаснуть, и Туман рассеется».

Во все времена своего существования религия утверждала, что просветление (благодать) не есть синоним просвещения, но оно приходит к человеку в результате медитативного состояния, именуемого верой. В Эдемском саду ему было запрещено есть с древа познания. Лишь эдемское невежество есть благо. В схоластике Фомы Аквинского знание должно полностью завершаться в вере. И даже знаменитый протестант Лютер, вступивший в конфликт с Ватиканом, твердил: «В лице разума религия имеет самого страшного врага; он никогда не помогает нам в духовных вопросах, но гораздо чаще борется с божественным Словом, обращая презрительный взгляд на все исходящее от Создателя». Откуда столько ненависти к разуму, ведь Высший Разум и есть Бог, создавший Вселенную с ее законами?

Лишь защитными функциями психики можно объяснить странную склонность человека противится раскрытию той или иной сакральной Тайны. Как привык он носить одежду, скрывая свое тело, которое есть запретный плод его желаний (и поэтому даже порнография несет в себе что-то эзотерическое, и ведьма сакральна своей наготой), точно так же он сопротивляется разоблачению свой души. Человек не желает менять мистическое очарование своего невежества на ясное знание. Возможно, он боится в этом знании о себе обнаружить дьявола? Юнг по этому поводу говорит: «Книга Бытия изображает осознавание как нарушение табу, словно посредством познания нагло перешагивается некая сакральная граница. Я думаю, Бытие право, поскольку каждый шаг к большему сознанию - своего рода прометеевский грех: познанием в определенной мере совершается похищение огня у богов, то есть нечто, что прежде было собственностью бессознательных сил, вырывается теперь из этой природной взаимосвязи и подпадает под произвол сознания». В нашей терминологии это значит, что «прометеевским грехом» является любая попытка самосознания проникнуть на мистическую территорию панпсихического Сознания, составляющего для личности нуминозное Я.

Признавая, что самосознание является высшим предикатом Сознания, мы принимаем определенную лингвистическую модель, которые позволяют нам отныне отделять истинные высказывания от ложных в области философии сознания, психологии, религии и космологии. Такие высказывания можно доказывать как математические теоремы.

Т е з и с 1. Мир (Вселенная) без Бога (Сознания) невозможен.

Этот тезис подразумевает все тот же антропный принцип, который можно сформулировать так: Сознанию (Я) необходим свидетель, поскольку без самосознания Вселенная (и Бог) не существуют в антропном смысле. В человеке Бог (нуминозное Я) познает самого себя. Именно Оно осуществляет Я, беря его в кавычки самовосприятия м тем самым сужая каждый раз до отдельного самосознания.

«Я» = Оно

Назовем это уравнение «формулой рождения». Без Я нет Оно, а в этом случае, по Пуанкаре, нет мозга, в котором решался бы вопрос о существовании чего-либо, включая Сознание и Вселенную. Поскольку Я в принципе неуловимо и самосознание в интроспекции всегда обнаруживает себя как постороннего, как Оно, то Я можно приравнять к ничто, т.е. к нулю. Однако воспринятое ничто уже есть нечто, и в этом смысле захваченный гуссерлевской интенцией в скобки феноменологический нуль оказывается единицей:

{0} = 1

Именно поэтому, кстати сказать, в замечательной интуитивной догадке Лао-Цзы сказано, что истинное ничто – Дао неуловимо самосознанием в его нейролингвистической реальности – в Логосе-Майе. Мозг всегда имеет нечто. Пустота самосознания, т.е. остановка потока его феноменов (дхарм), к которой стремится дзен-буддист, и есть смерть (нирвана).

А теперь рассмотрим такое заявление:

Т е з и с 2. Человек без Бога мертв.

Это высказывание традиционно принимается за правильное как в буквальном прочтении (душу делает живой Бог), так и в аллегорическом смысле (без Бога человек духовно мертв). Но этот постулат является совершенно ложным. Действительно, душа создает себя из Духа, пребывая в непрерывном его присвоении, но именно умерший человек (самосознание) – и есть Бог (Сознание), поскольку аннигиляция Оно есть возвращение к нуминозному Я:

Оно – Оно = Я или 1 – 1 = 0

Назовем это уравнение «формулой смерти». Впрочем, его можно назвать и «формулой бессмертия». Все зависит от того, кого считать настоящим – Я или Оно, Сознание или его свидетеля – самосознание. Древние учения – буддизм, даосизм и гностицизм считают настоящим именно первое (Брахман, Дао, София).

Мистика зеркал, Всевидящее Око и ритуальный Хоровод

Глаза повертываются во мраке

Зрачками внутрь и смотрят в глубину.

Р.М. Рильке

Цитата из стихотворения Рильке «Морг», вынесенная в эпиграф этой статьи, подразумевает абсолютно неосуществимую идею с точки зрения наших знаний об анатомии глаза, который привязан к черепу мышцами, а к мозгу – зрительным нервом. Казалась ли эта идея такой же невозможной для древнего человека? Нам нетрудно понять ход мистических рассуждений такого человека. Глаза, развернувшиеся внутрь черепа, должны увидеть то, что находится внутри него. Что же это? И тут представления древнего человека и наши современные в целом совпадают: такие глаза должны увидеть вместилище души. По крайней мере, Рильке эксплуатирует именно эту идею: умершие больше не видят наш мир, они видят мир потусторонний. Именно поэтому с древних времен принято прикрывать глаза покойников: собственными веками, монетами, маской, вуалью. Таким же древним ритуалом является завешивание зеркал в доме, где находится умерший. Зеркала оказываются еще одним источником потустороннего для человека.

Существует целая дюжина эзотерических знаков, которые с древности были распространены по всему миру среди самых разных человеческих культур. Они начинаются с простых геометрических фигур: круг, квадрат, треугольник, крест. Все они интуитивно близки нам. А далее идут более сложные фигуры: круг становится змеей, треугольник – иерархической пирамидой и т.д. Все эти фигуры содержат в себе какую-то интуитивную эстетику, которая не ограничивается геометрической пропорциональностью их форм. Даже совершенно трезвому в метафизическом смысле взгляду индийские мандалы доставляют удовольствие своей красочной гармоничностью.

Принято считать, что изображение змеи, кусающей свой хвост, пришло к нам из Древнего Египта.

Этот символ вечности принято называть «уроборус» (др.-греч. οὐροβόρος, букв. «пожирающий хвост»). По другой версии это – «абра-кад-абра» или «одно-в-одном». Она служит символом девиза: «Познай самого себя». Но для змеи (и всех нас) желание поглотить самую себя – бессмысленное занятие. В буддизме утверждается, что только в состоянии отказа от самосознания, в его остановке, именуемой нирваной, можно вернуться в нуминозное Я. Только смерть освобождает нас от самих себя. Душа, будь она бессмертной, никогда не расстанется с собою и не обретет свободу. И тогда змее, кусающей свой хвост, никогда не разомкнуть это колесо сансары.

На протяжении всей этой книги мы часто будем обращаться к индийской философии, и поэтому нам следует сразу оговорить детали нашего словоупотребления. Авторитет Вед и священных текстов индуизма и буддизма имеет для нас значение лишь в той мере, в какой они отражают интуитивное знание человека. Однако поразительная порою глубина человеческой интуиции, которая полностью относится к правополушарному образному мышлению, является по природе своей синкретической, смешанной, она порождает неотчетливые понятия, и вызывает, как следствие, невразумительную терминологию и неоправданную синонимию, когда разные слова при тщательном анализе отсылают к одному и тому феномену. Поэтому я будут трактовать основные понятия индуизма и буддизма без педантизма, но исходя из стремления к ясной, отчетливой логике. В таком подходе упрощение неизбежно и должно даже приветствоваться (конечно, не в ущерб смыслу).

Будем идентифицировать самосознание (Оно) с индуистским личностным атманом, он же – джива, он же – пуруша (который в Аюрведе подразумевает комплекс психических особенностей индивида). В свою очередь атман (душа) лингвистически созвучен Атману (санскр. आत्मन् «самость, дух», высшее «Я»), который по смыслу индуистских текстов есть Дух космогонического Брахмана (санскр. ब्रह्मन् от बृह्, brh, «расти, нарастать» и मन्, man, «отражать, мыслить»). Впоследствии тождество Атмана и Брахмана стало принципиальным в Веданте. В учении Гаутамы душа, представленная потоком дхарм, как законченная сущность отвергается, поскольку находится в состоянии бесконечного становления. Ближе всего к этому статусу оказывается анитья (санскр. अनित्य, anitya), составляющая наряду с дукхой и анатманом три признака существования. Анитья в буддизме проявляется как процесс роста и старения личности (и продолжается в череде ее перерождений).

Т.о. в нашей терминологии анитья есть поток самосознания. Тождество Атмана и Брахмана становится для нас вопросом простой синонимии, но анитья (душа) больше не является уменьшенной копией большого Атмана (а вместе с ним и Брахмана). Примем по определению, что Брахман (Атман) есть Сознание (нуминозное Я), а анитья – это самосознание (индивидуальное Оно). Его дхармы есть ничто иное как феномены этого самосознания – акты восприятия и мышления, для которых в современной психологии и философии накопилось множество имен: акт, перцепция, интенция, гештальт, паттерн и т.д.

«Если я могу закрыть глаза и дать им немного отдохнуть, то я не в состоянии отрешиться от того, что я нахожусь в своем теле или что я тот же человек, которым был десять секунд или десять лет назад. Мне никуда от этого не деться, т.е. механизм самовосприятия функционирует непрерывно», – комментирует нейробиолог У. Сили. Иначе говоря, естественное состояние самосознания есть состояние непрерывного возврата к себе, т.е. состояние змеи-абракадабры, а нирвана как остановка потока самосознания – это растворение Оно в Я, аннигиляция анитьи в Брахмане. Змея должна перестать есть себя. Познание самого себя – процесс потенциально бесконечный. Именно таков смысл колеса бытия - сансары, которую будда (самосознание) разрывает нирваной, безвозвратно исчезая при этом в панпсихическом Сознании.

Древние египтяне часто рисовали над змеей-абракадаброй Всевидящее Око, которое зрит на мир изнутри нас. Это око видит все, но оно не видит себя. Потому что оно и есть нуминозное Я. Об этом едином Я так говорится в Катха-Упанишаде (1 ,2, 7-12-18): «Это Я, о котором не удается даже услышать многим, которое многие не понимают, даже слушая, – объясняющий удивителен и принимающий удивителен, удивителен тот, кто знает, по наставлению сведущего… Разумный человек оставляет веселье и скорбь, развивая сосредоточение ума на Я, медитируя тем самым на древнее Божество – непостижимое, недоступное, расположенное в разуме и находящееся посреди страдания… Всеведущее Я не рождается и не умирает. Оно не возникло из чего-то, ничто не возникало из Него. Оно нерожденное, вечное, неразрушимое, древнее. Оно не повреждено, даже когда убито тело. Если убивающий думает о Нем словами убийства, и если убиваемый думает о Нем, как об убиваемом, оба они не знают. Оно не убивает и не убиваемо. Я, которое тоньше тонкого и больше великого, помещено в сердце каждого живого создания. Не имеющий желаний человек, благодаря безмятежности органов, видит эту славу Я, и свободен от скорби».

Всевидящее Око есть очи Творца. Разве библейский бог создает мир руками, будто жалкий ремесленник? Он создает его взглядом своего Ума. «И увидел Бог, что это хорошо», - сказано в книге Бытия. Увидеть мир – значит создать его как физический Замысел. Но затем, когда мир уже сотворен в очах Творца, нуминозное Я хочет увидеть себя в этом мире. Ведь воссесть на престол в этой нейролингвистической реальности, сотворенной Словом (Логосом), – значит увидеть самого себя на этом престоле. Это – акт самоутверждения всякого царя. Однако, обратившись на себя, Око перестает быть Сознанием и становится самосознанием – одним из нас, той самой змеей, кусающей свой хвост. В этой эзотерике заключена совершенно прозрачная логика.

Комментарий мы найдем в теории множеств, созданной Г. Кантором. В этой базовой для всей математики теории никакое множество не может быть элементом самого себя. Это условие основано на нашем всеобщем убеждении, озвученном еще в древности: целое не может быть частью самого себя. Иначе говоря, всякая вещь необходимо равна себе самой: А = А. И невозможно такое, чтобы какая-либо вещь была меньше себя6 А < А. В противном случае однозначность мира полностью разрушается и становится невозможным утверждать что-то определенное об этом мире в рамках нашей логики. Ведь если целое может быть частью себя, то как часть оно опять должно быть частью себя. И тогда речь уже идет о бесконечной последовательности вложений вещи в самую себя, у которой нет ни начала, ни конца:

…< A < A < A < …

Подобное можно увидеть на коробке с кукурузными хлопьями, где изображен мальчик, держащих в руках эту самую коробку. Понятно, что на той коробке опять должна поместиться меньшая коробка, а в ней – еще меньшая и т.д. Но в реальности такого не бывает. Таким образом, формальное правило, согласно которому никакое множество не может принадлежать самому себе, является фундаментальным условием для нашего мышления и тождественному ему мира. Это – важно, ибо речь идет не только о каком-то абстрактном изыске, но и о принципах нашего разума. Именно поэтому таким значительным оказывается то, что в теории множеств Кантора вскоре был обнаружен очевидный парадокс. Поскольку математика , как и библейский мир, творится словом, а множество – это лингвистический объект, который полностью задается неким формальным свойством, то его можно определить любым мысленным предикатом (быть числом, быть функцией, быть человеком, быть мальчиком, купающим красного коня и т.п.).

Итак, пусть М есть по определению множество всех множеств, которые не являются элементами самих себя. То есть М – это собрание всех «правильных» множеств. Является ли оно само правильным? Если М – правильное множество, но оно не должно быть элементом самого себя. Но тогда оно является элементом М по его определению, т.е. принадлежит себе. Это – несообразно. Следовательно, М не может быть правильным множеством, а значит не может входить в собрание М, т.е. быть элементом самого себя, но тогда оно есть правильное множество. Опять несообразность.

Легко видеть, что этот парадокс замыкается на себя точно так же как змея-абракадабра. Б. Рассел переложил его в популярную версию. Пусть имеется цирюльник, который может брить тех и только тех людей, которые не бреются сами. Может ли этот цирюльник брить самого себя? Если – да, но он не должен это делать. Если – нет, то его статус позволяет ему брить себя. В этом и заключается парадокс нашего языка, которым мы осмысляем, воспринимаем, видим этот Мир-Логос (антропную Вселенную).

Мы все находимся в состоянии этого цирюльника. Мы воспринимаем других людей как посторонних, а затем мы обращаемся на себя и видим еще одного постороннего. Только благодаря этому мы оказываемся способны к нравственной и вообще рациональной оценке собственных поступков. Если бы мы не находились в состоянии непрерывного осознавания себя, мы вообще ничего про себя не знали бы. Очевидно, червь, самосознание которого достигло лишь каких-то зачаточных форм, не способен к достаточному самоотчуждению, чтобы дать себе моральную самооценку. У червя не бывает неврозов и мук совести. А рационализм ему заменяют инстинкты и рефлексы, которые в нас подавляются развитым самосознанием. Червь не знает себя. Будь он при этом хищником, то он мог бы начать есть себя, не делая различия между собой и окружающей средой. Явления такого самоедства нам известны из мира насекомых, когда, например, саранча, движимая инстинктом голода, рефлекторно отгрызает собственные лапы. Все это значит, что не только наша способность к нравственной самооценке, но и наша способность заботиться о себе, уберегая от всех опасностей и совершенствуя свое бытие, полностью заключена в нашем самосознании. Мы – множества, которые не принадлежат самим себе. Кому же мы принадлежим?

Вернемся к парадоксу Рассела и заменим в нем цирюльника на наблюдателя. Пусть имеется наблюдатель, который видит всех, кто не видит самого себя. Тогда он видит всех слепых. Но он не должен видеть самого себя. При этом он не может быть слепым, ибо тогда он вообще ничего не видел бы. Парадокс решается потрясающим образом. В мире, где все слепы, этот Великий Зрячий должен быть невидимкой. А теперь допустим, что все слепые прозрели и стали такими, как мы. Тут-то и начинается древнейшая мистика зеркал. Мы смотрим в зеркало и видим самих себя. Это – абракадабра. Одно-в-одном. Вещь-в-себе. Змея, кусающая свой хвост. Но в зеркале мы видим не нуминозное Я. Мы видим Оно, одно из многих существ, которые окружают нас повсюду. Великий Зрячий остался невидимкой. А перед нами предстает лишь ущербный образ души – осколка Духа. Наше зеркало лжет нам. Лгут все зеркала! Они не показывают нам Я, они показывают нам постороннего. По утрам мы причесываем это Оно, бреем его или наносим макияж. Истинное Я не способно брить себя. Истинное Я не может увидеть себя.

Истинное Я не знает себя. Удивительно то, что даже философы и психологи, профессионально занимающиеся тем, что они называют «сознанием» или «душой», не обнаружили этот логический факт, который озвучивался еще в древних текстах. Эту догадку можно, например, найти в Брихадараньяка-упанишаде (4.5.15), где говорится о процессе, который в наших терминах можно назвать аннигиляцией самосознания в Сознании: «Но когда все для него (самосознания) стало Атманом (Сознанием), то как и кого сможет он видеть, то как и кого сможет он обонять, то как и кого сможет он вкушать, то как и кому сможет он говорить, то как и кого сможет он слышать, то как и о ком сможет он мыслить, то как и кого сможет он касаться, то как и кого сможет он познавать? Как сможет он познать того, благодаря кому он познает все это? Он, этот Атман (Я) есть „Не это и не то“. Он непостижим, ибо не постигается, неразрушим, ибо не разрушается, не прикрепляем, ибо не прикрепляется, не связан, не колеблется, не терпит зла».

Разве не очевидно, что истинное Я в первую очередь не может видеть, обонять, вкушать, говорить, слышать, мыслить, касаться, познавать самого себя? Ведь все эти психические акты превращают Я в Оно и становятся атрибутами самосознания. Только узнав себя, можно видеть, обонять, слышать и касаться себя. Более того. Только узнав самого себя, можно воспринять и нечто отдельное от себя. Лишь услышав себя, можно услышать другого. До той поры Я есть Все. Именно таково состояние младенца. Для новорожденного весь мир есть Я. Он не только не знает других в этом мире, он еще не узнал себя. Ему неизвестно, что у него есть душа. Лишь затем он совершает акт cogito, становясь свидетелем собственного существования. Свои руки и тело он узнает еще позже и сохранит это любопытство к себе в детстве (которое по Фрейду является первичными либидозными проявлениями в форме сексуального нарциссизма). А еще чуть позже он узнает в зеркале свое лицо и свои глаза, устремленные на самого себя.

Кем-то замечено, что двое перед зеркалом не в состоянии сохранить невозмутимость, ибо ощущают некую нелепость и комичность этой раздвоенности. Как уже говорилось, самосознание находится в непрерывном присвоении себе нуминозного Я. У панпсихического Сознания не может быть органов восприятия, и оно смотрит на мир глазами самосознания. Новорожденное в солипсическом тезисе самосознание чувствует себя «очами Божьими». Именно так смотрит младенец на мир, познавая его как свое продолжение, и эта младенческое ощущение собственной трансцендентности остается с человеком на всю жизнь. Ему давно уже известно, что он – лишь один из многих в этом мире, но предощущение единственности сохраняется. Зеркало не показывает ему Я. Оно показывает постороннего, который, тем не менее, есть носитель Сознания. Двое в зеркале вызывают чувство абсурда, ибо не может быть двух Я (двух Богов). Зеркало опять лжет. В этом его дьявольская суть, ибо «дьявол» в первоначальной этимологии означает «лжец». В христианской традиции зеркало становится анти-иконой, которой нет места в храме. Принято считать, что заповедь «Не сотвори себе кумира», категорически запрещающая в иудаизме (и исламе) изображения бога, связана с борьбой против идолов, но в ней содержится также интуитивная догадка, что нуминозное Я невозможно увидеть.

Все живые существа являются носителями Сознания, но лишь человек (и отчасти высшие приматы, дельфины и слоны) эволюционно достиг наиболее отчетливого самосознания. Кошка видит в зеркале лишь другую кошку. Именно поэтому кошка не способна даже осмыслить суицид. Человек способен брить себя. Человек способен и убить себя. Ему ведома его смертность. Он не постиг эту Тайну, но, что оказывается самым главным, он постиг существование этой Тайны, которая кошке безразлична. Зеркало – это самый точный тест на наличие развитого самосознания у существа, узнающего себя в зеркале. Если мы создадим искусственный интеллект и станем утверждать, что он равен нам, то он будет должен пройти простейший для нас тест: узнать себя в зеркале. И для этого ему будет не достаточно иметь видеокамеры и сложные математические программы для распознавания объектов, ибо он не просто должен идентифицировать этот объект, но и узнать в нем самого себя. Все следствия этого узнавания и отличают человека от животного состояния психики: осознание своей смертности, контроль собственного мышления, продуктами которого становятся логика, художественное творчество, социализация, нравственность, религиозность, мистицизм и, наконец, способность к суициду и психозу. Словом, все, что делает человека человеком. Кошка не способна на все это, даже если будет установлено, что ее мозг функционально равен человеческому. Все дело в зеркале. Там – парадокс самосознания.

Самосознание отчужденно от Сознания. Другими словами, Оно есть отрицание нуминозного Я. Смысл всех философских учений, призывающих человека к опрощению, к атараксии, к дзен, заключается именно в этом: в отрицании отрицания. Если самосознание отрицает Сознание, то отрицание самосознания возвращает нас к Сознанию. Быть кошкой проще, чем быть человеком. Быть червем проще, чем быть кошкой. Быть камнем проще, чем быть червем. Двигаясь вниз по эволюционной лестнице, мы возвращаемся не к мертвой материи, мы возвращаемся к анимистическому Сознанию, от которого оторвались дальше всех живых тварей. Мы утратили связь с нуминозным Я, которое позволяет птицам, рыбам и насекомым мигрировать по этому миру без всяких карт, компасов и навигаторов. Как бессмысленная лосось идет на нерест в место своего рождения? Как неразумная пчела находит свой улей? Нам это уже недоступно. Да что пчела! Как цветы на растении оказываются именно того цвета, к которому восприимчив местный вид пчел? И откуда у этих пчел «предпочтения»?

Эволюционная лестница удаляет нас от Сознания. Нам дана большая самостоятельность, чем кому-либо, но эта же зрелость ослабляет наши «родительские связи» с Я. Однако наше самосознание хранит догадку о Великом Зрячем, о едином для всех Сознании – невидимке. В теоретико-множественной терминологии, все души являются элементами этого Духа, но сам Дух не является элементом самого себя. Местом его обитания считают Зазеркалье. В нашей видимой реальности зеркало оказывается самым наглядным примером границ нашего самосознания, внутри которого мы находимся, не имея возможности выйти из него, как из дома. Где же находится это Зазеркалье? Мы не погрешим против истины, если позволим себе такую метафору: Зазеркалье находится за глобальным горизонтом Вселенной, позади сингулярности Большого взрыва. В понятиях современной физики это есть физический вакуум в недостижимом для нас нелокальном мире. И нуминозное Я в каждом из нас наблюдает за своим пространственно-временным творением.

Мы чувствуем это на интуитивном уровне: кто-то присутствует внутри нас, кто-то рассказывает нам наши сны и подсказывает гениальные идеи. Именно поэтому мы убеждены, что не можем умереть «до конца». Кто-то останется. И этот кто-то объединяет нас всех. Иногда мы лениво скользим взглядом по пейзажу вокруг себя, по груде камней и растений, и для нас это лишь причудливый узор из линий и цветов. Но вдруг за замечаем (или нам кажется, что мы замечаем) чьи-то глаза в этом узоре и мгновенно узнаем в них живую душу. Почему в мире живых так много значит взгляд? Одно живое существо (не обязательно – человек) смотрит на другое, и между ними устанавливается интимная связь, которая порою признается самими участниками этой сцены недопустимой. Вот почему иногда оказывается так важно взглянуть другому человеку в глаза! Вот почему иногда необходимо отвести от него взгляд. Ребенку говорят: «Прячься!» - и он закрывает глаза. Этот маленький будда, убежденный в иллюзорности мира, полагает, что если он не видит мир, то и мир не может видеть его. С опытом мы понимаем, что этого недостаточно. Но и в зрелом возрасте, отводя взгляд от чего-то ужасного, мы прячемся… Как будто нам есть куда спрятаться от самих себя?

Это интуитивное ощущение все народы с древности выражают во Всевидящем Оке, символизирующем Всезнание, а значит – Всемогущество и Вездесущность. У древних египтян это Око - Глаз Гора, всевидящий разум. У индусов третий глаз Шивы (жемчужина в середине лба) представляет собой духовное сознание, трансцендентную мудрость. У буддистов третий глаз Будды, - это духовное состояние человека, который постиг присутствие в себе Брахмана-Сознания и готов раствориться в нем. В иранской мифологии Добрый Пастырь Йима обладает солнечным глазом и секретом бессмертия. В шумерской мифологии глаз олицетворяет Владыку Мира Энки, хранителя Знания и Вечности. У американских индейцев глаз Великого Духа видит все. В христианстве Всевидящее Око вписано в треугольник – символ Троицы. В масонской символике этот треугольник принимает форму строительного циркуля или пирамиды. К настоящему времени эта пирамида с Всевидящим Оком попала на американские денежные купюры.

Знаменитый китайский знак Инь-Ян является еще одним интуитивным выражением змеи-абракадабры. Инь (голова) и Ян (хвост), замкнувшись в круге, символизируют диалектику Единого. Оно уже не есть Дао, как говорит Лао-Цзы, но это Единое вышло именно таким дуалистическим образом из внеязыкового Дао, которое находится вне человеческого дуализма, по ту сторону Инь и Ян (добра и зла). В частности, это значит, что доктрина греха неведома Сознанию. И нам нет смысла оценивать его как милосердное или жестокое. Род приходит, и род уходит. И нет в этом злого умысла.

Итак, Всевидящее Око – Сознание хранит в себе парадоксальность, порожденную змеей-самосознанием, обращенным на самого себя. Это Я видит все. Но не себя. Когда Я смотрит на себя, оно оказывается одним из нас. У этого Великого Зрячего миллиарды глаз. Но то, что можно назвать Богом, нельзя назвать даже Богом. И речь тут идет вовсе не о религиозном табу, как, например, в иудаизме, где нельзя произносить имя «Яхве» (так называемый «Тетраграмматон» JHVH). Речь идет о запрете, который налагает на нас наша собственная суть, наш Язык, логика этого мира. Змея, конечно, может попробовать себя съесть, но у нее это не получится. Табу на доступ к нуминозному Я заложен в природе нашего самосознания. Этот Брахман находится в коллективном бессознательном Юнга как Numinosum, он рационально недоступен. Увидеть Бога – значит всего лишь увидеть себя. Человек – это Бог в зеркале. Но лгут все зеркала.

Повторим еще раз. То, что мы в просторечии называем сознанием, есть самосознание. Об истинном Сознании мы не в силах говорить. Это Сознание есть «невидимка» для нашего ума и языка. Все мы индивидуальные авторские версии одного нуминозного Я.

Уже сложив этот рисунок, я (т.е. мое Оно) вдруг заметил, что такая диаграмма вызывает определенную танцевальную ассоциацию, а именно – напоминает хоровод. И тогда совершенно естественным для меня стал выглядеть тот антропологический факт, что в древнейших мистериях всех народов и культур присутствовал именно племенной хоровод, а не кастовая иерархия жрецов, выстраивающих из самих себя пирамиду. Очевидно, именно так зарождалась религия. На заре богов свои первые ритуалы пещерные люди проводили, выстраиваясь вокруг костра, камня или убитой жертвы, совершая таким образом перенос невидимого Сознания на тотем. Вот, например, описание богослужения из Библии: «И весь народ вынул золотые серьги из ушей своих, и принесли к Аарону. Он взял их из рук их и сделал из них литого тельца, обработав его резцом. И сказали они: вот бог твой, Израиль, который вывел тебя из земли Египетской! Увидев сие, Аарон поставил перед ним жертвенник, и провозгласил Аарон: завтра праздник господу. На другой день они встали рано, и принесли всесожжения, и привели жертвы мирные: и сел народ есть и пить, а после встал играть» (Исход, 32). Можно не сомневаться, что эти игры были хороводом. Образуя танцевальный круг, племена по всей земле выражали свой восторг и благоговение перед тем Единым, которое их объединяет. Этот архаический праздник жив и поныне.

Поскольку эта статья посвящена символическим фигурам, то, пожалуй, стоит упомянуть еще одну из них, несущую с древности, как и все остальные, сакральный, эзотерический смысл, а именно – спираль. Абстракциями всех таких фигур является геометрия, которая также несет на себе некий флер мистичности для нашей психологии. Если ритуальный хоровод имеет свой образ в геометрической окружности, то именно круг многие умы, например, Пифагор, называли идеальной формой. Как в окружности все точки равноудалены от центра, так и в демократическом хороводе все члены равны перед нуминозным Я (или тем, что его заменяет: тотем, кострище, жертва). Жрец или каста жрецов возникали в таких первобытных мистериях из простой практической необходимости: кто-то должен был вести ритуал. Однако со временем, как уже говорилось на примере цикла Брахман, жрецы неизбежно начинали подменять собою сначала сам тотем, а затем уже и нуминозное Я, предписывая себе статус богов. Так создавалась пирамида, а прежний демократический хоровод превращался в иерархическую спираль, где находящиеся на периферии получали статус непосвященных или вовсе изгоев, а в самом начале этого изуродованного круга у центра, символизирующего нуминозное Я, оказывались избранные. Это стремление к центру, как уже было сказано, для самосознания подобно силе притяжения.

Истинно, все люди – лишь игрушки Сознания, собравшиеся в хоровод вокруг своего божества. Этот хоровод географически, исторически и социально распадается на собственные национальные, религиозные, классовые, кастовые, культурные, семейные, корпоративные, клубные и прочие концентрические круги, каждый из которых закручивается в собственную спираль, возглавляемую национальным лидером, верховным жрецом, королем, президентом, министром, боссом, отцом... Они возникают и лопаются как мыльные пузыри. И жизнь человека – будто танец игрушки, которая ходит из круга в круг под Всевидящим Оком Невидимки.